Paper Flowers for the God of Gods

— Я убил его, — выдохнул Се Лянь. Хуа Чен, в сущности, не нуждался в дыхании, но в этот миг ему показалось, что из лёгких вышел весь воздух. — Нет… нет, геге, это не так… — Так, — тело Се Ляня сотрясала дрожь. — Он бы не умер, если бы не я. Хуа Чен будто окаменел. Так вот, о чём всегда думал Се Лянь в глубине души? — Сань Лан… Я говорил тебе, что выбрал заточение вместо полного изгнания, чтобы иметь возможность защищать его, — голос Се Ляня срывался, прерывался на всхлипы. — Но я не сказал тебе, какой ценой. Чтобы пережить процесс наложения двух проклятых канг, мне нужна была вера моих последователей. Я должен был выжить… и он помогал мне. До самого конца. А потом… — слёзы залили его лицо, — он умер во время испытания. — Для бога твоего уровня этот процесс будет мучительным, — предупредил Цзунь У. — У тебя нет таких глубоких духовных резервов, как у богов войны или повелителей стихий. Возможно, тебе придётся опереться на молитвы и преданность твоих последователей. Канги требуют дополнительной энергии, чтобы закрепиться. Се Лянь кивнул. Он думал, что готов. Но в тот миг, когда обе канги сомкнулись на его теле, он ощутил ослепляющую, нестерпимую боль, пронзившую его, будто тысячи клинков пронзают его плоть вновь и вновь, без пощады, без конца. Он чувствовал, как сила вытекает из него, уходит всё быстрее, словно кто-то пытался вырвать из него саму сущность, душу. Боль была такой сильной, что он перестал слышать собственный крик. Инстинктивно, на грани сознания, он потянулся к своим последователям, к храмам, зовя на помощь, умоляя о молитвах, о вере, о поддержке. «Больно! Больно! Помогите! Прошу, помогите, мне больно!» Но кто обратит внимание на Бога Цветов, пока не случится великий праздник? Вера в него была настолько фоновой, незначительной, что его отчаянный крик едва ли доходил до кого-то. «Мой бог? Что случилось? О нет… Что я могу сделать?!» Только он услышал. Его любимый последователь. Тот, кто никогда не подвёл бы Се Ляня. — Прошу, помоги мне! — он уже не контролировал слова. — Мне нужны молитвы, мне нужна вера, я не выдержу… боль… боль невыносимая! «Я бегу в храм! Держись, прошу тебя, держись ещё немного!» Даже издали Се Лянь слышал его тихие шёпоты, едва слышимые молитвы — скромные, но бесконечно искренние надежды и пожелания. Это помогало. Совсем чуть-чуть. Но давало надежду, и этого было достаточно, чтобы Се Лянь продолжал бороться. Он пытался сдерживать крики боли, но чувствовал, что часть всё равно просачивается наружу. Не раз он слышал беспомощные шёпоты мальчика: «Я здесь, пожалуйста, держись ещё немного…» — и изо всех сил старался, но… А потом стало тепло. Тепло разлилось по его телу, тянулось из глубины живота, поднимаясь всё выше. Молитвы его юного последователя стали звучать гораздо громче, значит, он добежал до храма. И Се Лянь почувствовал искренность подношений, узнал такие родные бумажные цветы! Его любимые! Чувствовал, как они пробивались сквозь жгучую боль канг. Боль не исчезла. С каждой волной тепла накатывал новый всплеск страданий. Каждая капля силы, полученная через молитвы и подношения, тут же вырывалась из него, утекая в ненасытные канги. Но всё же становился легче. Совсем немного, но легче. — Пожалуйста… Это работает, но нужно больше… — Се Лянь умолял, — прошу, не останавливайся, мне всё ещё… так больно… Молитвы последователя лились непрерывным потоком благодарности за каждое проявление заботы со стороны своего бога. Между словами его маленький последователь рассказывал истории из жизни, признания в верности, воспоминания о том, как он каждый день приносил подношения. Один за другим на алтарь ложились бумажные цветы. Откуда их было так много? Как он смог найти столько бумаги? В обычное время Се Лянь слушал бы каждую историю, любовался бы каждым сложенным цветком. Но сейчас он мог лишь цепляться за тепло его молитв, за ту силу, которая понемногу поднимала его с колен, облегчала мучения. — Пожалуйста, молись дальше, — умолял Се Лянь. — Не останавливайся, это помогает! Мальчик был один. Только один человек молился за него. Но этого оказалось достаточно. Медленно, очень медленно Се Лянь начал дышать ровнее. Медленно, очень медленно боль отступала. Медленно, очень медленно канги закрепились и стабилизировались на его теле. И, наконец, он смог подняться на ноги. — Так ты выжил, — тон Цзунь У был странным, и Се Лянь не смог уловить в нём ни радости, ни облегчения. Может быть, если бы он был внимательнее, то понял бы, что в этих словах звучала злость. В его теле оставалось лишь крохотное, хрупкое зерно силы, этого хватит только на одно, последнее заклинание. — Небесный император, — хрипло выдохнул Се Лянь, — прежде чем вы изолируете меня, позвольте мне увидеть своего последователя. Я должен поблагодарить его за то, что он спас меня. Цзунь У устало вздохнул. — Хорошо. Всё равно мне нужно время, чтобы подготовить барьер. Я пошлю за тобой, когда всё будет готово. И тогда, собрав последние силы, Се Лянь спустился в мир смертных, явившись прямо к своему алтарю, чтобы поблагодарить… О нет. Нет, только не это. Юноша, он был так молод, так мал, что Се Лянь раньше и не замечал этого, стоял у алтаря, едва держась на ногах, шепча молитвы. Его одежда висела на нём, как на вешалке, обнажая худое, измождённое тело. Щёки ввалились, на лице выступили острые тени. Он выглядел голодным. Один его глаз был заклеен повязкой, под другим темнели глубокие синяки, будто он не спал уже много ночей. Его пальцы были изрезаны сотнями крошечных порезов, следами от бумаги. Вокруг валялись разорванные книги и свитки, испещрённые кровавыми пятнами. А на самом алтаре громоздилась бесконечная гора бумажных цветов, сложенных из этих книг и свитков. Каждый последующий был хуже предыдущего, сложен трясущимися руками и перепачкан кровью всё сильнее. Что… Как долго Се Лянь сражался с кангами? Сколько дней прошло? — Мой… бог?.. — прохрипел мальчик. Се Лянь едва успел упасть на колени и подхватить его, когда тот рухнул вперёд. Мир поплыл перед глазами, когда он уложил голову юноши себе на колени и крепко обнял его маленькое, обессиленное тело. — Нет… нет, зачем… Почему ты не ел? Почему не спал? Я бы выжил и без этого! — Мой бог страдал, — едва слышно прошептал мальчик. — Я не хотел останавливаться… Се Лянь застонал, ощущая, как мир рушится. Слёзы. Отчаяние. Неописуемая боль. — Нет, нет, тебе не нужно было… не умирай! Прошу тебя, нет! Я не вынесу этого! Мальчик слабо улыбнулся. — Я рад, что смог тебя спасти. — Нет… ты не понимаешь! — голос Се Ляня сорвался. Ты не понимаешь… Я сделал всё ради тебя. Я выбрал заточение, чтобы быть рядом с тобой. Я страдал, чтобы заботиться о тебе. Если ты умрёшь… всё окажется напрасным. Если ты умрёшь, я больше не смогу найти смысл. Он чувствовал, как жизнь уходит из этого хрупкого тела. Это было то же самое чувство, что и в миг, когда умирает цветок: внезапная тяжесть, ледяная пустота, уходящее тепло. Се Лянь всегда считал этого мальчика своим самым драгоценным цветком. — Пожалуйста, — умолял он, прижимая его к груди, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь, — я сделаю всё, что угодно! Прошу, позволь мне помочь! У меня нет сил сейчас, но я исполню любое твоё желание. Только скажи, чего ты хочешь? Мальчик закашлялся, и из его губ вырвалась последняя просьба. Се Лянь четко услышал её ясно, широко распахнув глаза. Но ответить он не успел. Небеса рванули его обратно. И пока он поднимался вверх, его тело уже не ощущало тяжести, но душа — ощущала каждое мгновение. Он чувствовал, как угасает его последователь, его любимый цветок, его единственный. — Позже я узнал от Цзунь У, что сражался с кангами… очень долго, — прошептал Се Лянь. — Семь дней?! — этот крик эхом бился в его голове снова и снова. Он всё ещё ощущал в руках слабое, умирающее тело мальчика. Всё ещё видел перед собой… Хрупкое, истощённое тело с окровавленными пальцами, распростёртое у алтаря. — Для бога твоего уровня это было довольно быстро, — невозмутимо произнёс Цзунь У. — Обычно процесс длится дольше. Но эти слова не имели значения. Се Лянь оглядел свои владения, они были безжизненны. Цветы всегда были отражением его духовной силы. Пока она была в нём, они росли, цвели, наполняя пространство красками и жизнью. Теперь же его владения стали холодными и пустыми. Без цветов. Без дыхания жизни. Он медленно повернулся к реке и взглянул на своё отражение. Цветы в его волосах сгнили. Се Лянь покачал головой, голос его дрожал: — Он молился без остановки. Складывал бумажные цветы. Не ел. Не пил. Не спал семь дней, чтобы спасти меня. И умер. Я убил его… Мой глупый выбор убил его. И ради чего? Он умер напрасно? Хуа Чен закрыл глаз. Ох, геге… А ведь последнее, что ты обещал ему… Я и не думал, что ты вспомнишь… — А последнее, о чем он попросил меня, — Се Лянь запнулся, задыхаясь, — было… дождаться его. «Дождись меня, мой Бог… — мальчик закашлялся, — клянусь тебе, мой Бог, я найду тебя снова. Я найду тебя и защищу, так, как никогда раньше не мог. Только прошу, дождись меня…» Эти слова эхом звучали в сознании Се Ляня, пока он смотрел на свои владения, когда-то это был его дом, его гордость. Теперь от этого осталась лишь пустота. И тишина без молитв его дорогого последователя, которые прежде так часто заполняли все пространство вокруг. Ох, как же тихо… «Дождись меня, мой Бог…» Се Лянь пошёл вперёд, медленно обходя периметр своих владений, не в силах смотреть на пустоту двора при дневном свете. Он будет идти и иди по кругу, пока не сядет солнце. »…прошу тебя, дождись меня…» Он вскинул голову, но не увидел неба, в глазах всё было мутным от слез. Когда он начал плакать? Сколько времени уже текут эти слёзы? Смахнув их рукой, он увидел над собой вечное, безоблачное, голубое небо Небесных чертогов. Это был чудесный день. Все дни были чудесные. Се Лянь взял руку Хуа Чена в свою и прикрыл ею глаза.Но слёзы всё равно просачивались сквозь пальцы. — Сань Лан… Он умер, потому что я попросил остаться. Он умер, потому что я не был достаточно силён, чтобы вынести проклятую кангу в одиночку. Он умер, потому что я заставил его молиться без конца. Я… я не мог поступить иначе. Я должен был исполнить его последнюю просьбу. — Я не сильный, Сань Лан, — голос Се Ляня сорвался. — Я… терпел восемьсот лет только потому, что это было последним желанием моего последователя. Он сказал мне ждать его, а я… я так устал… Хуа Чен сжал его руку. — Я так устал, — Се Лянь всхлипнул. — Иногда я думаю… если бы он увидел, во что я превратился… Разочаровался бы он во мне? Пожалел бы, что когда-то… Хуа Чен распахнул глаз. — Он никогда не был и не будет разочарован тобой, геге. И никогда бы не пожалел о том, что был твоим последователем. Се Лянь поднял взгляд на него. — Откуда ты можешь знать? Хуа Чен понимал, что настало время открыть правду. — Я знал этого мальчика, — тихо произнеся, он уселся перед Се Лянем и скрестил ноги. — Хочешь узнать, что с ним случилось? Се Лянь ошеломлённо замер. — Ты… Хуа Чен попытался освободить руки из его цепкой хватки, ему нужны были ладони, чтобы рассказать всё как следует. Но Се Лянь в панике вцепился ещё сильнее. — Мне нужны руки, геге. Ты можешь подержать Эмина. Се Лянь медлил, не желая отпускать его. Тогда Хуа Чен аккуратно сам переложил Эмин в его руки. И начал рассказ. Он поведал историю маленького мальчика, который хотел закончить свою жизнь. Мальчика, которого ненавидели за его красный глаз, которого бросили все. И о том, как самый удивительный человек в мире назвал его красивым, вырастил для него цветы и подарил новую личность, повязав на палец тонкую лозу. Взгляд Се Ляня метнулся к глазу на Эмине, а затем к красной нити на среднем пальце Хуа Чена. Хуа Чен щёлкнул запястьем, и в воздухе возник большой лист красной бумаги. Он положил его на колени и начал тщательно, медленно складывать. Игнорируя резкий вздох своего бога, он сосредоточился на бумаге, не позволяя себе поднять взгляд. Он рассказывал о том, как ребёнок вырос в подростка, который с упоением зачитывал и заучивал все труды Се Ляня наизусть. Как, словно цветок в саду, он каждый день приходил в храм молиться, принося в дар бумажные цветы, потому что знал, что его Богу жаль, когда срывают живые цветы, а другого он не мог себе позволить. Он рассказывал, как этот мальчик стремился нарисовать и сложить идеально каждый цветок, который когда-либо видел. Как он был счастлив всякий раз, когда рядом с ним распускались живые цветы, как благодарил за каждый плод, появившийся у него под рукой, когда он был голоден. За каждый раз, когда находил укрытие от непогоды. — Ты подарил ему жизнь, геге. Когда у него не осталось ничего. Когда у него не было никого. Благодаря тебе он никогда не чувствовал себя одиноким и покинутым. Руки Хуа Чена двигались автоматически, восемьсот лет складывания бумажных цветов превратили это действие в искусство. Он мог бы делать их с закрытыми глазами, но этот цветок требовал идеальной точности, поэтому он не отводил взгляда от бумаги. Он не был готов встретиться со взглядом Се Ляня, увидеть цветы в его волосах. Он рассказал, как однажды услышал крик своего Бога, полный боли. Как почувствовал беспомощность и ярость. Как собрал все книги и свитки, какие только нашёл, и побежал в храм. Как рвал страницы на куски, складывая из них как можно больше бумажных цветов. Как терпел порез за порезом на пальцах, не обращая внимания на боль, потому что не мог больше слышать страдания своего Бога. Он не чувствовал ни голода, ни усталости, ни сна, только безумное желание спасти его любой ценой. — Он был счастлив отдать свою жизнь, чтобы спасти твою, — голос Хуа Чена дрогнул. — Ведь именно ты был его причиной жить. Конечно, он хотел сделать для тебя все возможное. Если бы он в чём-то и разочаровался, то только в себе. Потому что был слишком слаб, чтобы уберечь тебя от боли. Потому что не смог защитить тебя от опасности. Потому что тебе пришлось проливать слёзы из-за него после всего, что ты пережил. Он поведал, как мальчик превратился в призрака. И как его желание вновь увидеть своего Бога удерживало его в мире. Как его единственной целью стала жажда стать сильнее, чтобы найти его снова. Как он сражался, учился владеть каждым оружием, пока маленькое призрачное пламя не превратилось в свирепого демона. Как он добровольно вошёл в гору Тунлу, чтобы пройти путь до самого конца, стать непревзойденным. Как во время одной из схваток вырвал собственный глаз, чтобы выковать из него величайшее оружие. — В этом жестоком мире меня называли чудовищем, — голос Хуа Чена стал твёрже. — Но геге спас меня. Геге защитил меня. Он посмотрел на свой кроваво-красный глаз. — Теперь моя очередь защищать его. Стать оружием, которое никогда не позволит ему страдать. Он рассказал, как построил свой город — место, где призраки могли жить и процветать, где он собирал богатство, знания и силу, чтобы найти своего Бога. Как раскинул целую сеть поисков, ему помогали все: от малых огоньков до другого Князя демонов. Он делал все, лишь бы найти своего Бога Цветов. — И однажды он нашёл тебя. — Это был ты… — выдохнул Се Лянь, и в его голосе звучало изумление. — Мальчик… Подросток с бумажными цветами… Это был ты… Губы Хуа Чена дрогнули. Он сделал последний сгиб на бумаге. Все восемьсот лет складывания цветов вели его к этому моменту. Каждый лепесток был идеален, симметричен, и цветок был настолько большим, что с трудом помещался в ладонь. Достойное подношение. — Моя первая жизнь закончилась с лозой лотоса на пальце. Вторая жизнь закончилась в твоих объятиях, когда я пытался спасти тебя. В этой третьей жизни… Медленно, с благоговением, он протянул своё подношение Богу, опустив голову и зажмурив глаз. Красная бумажная роза — одно из самых простых и искренних признаний в любви. — В этой жизни я стал самым сильным воином, чтобы никто не смог причинить тебе вред. Я стал учёным, чтобы свободно говорить с тобой о том, что тебе дорого. Я построил город, чтобы у тебя было место, достойное твоего величия. Я сменил имя, чтобы оно звучало как хвала тебе.Всё, что я есть, всё, что я сделал — это проявление моей любви и преданности. Я твой меч и твой щит, чтобы защищать тебя и сражаться за тебя. Я твой жрец и твой храм в мире, который о тебе забыл. Я твой цветок и твоя свобода в Небесах, что отняли их у тебя. Я есть, и всегда буду, твоим самым преданным последователем. Се Лянь почувствовал, как слеза предательски побежала по щеке и упала на пол. — Скажу это снова: ты так силён, геге. Спасибо, что ты всё ещё здесь. Спасибо, что выстоял. Он глубоко вдохнул, хотя ему совсем было необязательно дышать. — Спасибо, мой Бог, за то, что ты меня дождался.

***

Восемьсот лет — долгий срок. Но эти пять секунд тишины после признания Хуа Чена показались ему бесконечными. Пальцы затряслись, дыхание сбилось, а из единственного здорового глаза потекли слёзы. Он почувствовал, как мягкие руки Се Ляня бережно принимают из его ладоней бумажный цветок, и услышал, как Бог отложил его в сторону. Как только тяжесть цветка покинула его руки, дрожь Хуа Чена усилилась, браслеты на запястьях громко звенели, выдавая его чувства. Се Лянь крепко сжал его руки. — Сань Лан, — прошептал он, — посмотри на меня. Хуа Чен хотел отвернуться. — Я… точно должен это делать? Смех Се Ляня прозвучал приглушённо, сквозь слёзы. — Пожалуйста, Сань Лан. Ты единственный, кто сможет понять… Хуа Чен медленно поднял голову. Первое, что он заметил, — голубые цветы розмарина, вплетённые в волосы Се Ляня. Память. Он прикусил губу и, набравшись храбрости, поднял взгляд выше. А потом застыл. Красные розы. Любовь. Красные тюльпаны. Страсть. Красные гардении. Ты прекрасен. Красные маргаритки. Верная любовь. Красные хризантемы. Я люблю тебя. Те самые красные цветы, что когда-то расцвели в волосах Се Ляня для Хун-эра, когда тот был ребёнком, когда Се Лянь сказал ему, что его глаз так же прекрасен, как и эти цветы. Красные цветы, что Хуа Чен выращивал в своём саду как подношение, как клятву, как свидетельство вечной любви и преданности своему Богу. И теперь эти цветы заполнили волосы Се Ляня. Каждый бутон был такой яркий, идеально распустившийся, наклонившийся к Хуа Чену, словно он был для них солнцем. Цветы множились, сплетались в лианы, образуя корону, и всё новые и новые алые бутоны раскрывались в её волосах. Розмарин постепенно исчезал под их натиском. А в глазах Се Ляня Хуа Чен видел только себя. Будто он был единственным, кого видел его Бог. Это было… Это было лучше любого признания в любви, какое Хуа Чен когда-либо представлял в своих мечтах. Бог Цветов плакал, но улыбался, впервые с того утра, когда всё пошло под откос. Улыбка была ослепительной, а пальцы, вцепившиеся в руки Хуа Чена, — крепкими, словно он боялся его потерять. — Ты нашёл меня, — сквозь рыдание прошептал Се Лянь. — Спасибо. Пока Хуа Чен рассказывал свою историю, Се Лянь понял: они тосковали по друг к другу сотни лет. И им суждено было встретиться. Ещё до смерти Хуа Чена. Ещё до восхождения Се Ляня. Все дороги Хуа Чена вели к Се Ляню. Все дороги Се Ляня вели обратно к Хуа Чену. Князь демонов резко поднялся на колени и заключил Се Ляня в объятия, стараясь не повредить цветы в его волосах. Сердце его гремело от любви и облегчения. Где-то в стороне Эмин тихо звякнул, будто радуясь, что их наконец признали, что столетия борьбы и ожидания не были напрасны. Се Лянь обнял Хуа Чена в ответ, вцепившись в его одежды так, словно боялся, что тот исчезнет. — Я люблю тебя, — прошептал Хуа Чен. — Люблю всем, чем являюсь, всем, что имею. Се Лянь ничего не ответил. Ему это было не нужно. Се Лянь показывал свои чувства и раскрывал свое сердце на волосах, говорил языком цветов — языком, которому на Небесах никто не удосужился научиться. А Хуа Чен посвятил жизнь и посмертие тому, чтобы этот язык понять. Сотни лет, бесконечные преграды, и вот они, наконец, встретились. — Геге, — голос Хуа Чена дрогнул от переполнявших чувств. — Геге… Прости, что тебе пришлось ждать так долго… — Всё хорошо, всё хорошо, — Се Лянь засмеялся сквозь слёзы, которые Хуа Чен чувствовал на своей коже. — Прости, что заставил тебя волноваться, что почти… почти сдался… — Нет, нет, не говори так. Мне нужно было найти тебя раньше, мне следовало… — Сань Лан, Сань Лан, мой Сань Лан, — Се Лянь прижался лбом к его лбу, — ты стоил того, чтобы ждать. Их лица были так близко к друг другу, что Хуа Чен был уверен: в любое другое время он бы сократил это расстояние поцелуем. Глаза Се Ляня даже опустились вниз, туда, где их дыхание смешивалось… Но крохотная тень, что легла на сердце Хуа Чена, сказала ему, что они оба думают об одном и то же. Их первый поцелуй будет не здесь. Не в тюрьме Се Ляня. — Геге, — прошептал Хуа Чен, и Се Лянь вздрогнул. — Геге, скажи мне, чего ты хочешь. Се Лянь восемьсот лет запрещал себе желать. Восемьсот лет лгал, что ему хорошо. — Теперь у меня есть сила дать тебе всё. Всё, чего ты пожелаешь. Я могу сделать это без последствий. Тебе больше нечего бояться. Я здесь, чтобы страхи больше никогда не коснулись тебя. Но тот Се Лянь не знал всей глубины предательства Небес. Не признавал своей боли. Считал, что наказание заслужено. Считал себя виновным в страшнейших грехах, какие только только может совершить бог. — Любовь моей жизни, свет моей души, я здесь. И тебе больше не нужно ждать меня. Но тот Се Лянь всё ещё ждал своего последователя. — Ты исполнял моё желание больше восьмисот лет. Теперь позволь мне исполнить твоё. Хуа Чен смотрел на своего Бога: сильного, измученного, но улыбающегося. — Хуа Чен, — прошептал Се Лянь, — мой Сань Лан, прошу тебя… — Да? — голос дрогнул. Их взгляды пересеклись. — Прошу… спаси меня. Это были те слова, которых он ждал всю жизнь. Хуа Чен опустился с коленей на пятки и склонил голову к коленям Се Ляня, так же, как однажды, когда он сделал последний смертный вдох. Се Лянь обнял его голову, как тогда, прежде чем его унесли прочь на Небеса. Хуа Чен поднял взгляд на своего Бога. — Твое желание для меня закон.