Вместе до конца

— Ты хочешь мне что-то сказать. Кажется, Лололошка стал куда внимательнее и проницательнее. Или это он уже потерял былую загадочность и стал читаем словно открытая книга. А признавать не хочется совсем — Уверен? В тебе всегда была эта привычка: утверждать предположениями. Как Джожах, Райя и Окетра тактично оставили их наедине, отступив на ворой план, он и не заметил. Присутствие Лололошки было слишком долго желанным, слишком необходимым, слишком правильным и в нём оставалось лишь утопать, к окружению на время ослепнув. — Джон, — страдальчески протянул тот, буквально взмолившись одним лишь словом. Он медленно, неуклюже подсел поближе, вплотную и не то с опаской, не то с надеждой потянулся подрагивающей ладонью к Джону. Молча, но из-под очков блестел уставший печальный взгляд, немо кричащий мольбу о чуде. Увы, крупная ладонь с пальцами в шрамах прошла сквозь аристократичную кисть, словно вызвав помехи. Лололошка тяжело вздохнул, и это было так жалко, рвано, словно еще немного, и он захлебнëтся этой горечью, повисшей среди девственно белой пустоты. И как он только мог забыть, что Джон Дейви Харрис никогда и ни о чем не врëт?.. — Прошу, только не сейчас, не надо, — он так и не убирает руки, лелея это бесмысленное, эфемерное касание, пусть было очень холодно, словно в объятиях самого Смотрящего. — Я не хочу, чтобы между нами остались хоть какие-либо недосказанности. Только не тогда, когда скоро от нашей истории ничего не останется. И… и от меня, возможно, тоже… Джон зашипел, словно от боли. Сдавленно, жалко и жалобно, дрожа от беснующегося отчаяния. Он не умел, ненавидел всеми фибрами души принимать собственное бессилие и всегда бежал, мчался прочь от него подальше. Но когда ты загнан в угол, бежать уже некуда — Ты не должен, не обязан приносить эту жертву, — голос дрожит, ломается, сипит, будто ему физически больно. — Ты не обязан расплачиваться за его грехи! Не обязан мучиться, не должен страдать, — он глухо воет, закрывая лицо руками. Тяжелое зрелище, душераздирающее. — Джон, — Лололошка на удивление спокоен и смиренен. Обычно у них всё в точности да наоборот. — Ты ведь всё понимаешь. Мы оба знаем, что всё решено. Знаем, что иного выхода просто не существует. — В теории существует. — Но я не выберу его. Джон знает, что ему больно, знает что страшно. И улыбка нежная, ласковая, не клеится с тем что происходит. — Поэтому пожалуйста, пока у нас ещё есть хоть немного времени… — Нет! — Джон подскочил на ноги и отступил на несколько шагов, круто развернувшись. — Я тебе не скажу. Я не хочу, чтобы потом ты уходил с чувством вины и ещё большим количеством сожалений, — он немного помолчал, а потом добавил с большей уверенностью, пытаясь поставить точку в этом разговоре. — Даже не проси. Считай, что я немой. Лололошка просто смотрел ему в спину. Тихо, молча. Ему дико, ему чуждо. Он помнит изящный ровный стан, роскошную, безупречную осанку, свободные широкие плечи. Не осталось ничего. Джон осунулся, прогнулся под дрожью и страхом, растеряв всю свою стать. Но даже таким он казался Лололошке самым красивым. — Пожалуйста, Джон, — он не отступил. Уж что-что, а упрямость осталась при нём. — Позволь мне закончить это всё с чистой совестью, со спокойной душой. Тишина. — Я хочу покинуть вас зная, что успел как можно больше — …Что же ты с мной делаешь, Лололошка… Он знает, что не сбежит, знает, что проиграл. Знает, что ему не оставили выбора. Он знает, что с вероятностью в девяносто процентов они оба пожалеют об этом… — Я любил тебя, Лололошка. Забывает, как дышать. В самое сердце. Насмерть. В груди что-то разрывается, кажется, кровоточит. Иначе ведь не было бы так больно, верно? — Л… Любил?.. — До скончания времен. Нет, игра этого глупца ничего не изменила, — повернуться к нему лицом духу не хватает. — Но моё время, увы, вышло. — Значит, мы не успели?.. Кажется, Лололошка ослеп. Он ведь поэтому ничего больше не видит, кроме влажной дребезжащей пелены. — Я. Это я не успел. Джон держится под гнётом тишины. Джон держится под тяжестью конца, подбирающегося всё ближе. Джон сдаётся, когда слышит всхлип. — Лололошка! Он не чувствует боли и впервые жалеет об этом. Может, разбитые колени привели бы его в чувства, отрезвили. — Прошу тебя, только не плачь! — тянет к нему руки и осекается под тесаком из собственных слов. Ему больше нельзя, он больше не может. — Чëрт! Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! — он колотит кулаками с побелевшими костяшками по белому и пустому, ему не больно. Он просил не плакать, но сам не смог подать пример. Солёный град стекал по щека и капал куда-то вниз, не издавая ни единого звука. Здесь все было неправильным, несуразным, кроме Лололошки. — Прости меня! — нет больше ни гордости ни чести. Ничего у Джона Дейви Харриса больше нет. Он на коленях. На коленях перед первым и единственным, кто научил его… любить. — Прости меня, прошу, прости! Я не должен был говорить, ты не должен был знать! — голос почти срывался, надламывался, но не смолкал. — Прости, что я так и остался неизлечимым эгоистом! Прости что не сказал раньше! — …Неправда… Глухой несчастный шёпот, но Джон услышал и замолк. Замолк и будто снова умирал, глядя на горькие слёзы на непривычно бледных щеках. — Ты… лучшее, что со мной случалось со мной, Джон… Сколько бы раз ещё Лололошка об этом не сказал, он ни за что не поверит. Он не достоин, он не заслуживает. — Тебе теперь… легче, правда? — спрашивает с тоской, с горечью, с надеждой. И для него не находят ответа. Лишь всхлипы, лишь слезы, лишь боль… Тишина долго грызла плоть острыми зубами. Лололошка знает, сейчас ли никогда. — А стану ли я эгоистом, если попрошу тебя остаться со мной до конца? Джон попытался его коснуться. Кажется, получилось. И это больше, чем любовь…