Допустимая погрешность

      Идея была идиотской — плодом больного воображения Секби, подхваченным азартным смехом Ники. Алфёдов же, как всегда, оказался тем самым звеном, которое не молчало, а жалобно позванивало. Слово «нет» снова застряло в горле колючим комом, потому что сопротивляться буквально бесполезно. Особенно когда Ники с секатором в одной руке и очередным разросшимся растением в другой заводит речь о «социальном эксперименте», а Секби с энтузиазмом голодной гиены набрасывается на эту идею. — Тысяча рублей, Алф! Целая тысяча! Это же больше, чем вся твоя стипендия! Или почти шестнадцать пачек доширака! — Секби сделал паузу, давая осознать грандиозность предложения. Его долговязый силуэт в худи с криво нарисованным чиби персонажем из какого-то аниме казался особенно нелепым в этой роли искусителя. — Это унижение достоинства, вообще-то, — пробормотал Алфёдов, уткнувшись взглядом в узор на своей футболке. Он пытался отыскать в себе крупицу стойкости, но находил лишь подступающую панику. — Это искусство перевоплощения! — парировала Ники, поливая очередной горшок с каким-то пышным растением на подоконнике.       Комната, которую она занимала в их общей квартире, напоминала оазис — не прилизанный и стерильный, а живой, дышащий. Подоконники тонули в зелени, полки гнулись под тяжестью горшков, а на столе между книгами и блокнотами пробивались к свету миниатюрные суккуленты. Этот буйный, почти дикий сад создавал атмосферу лёгкого хаоса, где каждый лист, каждый побег был частью уютного, запутанного ковра из жизни. Воздух здесь всегда был насыщен ароматом земли и чего-то терпкого, а свет лампы лишь тонул в кружевных тенях, отбрасываемых листьями, — словно в комнате царило вечное мягкое лето. Она обернулась, размахивая маленькой лейкой. — И мы же поспорили, ты же не трус, чтобы отказываться? Всего-то — дойти до круглосуточного и купить сок, просто в немного необычном образе.             «Образ». Алфёдов мрачно вздохнул. От этого слова пахло дешёвым париком и всепроникающим стыдом. — Боже… я волосы-то нормально уложить не могу, не говоря уже об этом всём, — это была его последняя, жалкая линия обороны, — Да и я даже отдалённо на девушку не похож… — Этим мы и займёмся! — Ники отложила лейку и с решительным видом подошла к нему, — У меня есть всё. Секби, принеси тот парик, что на манекене и коробку с косметикой, она вон на той полке.             Процесс напоминал странный ритуал, проводимый двумя шаманами, плохо понимающими, что они делают. Ники, напевая себе под нос какой-то поп-хит, накладывала на его лицо тональный крем, ворча что-то про «неплохие данные» и «глаза большие, грех не подчеркнуть». Секби в это время носился по комнате, натыкаясь на горшки и подавая то кисти, то тушь, то спреи для волос с комментариями вроде: «Держи, это должно скрывать грехи» или «О, а это пахнет, как бабушкин парфюм!».             Воздух в комнате стал густым и сладким — смесь аромата цветущей герани, пудры и каких-то до тошноты приторных духов, что Ники распылила ему на шею. Алфёдов сидел, зажмурившись, пытаясь отключиться. Он чувствовал, как по его лицу скользят мягкие кисти, как искусственные ресницы отяжеляют его веки. — Держи его! — скомандовала Ники, сжимая в руке кисть с уже набранными тенями, — Секби, не отпускай, он дёргается! — Да не дёргаюсь я! — попытался возразить Алфёдов, но его голос утонул в синтетических прядях белого парика, который Секби тут же с силой натягивал ему на голову, — Ты мне сейчас уши оторвёшь, если продолжить так его натягивать! И он пахнет старой собакой! — Это аромат настоящей синтетики, не будь занудой, — парировал Секби, неуклюже заправляя под парик выбившиеся пряди волос Алфёдова, — Ой, а шевелюра-то у тебя ничё так… густая, прямо как у Рапунцель, только менее ухоженная. — Да ёмаё, он ещё и колется…— жаловался Алфёдов, чувствуя, как под синтетическими прядями преет его собственная, вполне мужская, шевелюра. — Красота требует жертв. — пафосно изрёк Секби, пытаясь тщетно засунуть его в платье и одновременно запихать в лифчик свёрнутые носки, — Ой, а плечики у тебя широковаты… Ники, у нас есть что-нибудь… растяжимее?       Новое платье, брошенное ему в лицо, было чёрным с длинными рукавами, v-образным вырезом и волнами ткани у подола. Алфёдов застёгивал его на спине с помощью Секби, и чувствовал, как по его телу бегут мурашки от ужаса и абсурдности всего происходящего. — Блин, я же не смогу в этом дышать! — взмолился он, чувствуя, как ткань предательски впивается в плечи, а на талии сдавливает все особенно важные органы. — Зато ты будешь слепить всех своей неземной красотой, — подмигнул Секби, подавая ему туфли на каблуке, — Держи, обувай свои лапти.       Каблуки стали последней каплей. Алфёдов, пошатываясь, сделал несколько шагов по комнате, чувствуя себя жеребцом, которого обули в балетные пуанты. — Я упаду. Я точно упаду и сломаю себе всё, что можно, — предрёк он, с силой хватаясь за стол.              Наконец многострадальная «Альфушка» предстала перед зеркалом во всей красе. Алфёдов осторожно приоткрыл один глаз, потом второй. Отражение смотрело на него чужим, смущённым существом: подведённые подводкой глаза, и без того огромные, казались совершенно неестественными и смотрели почти испуганно, румянец придавал лицу кукольное, почти неживое выражение, а блеск для губ переливался в тёплом свете настольной лампы. Длинные пряди пепельно-белого парика ниспадали на плечи, мягко контрастируя с чёрным платьем, которое Ники достала из самого дальнего угла шкафа. Платье было… коротким. Слишком коротким и облегающим в районе грудной клетки. Алфёдов почувствовал, как горит всё его лицо. Он был похож на себя, но из параллельной вселенной, где всё было «немного» не так. — Ники, я не могу в этом выйти, — его голос прозвучал пискляво и потерянно, — Я похож на… на неудачную пародию на барби. — Ты похож на самую прекрасную девушку, ради которой хочется жить! — театрально утирал несуществующую слезу Секби. — Ты похож на парня, который вот-вот выиграет тысячу рублей, — поправила его Ники, убирая упавшую на глаза прядь парика, — Всё, иди уже. До магазина и обратно, никто и не узнает, что это ты.             И вот он, Алфёдов ака Альфушка, выходит на прохладный вечерний воздух. Каждый шаг отдаётся гулким стуком сердца в висках. Он чувствует, как ветерок щекочет голые ноги, и ему окончательно хочется провалиться сквозь землю или хотя бы упасть в открытый канализационный люк. Алф ковыляет по улице втянув голову в плечи, кожей ощущая, как на него косятся все прохожие, собаки и, возможно, даже пролетающие мимо голуби. В голове всё смешалось: трезвый план «Просто дойти. Купить сок. Вернуться. Получить деньги. Забыть.» и паническое «Сжечь платье. Никогда больше не вспоминать» — а поверх этого нарастал вопль: «Лишь бы никто знакомый не попался, господи…».             И именно в этот момент, когда он уже почти поверил в успех авантюры, его взгляд натыкается на подозрительно знакомую фигуру, сидящую на скамейке у следующего подъезда. Сердце Алфёдова совершает кульбит и замирает где-то в районе треклятых каблуков.       «Не смотри. Пройди мимо. Ради всего святого, просто иди…»              Сначала всё и вправду шло неестественно гладко — Джаст, погружённый в светящийся экран телефона, будто расшифровывал последнюю тайну мироздания, а Алфёдов, с трудом сохраняя равновесие на предательски высоких каблуках, уже почти проскользнул мимо, затаив дыхание. Ещё секунда — и он оказался бы в безопасности.       Но судьба, всегда обожающая ломать светлые надежды Алфа, распорядилась иначе.       В тот самый миг Джаст плавно поднял глаза, словно его кто-то мягко позвал. И их взгляды столкнулись — не случайное скольжение, а прямое, неотвратимое столкновение. Воздух застыл, замерли даже далёкие уличные шумы. Время разом сжалось в тугую пружину, оставив лишь немое пространство между ними.             Алфёдов весь сжался, ощутив прилив ледяного ужаса от которого немели конечности. «Всё. Он всё понял. Он узнал. Щас встанет и позовёт ментов за нарушение общественного порядка своим видом».              Но Джаст не сделал ничего из того, что уже успел в панике нарисовать у себя в голове Алф. Его тёмные глаза, в которых почти не читались зрачки, медленным движением скользнули по фигуре Алфёдова — неторопливо, оценивающе, но без намёка на наглость. Взгляд выражал скорее заинтересованность, чем насмешку.       Чужой взгляд обжёг Алфёдова не огнём, а тихим холодом — так, что мурашки закрутились вихрем у самого основания шеи. Он ждал насмешки, ждал укора, но встретил нечто иное: безмолвное внимание. Словно его душу вынимали по частям, рассматривали под лупой — бережно, но без права скрыться.       Затем Джаст мягко улыбнулся. Не победно, совсем не насмешливо. Всего лишь лёгкий изгиб губ, едва заметное движение, но в его зрачках уже вспыхнула искра неподдельного, почти детского интереса. Он не вскочил — медленно поднялся, сделал несколько спокойных шагов вперёд, не вынимая руки из карманов брюк, и остановился на довольно почтительной дистанции. От него пахло чем-то свежим, почти холодным — может, стиральным порошком, может, лёгким одеколоном с хорошо различимой цитрусовой ноткой. — Прошу меня простить, — его голос прозвучал ниже, чем представлял себе Алфёдов. Глухой, с лёгкой хрипотцой, будто давно не читанные страницы старой книги, — Я... кажется, никогда не видел вас поблизости.       Алёдов открыл рот, но как поломанный болванчик смог издать лишь сдавленный, растерянный звук — нечто среднее между выдохом и застрявшим словом. Он сглотнул, чувствуя, как жар растекается под тональным кремом по его щекам и шее, оставляя за собой покалывание.       Джаст не торопил. Его улыбка стала чуть заметнее, но не навязчивее — просто в уголках глаз заиграли лучики, а во взгляде появилось доброжелательное, открытое внимание. — Я Джаст, — сказал он просто, без лишних жестов, — А вы?.. — он слегка запнулся, будто подбирая не слова, а интонацию, и закончил тише, с лёгкой вопросительной мягкостью: — Вы, случайно, не заблудились?              Внутри у Алфёдова что-то перевернулось. Не от наглости, а от этого тихого, неожиданного участия в голосе едва знакомого парня. В висках застучало противной трелью, в глазах поплыло. Нужно было говорить — сейчас, немедленно, выдумать имя, историю, причину. Но язык лежал во рту тяжёлым и чужим, а пальцы непроизвольно сжимались в замок.       Он замер, пойманный этим спокойным, тёмным взглядом. И, прежде чем успел опомниться, уже выдохнул первое, что пришло на ум, пересохшими от ужаса губами: — Ал… Алёна — Алёна? — Джаст повторил имя, и в его голосе появились тёплые, бархатные нотки, — Красивое имя. Вам помочь? Вы действительно выглядите так, будто не совсем понимаете, куда идёте.       Мозг Алфёдова лихорадочно соображал, выдавая самые абсурдные варианты ответа. «Я амнезию получил». «Я инопланетянин». «Меня похитили, но я сбежал, а это единственная одежда, что была в пещере». Вместо этого его язык, предав все высшие нервные функции, выдавил правду: — В магазин… за соком… — А, — Джаст кивнул, словно в этом не было ничего странного, — Понимаю, мне как раз туда нужно было заскочить. Провожу? — он сделал небольшой шаг в сторону, приглашая, но не настаивая.       Мысли в голове Алфёдова неслись со скоростью света: «Он что, слепой? Он что, не видит, что я… что я… парень в платье? Или он просто сумасшедший? Или это какая-то ловушка? Сейчас доведёт до магаза, а там его друзья с фотоаппаратами».       Но Джаст просто стоял и ждал, его бездонные зрачки смотрели спокойно и немного рассеянно, будто он и сам не до конца понимал, что делает. — Я… я сама, — проскрипел Алфёдов, делая неуверенный шаг вперёд. Его каблуки (спасибо Ники и её любви к деталям) предательски зацокали по асфальту. — Боюсь, я настаиваю, — мягко, но настойчиво сказал Джаст, легко поравнявшись с ним. Он шёл так, чтобы не заслонять собой путь, держа дистанцию в пару шагов, — Вечер не самое безопасное время суток для… э-э-э… для таких очаровательных особ.       От этих слов Алфёдова попеременно бросало в волны жара и ледяного озноба. «Очаровательных особ» — эта фраза отзывалась внутри горьким привкусом. Его мутило от собственного фарса и нелепости всего происходящего. Он шёл, не отрывая взгляд от асфальта, чувствуя, как платье сжималось вокруг него, впиваясь в рёбра и прижимая внутренности к позвоночнику. — Так вы… новенькая тут? — спросил Джаст, прерывая затянувшуюся тишину. — Недавно переехала, — выдавил Алфёдов, стараясь говорить как можно тише и выше, — живу неподалёку с друзьями. — Понятно, а с кем? Может, я даже знаю.       «С Ники, которая сейчас ржёт надо мной в своей оранжерее, и с Секби, который, наверное, уже съел все мои чипсы» — промелькнуло в голове. — Вряд ли знаешь, — уклончиво буркнул Алфёдов, одновременно проклиная всех существующих богов.       Джаст понимающе кивнул, не настаивая. Они прошли несколько метров в тягостном, но не неловком молчании. Оно было наполнено гулом вечернего города и бешеным стуком сердца Алфёдова в ушах. — Красивое платье, кстати, — вдруг сказал Джаст, не глядя на него, — хороший выбор, мне нравится, как оно на вас сидит.       Алфёдов чуть не споткнулся. Комплимент платью, в котором он чувствовал себя посмешищем, прозвучал как издевательство. Или… нет? В серьёзном голосе Джаста не было и тени насмешки. Скорее… лёгкая, почти профессиональная оценка. — Спасибо, — пробормотал он куда-то вбок, чувствуя, как от удушающего стыда горит всё лицо.       Наконец они добрались до ярко освещённого витринами магазинчика. Алфёдов устремился внутрь, как затравленный зверь к норке. Он схватил первую попавшуюся пачку сока (оказался томатный, который он на дух не переносил) и понёсся к кассе, чувствуя на себе спокойный взгляд Джаста, ожидавшего у входа. — Мальчик или девочка? — лениво поинтересовалась кассирша, разглядывая его с нескрываемым интересом.       Алфёдову показалось, что земля уходит из-под ног. — Что? — почти ультразвуком проскрежетал он. — Сок-то. Вам мальчика или девочку? — уточнила она, указывая на пачку с идиотским рекламным слоганом «Выбери свою сторону!». — Без разницы! — прошипел он, швырнув деньги и выхватив из её рук злополучную упаковку. Он вылетел из магазина, едва не снеся по пути стойку с чипсами.       Джаст стоял на том же месте, улыбаясь своей тихой, непроницаемой улыбкой. — Быстро же вы справились. — Мне… уже пора, — задыхаясь, выпалил Алфёдов, сжимая в потной ладони злополучный сок, как гранату с выдернутой чекой, — меня ждут друзья. Спасибо.       Алф уже собрался бежать, сломя голову, не оглядываясь, но Джаст мягко остановил его. — Подождите секунду.       Он засунул руку в карман брюк и достал… обычную резинку для волос. — Вот, — он протянул её Алфёдову, — ветер поднимается, волосы будут мешать, можете собрать их, если понадобится.       Алфёдов замер, уставившись на резинку, как на инопланетную технологию. Этот простой, практичный жест вверг его в полнейший когнитивный диссонанс. Этот парень был невозможен. Он не флиртовал настойчиво, не отпускал похабных шуток, не пытался его трогать. Он был… добрым. Странным, немного отстранённым, но искренне добрым.       Не зная, что делать, Алфёдов машинально взял резинку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, кожа Джаста оказалась прохладной и сухой. — Спасибо, — снова пробормотал он, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Не за что, Алёна, — Джаст снова произнёс его имя, и оно прозвучало у него как-то по-особенному — мягко и уважительно, — надеюсь, ещё увидимся.       Он коротко кивнул на прощание, развернулся и зашагал обратно к дому. Не обернулся ни разу, не бросил последнего взгляда — просто растворился в вечерних сумерках, будто его здесь и не было никогда.       А Алфёдов стоял посреди тротуара, сжимая в одной руке пачку томатного сока, а в другой — чёрную резинку для волос. Он чувствовал себя так, будто его выключили и снова включили, но с ошибкой в операционной системе.       Он дошёл до подъезда на автомате. Дверь распахнулась ещё до того, как он успел поднести ключ. На пороге стояли Ники и Секби с лицами, полными нетерпеливого ожидания. — Ну?! — хором выдохнули они.       Алфёдов молча протянул им сок, вваливаясь в квартиру. — О, томатный, мой любимый! — оживился Секби, хватая его. — Да не в соке дело! — отмахнулась Ники, впиваясь в Алфёдова взглядом, — Ты там чуть ли не полчаса пропадал, мы уже думали, тебя в белый фургон погрузили и увезли! Что было-то?       Алфёдов медленно прошел в комнату, плюхнулся на стул посреди зарослей зелени и снял с себя парик. Его собственные волосы были мокрыми от пота. — Со мной… говорил парень, — наконец выдавил он.       Ники и Секби переглянулись. — Какой парень? — с подозрением спросил Секби, — Дедушка у подъезда не в счёт. — Нет… это был Джаст.       В комнате повисла тишина, Ники приподняла бровь. — Джаст? Этот умняша с пепельными волосами, с которым Секби зависает иногда? Ты уверен?       Алфёдов кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — И? И что он? — Секби присел перед ним на корточки, глаза его горели, — Он тебя раскусил? Сделал фото на память и выложил в подслушку университета? Предложил прокатиться на его… э-э-э… на его велике? — Нет, — тихо сказал Алфёдов и наконец разжал кулак, в котором всё ещё была зажата чёрная резинка, — Он проводил меня до ларька… чтобы безопасно было и дал это, якобы от ветра.       Ники и Секби уставились на резинку в чужих руках. — Проводил до магазина, — медленно проговорила Ники, — Дал резинку для волос, ну прям джентльмен. — И не раскусил? — не поверил Секби, — Серьёзно? Он что, слепой? Я же ему наши совместные фотографии показывал… — Я не знаю, — честно признался Алфёдов, чувствовуя себя абсолютно разбитым, — Он был… вполне милым, внимательным. Говорил, что платье красивое.       Секби фыркнул: — Ну, может, у него вкус так себе или зрение подводит из-за сидения за компом. — Секби, заткнись, — беззлобно сказала Ники, не отрывая задумчивого взгляда от Алфёдова, — Это… интересно. Очень интересно. Значит, Джаст, наш местный интроверт-интеллектуал, который девушек обычно за километр обходит, проявил галантность к загадочной незнакомке.       Она посмотрела на белый парик, валявшийся на столе, потом на растерянное лицо Алфёдова, и на её губах медленно расползлась хитрая, заговорщицкая улыбка. — Знаешь, Алф… а ведь спор-то ты выиграл. Ты сходил, но мне кажется, история на этом не заканчивается.       Алфёдов посмотрел на неё с ужасом и немым вопросом. — Как это не заканчивается? — спросил он с плохо скрываемой паникой, — Всё! Конец! Я больше никуда не пойду в этом… этом! — Ну, мы же не можем оставить бедного Джаста в неведении, — с напускной невинностью сказала Ники, — Он же надеется ещё увидеть очаровательную Альфушку. Будет жестоко обманывать его ожидания. — Ники, нет… — Ники, да! — подхватил Секби, у которого тоже загорелись глаза, — Это же золотая жила. Он же такой невозмутимый, холодный, а тут — бац — и влюбился с первого взгляда в нашего Алфа в парике! Я плачу! — Тихо ты! — прошипел Алфёдов, швыряя парик в Секби, — Это же кошмар! Он же… он же меня узнает в следующий раз! На улице! В универе! Он подумает, что я псих! — Успокойся, — Ники, наконец, перевела дух и подошла к нему, положив руку на плечо, — Он тебя явно не узнал, ты же сам сказал — он видел девушку. Красивую и растерянную девушку. Джаст — умный парень, но даже самому умному не придёт в голову такое, — она ободряюще похлопала его по спине, — Просто забудь. Это был просто смешной случай.       Алфёдов простонал и закрыл лицо руками. Он понимал, что его жизнь превратилась в какой-то странный, неудобный и очень стыдный сериал. И главная роль в нём была ему отведена против его воли.       Но как бы он не пытался — забыть не получалось.       Мысль о Джасте преследовала Алфёдова повсюду. На лекциях он ловил себя на том, что ищет в толпе пепельные волосы. В столовой вздрагивал от любого низкого голоса. Эта случайная встреча всколыхнула в нём что-то странное — смесь панического стыда, отрицания и… любопытства. Того самого любопытства, которое заставляло пересматривать их мимолётный диалог снова и снова, ловя тепло в голосе Джаста и искру интереса в его тёмных как уголь глазах.       А через неделю Секби, щедро упоминающий об этом при каждом удобном и не очень случае, сообщил новость: — Так, друзья мои, небольшой анонс. В субботу у Модди тусовка, Джаст там тоже будет. И он, внимание, спрашивал о той самой загадочной незнакомке с большими глазами, которую видел у нас в районе.       У Алфёдова похолодело внутри. — И что ты ему сказал? — голос Алфёдова дрогнул, а внутри всё сжалось в ледяной комок. — А что я мог сказать? — Секби развёл руками с самым невинным видом, но в его глазах прыгали озорные чёртики, — Что это Алёна, твоя кузина. Недавно поступила к нам на журфак. Скромная такая, скрытная, с парнем из своего города рассталась, вот и приехала — новую жизнь начать, поэтому её никто раньше и не видел.       Алфёдов издал звук, средний между стоном и предсмертным хрипом. Он посмотрел на Ники, ища поддержки, но та лишь прикрыла ладонью рот, пытаясь скрыть смешок. — Ты совсем охренел? — прошипел Алф, — Кузина? Журфак? Что дальше? Что она победительница конкурса «Мисс Вселенная»? — А вот это идея! — Секби щёлкнул пальцами, — Но нет, пока хватит и этого. И, кстати, самое вкусное — Джаст был не один, рядом Модди был.       Имя Модди заставило Алфа на секунду встрепенуться. Модди — старшекурсник, легенда университета не столько из-за учёбы, сколько из-за своих тусовок и приятного характера. Попасть на вечеринку к Модди считалось знаком качества. — И что Модди? — с нехорошим предчувствием спросил Алф. — А Модди как раз анонсировал большую тусу в эту пятницу в честь начала учебного года и, видимо, впечатлённый историей о загадочной новенькой, лично пригласил тебя. Вернее, Алёну, — Секби сделал паузу для драматизма, — И я, от имени твоей кузины, конечно же, любезно согласился.       В комнате повисла гробовая тишина, даже Ники перестала улыбаться. — Ты… ты что, совсем… — Алфёдов не нашёл слов, лишь отчаянно схватился за голову, — Я не пойду, ты с ума сошёл, это же Модди! Туда пол-универа придёт! Меня там… меня там на куски порвут! Или узнают! Или и то, и другое! — Во-первых, не порвут, — парировал Секби, — Модди терпеть не может гопоту и на своих вечеринках поддерживает исключительно миролюбивый дзен. Во-вторых, не узнают. Мы поработаем над образом лучше. Ники, поддержи.       Ники вздохнула, поставив лейку на пол. — Секби, конечно, болван, — начала она, и Алф почувствовал слабый проблеск надежды, — Но… идея жесть какая забавная. Представь: легендарная тусовка Модди. Ты — таинственная незнакомка. Джаст, который уже от тебя без ума… Это же готовый сюжет для ромкома! — Я не хочу быть сюжетом! Я хочу быть живым и неприметным! — почти взвыл Алф. — Тысяча, — сказал Секби. — Что? — Вторая тысяча. В дополнение к первой или… — Секби принял трагический вид, — Или мне придётся идти к Модди и униженно объяснять, что кузина Алфёдова — небожительница, сошла с небес и обратно в чертоги вознеслась, и я, жалкий смертный, всё профукал. Мой социальный кредит будет уничтожен и нас с вами больше не пригласят никуда. Никогда. Мы станем изгоями, задохликами университетской жизни.       Это был чистый, концентрированный шантаж. Алфёдов понимал это, но в его глазах Секби уже видел слабину. Страх социальной изоляции для него был почти так же силён, как и страх разоблачения. — Всё будет максимально аккуратно, — вступила Ники, и её голос зазвучал сладко и плавно, как тёплый мёд, стекающий в самую глубь сознания, — Платье возьмём длинное, чтобы не мучиться с каблуками и не думать о лишних волосах на ногах. Парик уложим по-другому, а у той девочки из моей группы я заберу свои тени — она вечно забывает их мне вернуть. Ты просто зайдешь, постоишь немного в уголке, кивнешь Джасту загадочной улыбочкой — и мы тут же свалим. Полчаса. Ты даже ничего пить не будешь. Ты же не пьешь, когда на тебе юбка, да?       Алфёдов молча смотрел на них: на сияющий, готовый к охоте взгляд Секби и на полный азарта и непоколебимой веры в план блеск в глазах Ники. Он проигрывал — и знал это ещё до того, как слово «нет» снова застряло у него в горле колким, бесполезным комом. — Ненавижу вас, — тихо выдохнул он, что и было равносильно полной капитуляции.       

────────────୨ৎ────────────

             Вечер пятницы превратил комнату Ники в филиал гримёрки какого-то бродячего театра. Воздух снова был густым от лака для волос и косметики, но на этот раз Ники действовала с сосредоточенностью хирурга. — Не дёргай глазами, я сейчас кисточкой от туши попаду не туда. — Я умру, — монотонно твердил Алфёдов, глядя в зеркало на своё отражение. Макияж был более утончённым, менее кукольным. Ники использовала тёмные тени, чтобы подчеркнуть разрез его и без того больших глаз. Вышло… пугающе убедительно. — Ты будешь богиней, — заявила Ники, распыляя на него фиксатор, — Мрачной, загадочной, ни на кого не смотрящей. Идеально для твоей робкой кузины, главное — не открывай рот слишком часто. — А если со мной заговорят? — Сделай так, — Секби изобразил на своём лице томную, загадочную улыбку и проговорил писклявым фальцетом: — «Ой, я сейчас вернусь, мне нужно… полить фиалки». И сбегай.       На что Ники и Алф устало закатили глаза, но не смогли удержаться от смеха.       Дорога до квартиры Модди была для Алфёдова сплошным помутнением сознания. Он слышал, как стучат его босоножки по асфальту, и ему казалось, что этот стук разносится на весь район. Каждый прохожий, каждая машина — все смотрели именно на него. Все знали.       Но вот они уже стоят у двери, из-за которой доносился ровный гул голосов, смех и музыка — не оглушительный техно, а что-то джазовое, интеллигентное. Секби, выполнявший роль охранника и провожатого, звонко постучал.       Дверь открыл сам Модди — невысокий, но уверенный в себе, с добродушной ухмылкой. — О! — воскликнул он, окидывая Алфа любопытным, оценивающим взглядом, — А это должно быть та самая легендарная кузина! Добро пожаловать, Алёна, как твоё настроение? Готова разбить пару сердец?       Алфёдов почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он лишь застенчиво — что было совсем несложно изобразить — опустил голову и сделал вид, что поправляет несуществующую прядь на парике. — Она скромняшка у нас, — вступил Секби, хлопая Модди по плечу, — Как сам поживаешь?       Дверь захлопнулась за спиной, впустив их внутрь. Квартира встретила тёплой теснотой тел, приглушённым светом и гулом голосов, переплетающихся с музыкой. Где-то в глубине танцевали, сливаясь с ритмом, у стены кто-то спорил о чём-то со смехом, и всё это — густое, движущееся, дышащее — было лишь фоном для одной мысли: где-то здесь, в этом водовороте, был Джаст.       Алфёдов инстинктивно потянулся к капюшону, ища спасения, но пальцы встретили лишь гладь бархата и голое плечо. Ничего не оставалось. Ни укрытия, ни возможности исчезнуть. Острая, почти детская потребность провалиться сквозь этот паркет, сквозь этажи, в никуда, сжала горло.       Он замер у стены, чувствуя себя экспонатом в музее абсурда. Ники, сияя, сразу куда-то исчезла, погрузившись в разговор о фитолампах с девушкой у стеллажа с книгами. Секби, выполняя роль злого гения-куратора, схватил два бокала с чем-то шипучим и сунул один Алфу в руку. — Держи, это для антуража, сделай вид, что пьешь… И постарайся, не опозорь кузину, — пролепетал он и, хлопнув его по оголённому плечу так, что Алф едва не расплескал злосчастный напиток, Секби растворился в полумраке, оставив его одного на краю бурлящего, но приглушённого социального водоворота и нарастающей с каждой секундой паникой.       Бокал оказался на удивление лёгким и холодным. Конденсат моментально оросил ладонь Алфёдова, заставив его инстинктивно сжать пальцы, боясь уронить хрупкое стекло. Это было хоть какое-то, но физическое ощущение, якорь в море нарастающей тревоги. Он стоял, вжавшись спиной в прохладную стену, пытаясь дышать мелкими, почти птичьими глотками, чтобы не нарушить тщательно выстроенный образ. Платье, бархатное и чёрное, будто живое, облегало его, напоминая о каждом неверном движении.       Он водил глазами по комнате, сканируя лица, выхватывая обрывки фраз. Смех здесь был не громким, а приглушённым, довольным. Жесты — сдержанными. Это была своя, закрытая экосистема, и он, недо Альфушка, был в ней инопланетным существом, грубо подсаженным в пробирку.       И тогда он увидел его.       Джаст стоял у большого панорамного окна, за которым тускло светили фонари ночного города. Он был чуть в стороне от небольшой группы, слушавшей рассказ какого-то парня в чёрной толстовке. В стакане Джаста медленно таял лёд, смешиваясь с янтарной жидкостью, и он время от времени подносил его ко рту, делая небольшой глоток. Его поза была привычно расслабленной, но в ней читалась лёгкая усталость, отстранённость наблюдателя. Свет от торшера падал на его пепельные волосы, делая их почти серебряными.       Сердце Алфёдова заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Он потупил взгляд, уставившись на свои новые, неудобные туфли. «Не подходи. Не подходи. Ты занят. Все заняты. Я просто постою тут и уйду, прошу…».       Но его мольбы были тщетны. Он почувствовал, как воздух вокруг изменил плотность, сместился. Рядом остановились тёмные, отутюженные брюки и пара элегантных туфель. Алф не решался поднять голову, видя только эти детали, эту часть Джаста, которая уже вселяла в него животный ужас. — Алёна?       Голос был тише, чем музыка и гул голосов, но он прозвучал с поразительной чёткостью, словно Джаст произнёс это фальшивое имя прямо у него в голове. Низкий, с лёгкой, бархатной шероховатостью, которая заставляла кожу непроизвольно покрываться мурашками. Внутри у Алфа всё сжалось в ледяной, болезненный комок. Он заставил себя поднять взгляд, движение далось ему с трудом, будто голову его вытаскивали из густой смолы.       Джаст стоял перед ним. Его неотрывный взгляд был обращен на Алфа с мягким, непроницаемым любопытством. В них не было ни капли узнавания или насмешки — лишь спокойная, вежливая заинтересованность. — Простите, что отрываю от стены, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти застенчивой улыбке, — Секби сказал, вы предпочитаете… постепенное знакомство, поэтому решил провести разведку.       Он не протянул руку для рукопожатия, и Алф мысленно возблагодарил его за эту тактичность. Его собственная ладонь, сжимавшая бокал, была влажной и холодной.       Алфёдов кивнул, чувствуя, как под слоем тонального крема по его щекам расползается предательский жар. Он боялся открыть рот, представляя, какой ужасный, сиплый звук может издать его голос, насильно зажатый в высокую тональность. — Я… да, — выдавил он наконец, заставляя связки напрячься до предела. Звук вышел сдавленным, неестественно тонким, похожим на скрип пенопласта по стеклу.       Джаст не подал вида. Он лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь.— Рад нашей новой встрече. Как поживали эти дни? — он сделал ещё один глоток из стакана, и его взгляд скользнул по силуэту Алфа, задержавшись на его затянутой в бархат грудной клетке, будто оценивая его возможность дышать, а потом снова вернулся к глазам.       «Поживал… А сейчас меня это платье разорвёт пополам и жить больше не буду!» — пронеслось в паническом сознании Алфёдова. Внешне он лишь снова кивнул, сжимая бокал так, что стекло затрещало. — Да неплохо, — проскрипел он, и на этот раз голос сорвался в какой-то жалкий, сиплый шёпот.       Неловкая пауза повисла между ними, густая и звенящая. Алф чувствовал, как капли пота скатываются по его спине под тканью платья. Он отчаянно искал глазами в толпе спасительные силуэты Ники или Секби, но их, как назло, нигде не было видно. — Вы… учитесь с Секби? — снова начал Джаст, его голос по-прежнему был ровным и спокойным, заполняя пустоту.       Алф снова кивнул, потом, спохватившись, покачал головой, чувствуя, как парик съезжает набок. — Нет, то есть да. В одном универе просто, — он замолчал, с ужасом осознав свою ошибку. «В одном универе» — он буквально признал, что они могут встретится ещё раз за пределами этой вечеринки.       Но Джаст лишь мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, заискрившись с новой силой. — Значит, есть шанс случайно столкнуться с вами где-нибудь в коридоре главного корпуса, — произнёс Джаст, и в его низком голосе заплясали лёгкие, почти невесомые нотки смеха.       Он сделал небольшую паузу, и его взгляд — тёмный, пристальный, словно видящий насквозь, медленно скользнул по силуэту Алфёдова. Алфу почудилось, что этот взгляд способен просечь не только слой тонального крема и неестественный блеск парика, но и каждый его нерв, каждую судорожную мысль, метавшуюся в черепной коробке.       Внезапно уголки губ Джаста дрогнули, — Сегодня ваше платье мне тоже нравится, — сказал он, и голос его стал на удивление мягким, почти заинтригованным, — Идёт вам. Не просто так сидит — работает на вас, прячет ненужное и… выводит на сцену самое важное.       Слова обожгли Алфа будто раскалённым металлом. По коже пробежали мурашки, а щёки вспыхнули таким огнём, что он почувствовал: сейчас сквозь тональник проступят настоящие, густые, алые пятна. — Спасибо, — выдохнул он почти беззвучно, и голос на удивление не сорвался в фальцет, а лишь дрогнул — смущённо и по-настоящему.       В этот момент к ним подлетела сияющая Ники, с двумя веточками чего-то зелёного в руке. — Алёна, вот ты где! Прости, Джаст, — она легко вцепилась в локоть Алфа, — я у вас её на минутку заберу. Там один чудак-ботаник просто одержим гибридизацией орхидей, и она просто обязана это услышать!       Это было то самое долгожданное спасение, о котором он молил с усердием грешника. Алфёдов позволил утащить себя, бросив на Джаста последний испуганный, почти умоляющий взгляд. Тот ответил тем же лёгким, почти незаметным кивком, и в глубине его тёмных глаз на мгновение заплясала загадочная, живая искорка — то ли понимание, то ли тихое, сокровенное веселье.       Остаток вечера прошёл в схожем режиме. Алфа водили, представляли, он кивал, пытался изображать на лице нечто среднее между улыбкой и маской стоического терпения и издавал односложные звуки. Джаст больше не подходил, но Алф чувствовал его взгляд на себе. Постоянный, тёплый, неотступный, будто луч прожектора, следующий за главным действующим лицом спектакля.       Когда силы были на исходе, а ноги отказывались служить, Секби, сияя, как новогодняя ёлка, дал отмашку. Пора было уходить. Они уже собрались у двери, как вдруг Джаст снова появился рядом, возникнув из полумрака бесшумно, как призрак. — Уходите? —заинтересованно наклонил голову Джаст, скрывая за вежливой улыбкой тень сожаления. — Да, Алёна устала, — быстро, почти нараспев сказала Ники, прикрывая Алфа собой, как живой щит, — Ещё привыкает к нашему бурному ритму.       Джаст медленно кивнул, не отрывая глаз от Алфа. Его взгляд скользнул по влажному от волнения лбу, задержался на идеально прорисованных дугах бровей, утонул в полных паники глазах — будто старался запечатлеть каждую деталь, сохранить в памяти этот образ до мельчайших чёрточек. — Это была самая приятная встреча за весь вечер, — произнёс он, и простые слова вдруг наполнились таким глубоким смыслом, что стало ясно — это не просто вежливость, а нечто большее.       И затем, без всякого перехода, столь естественно, что это выглядело как мимолётная любезность, он достал из кармана жилетки обычный, смятый клочок бумаги и ручку. Быстро, почти не глядя, что-то написал и протянул Алфу. — На всякий случай, это мой номер. Если что-то понадобится в городе или просто захочется поговорить.       Алфёдов замер. Время споткнулось и поползло тягучими, медовыми каплями. Бумажка, которую он автоматически принял, жгла кожу сквозь тонкую перчатку — будто не листок, а раскалённый уголёк. Весь мир сжался до размеров этого клочка, до шершавой бумаги под подушечками пальцев и до непроницаемой темноты глаз Джаста, в которых тонуло всё — и стыд, и паника, и какое-то дикое, нелепое, пьянящее волнение.       Он не сказал ни слова. Не смог бы, даже если бы попытался. Только судорожно сжал в ладони бумажку, кивнул, уткнувшись взглядом в собственные нелепые туфли, и, резко развернувшись, почти бросился к выходу, чувствуя на спине одобрительный взгляд Секби и растерянно-задумчивый Ники.       Только когда за спиной с лёгким щелчком захлопнулась дверь, отсекая золотой свет, музыку и гул голосов, а ночной воздух окутал его прохладным покрывалом, он разжал онемевшие пальцы. Скомканный листок был настоящим. На нём твёрдым, уверенным почерком был выведен номер. И под ним — одна-единственная, изящная буква: «Д».       Алфёдов прислонился лбом к шершавой, прохладной стене, не в силах сделать ни шага. За спиной Секби и Ники уже вовсю делились впечатлениями, их голоса доносились будто сквозь толщу воды. В висках стучало, в ушах стоял навязчивый звон. Он чувствовал себя последним обманщиком, шутом в королевском бархате, вселенским идиотом. И почему-то этот смятый клочок в его руке, пахнущий цитрусами и чем-то чужим, был самым пугающим и самым желанным трофеем, который он когда-либо держал.       

────────────୨ৎ────────────

      Три дня бумажка с выведенной твёрдым почерком буквой «Д» пролежала на дне рюкзака Алфёдова, словно улика, от которой он тщетно пытался избавиться, просто выкинув её из поля зрения. На четвёртый день она перекочевала под стопку конспектов, которые он всё равно никогда не перечитывал, на пятый — затерялась в глубине кармана куртки, которую он носил исключительно редко.       Он пытался стереть память о том вечере наждачной бумагой рутины. Ходил на лекции, где слова профессоров расплывались в белый шум; жевал безвкусный доширак под аккомпанемент нескончаемых шуток от Секби, который теперь любое обращение к нему окрашивал сладковато-ядовитым соусом: «Алёнушка, не пригубить ли нам чайку?» — и получал в ответ недоеденную булку прямо в висок. Он даже пробовал помогать Ники с её джунглями на подоконнике, но в итоге лишь укололся о кактус и просидел полчаса в ванной, уставившись в трещину на кафеле и чувствуя себя вселенским посмешищем.       Но реальность упрямо раскалывалась надвое, словно плохо склеенная ваза. В одной половине всё было знакомо и безопасно: он — Алфёдов, парень в мешковатых худи, мастер искусства быть серой мышью. В другой царила Алёна — нелепый, бархатный призрак с чёрными тенями и смятым клочком бумаги, что жёг карман невысказанностью.       Мышление буксовало, натыкаясь на глухие стены внутренних табу. «Он верит, что я — она, но я же не девушка, а парень… И ему, получается, нравлюсь… я? Это… неправильно…». В ушах стоял грубый, укоренённый годами голос отца, слышались насмешки одноклассников в чью-то сторону. И тут же всплывало воспоминание, от которого перехватывало дух: глаза Джаста напоминали потухший уголь, готовый вспыхнуть в любой миг, его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, словно шорох кожи о шёлк — едва уловимый, но отзывающийся мурашками по коже. И эта улыбка — не насмешливая, а заинтригованная. И взгляд, который, казалось, видел не только слой грима и искусственные пряди, но и саму суть паники, бьющейся под ними.       «А если он знает?» — эта мысль пронзала сознание, как раскалённая спица, заставляя сердце колотиться в приступе животного ужаса. «Бред. Секби прав — это за гранью здравого смысла».       Но тогда почему пальцы сами тянулись к карману, чтобы нащупать заветный клочок бумаги?       На шестой день Секби, утомлённый его мрачной немотой, ворвался в комнату с ароматом пепперони и ультиматумом. — Всё, мученик, хватит искушать судьбу и моё терпение. Либо ты сейчас пишешь ему, либо я пишу от твоего имени, что ты беременна и уезжаешь в тибетский монастырь на вечное медитирование. — Ты рехнулся окончательно? — Алфёдов уставился на него с немым ужасом. — Это эволюция социального эксперимента! — парировал Секби, сдирая с пиццы длинную нить сыра, — Хочу посмотреть на глубину его романтической натуры. Думаю, он способен на подвиг, даже на Тибет. — Не смей даже думать! — А ты что сделаешь? — Секби злорадно приподнял бровь, — Силой не вышел, интеллектом в споре не бьёшь… Остаётся капитулировать и написать самому, сохранишь хоть каплю достоинства.       От этой горькой, беспощадной правды стало тошно. Алфёдов выхватил у него самый большой кусок пиццы и отступил в свою комнату, захлопнув дверь. Он сидел на кровати, жевал безвкусное тесто и чувствовал, как стены медленно, но неумолимо сдвигаются. Мысли ходили по замкнутому кругу: стыд, страх, отрицание, и снова — предательское, щемящее любопытство.       А что, если?.. Всего один раз. Одно единственное сообщение, простое и пресловутое «привет» и точка. Джаст, скорее всего, даже не удостоит ответом. Он из тех, кто ценит время, он умён, занят, у него наверняка есть дела поважнее переписки с невротичной и ненастоящей «кузиной».       Рука сама потянулась к телефону, хотя пальцы предательски дрожали. Он наконец извлёк смятый листок, цифры на котором казались чужими, почти зловещими. Он вбивал их в строку поиска и стирал, снова вбивал и снова стирал. Сердце колотилось где-то в районе гортани, мешая дышать.       «Я не могу. Я не могу этого сделать».       Но он смог. Внезапно, на каком-то отчаянном, запредельном вдохе, он резко, почти не чувствуя подушечки пальцев, ввёл все цифры разом и нажал «Enter». В графе «Имя» высветилось лаконичное: «Джаст». Без вычурных ников, аниме-аватарок и глупых цитат.       Алфёдов зажмурился, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Он представил, как это сообщение-призрак долетает до экрана телефона Джаста. Тот откладывает книгу в твёрдом переплёте или эмалированную чашку с кофе, бросает взгляд на вспышку уведомления… Что промелькнёт в его чёрных глазах?       Палец завис над клавиатурой. Что написать? «Привет, это Алёна»? Звучало нелепо. «Здравствуйте, вы дали мне ваш номер»? Похоже на начало официальной жалобы. Он сглотнул комок чего-то колючего, почти нервного, и выдавил первое, что пришло в опустевшую, звенящую паникой голову: «Это Алёна с вечеринки Модди. Вы дали мне номер».       Звучало как признание в совершённом преступлении. Он уже было собрался швырнуть телефон в стену, но тут экран ожил. Три точки… Джаст печатает. Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал этого сообщения всё время. Джаст: Алёна. Я помню. Джаст: Я уже начал думать, что вы потеряли мою записку или решили, что она того не стоила.       Алфёдов уставился на экран, не веря своим глазам. Он ответил. И не сухое «привет», а два сообщения. Без смайликов. Солидно и с лёгким, едва уловимым оттенком… уязвлённости? Алёна: Нет, я просто была занята, извини       Слабовато. До жути слабовато. Но что ещё можно было сказать? Тут оставалось только очевидно лгать, чтобы не позориться ещё больше. Джаст: Учёбой? Секби говорил, вы на журфаке. Тяжело вам вливаться в новый коллектив?       Алфёдов почувствовал, как по спине пробежала ледяная испарина. «Секби, я тебя прибью. Медленно и с особой жестокостью». Алёна: Да, есть такое. Всё непривычно, слишком много стресса, но уже привыкаю       Он чувствовал себя актёром, вброшенным на сцену в середине третьего акта без знания роли. Каждое слово давалось со скрипом, будто он вытаскивал его клещами из глубин паники. Джаст: Понимаю. Мне тоже потребовалось время, когда я только поступил. Джаст: Я вот сейчас сижу статью дописываю, мозг уже кипит…       Неожиданно личное и несомненно… милое. Алфёдов даже невольно улыбнулся. Он представил себе Джаста, ссутулившегося над ноутбуком, с помятой чёлкой и усталыми глазами. Алёна: О чём статья? Джаст: Скучная тема. Влияние цифровизации на когнитивные карты городской среды.       От этого сообщения у Алфёдова закружилась голова, но в то же время ему стало любопытно. Алёна: Звучит… сложно Джаст: Это потому, что так и есть. Джаст: Спасаюсь только кофе и глупыми селфи. Вот, держите, для наглядности.       И сразу после последнего сообщения пришло обещанное фото. На снимке Джаст действительно выглядел глупо: корчил забавную рожу, упираясь подбородком в кулак, а второй рукой показывал пистолет, сложенный из пальцев. Его волосы были растрепаны, а очки съехали куда-то вбок.       Алфёдов рассмеялся — тихо, заглушая веселье подушкой. Это было так неожиданно, так не вязалось с его образом «очаровательной незнакомки», что он на секунду вообще забыл о своей роли. Этот парень был… нормальным, даже смешным. Алёна: Выглядит драматично Алёна: Прямо трагедия в трёх актах))) Джаст: О, вы ещё и с чувством юмора! Это усугубляет моё положение. Теперь я вас ещё больше ценю)       Алфёдов замер, сообщение будто обожгло экран и пальцы, прижатые к телефону. «Ценю». Он снова почувствовал тот же стыд и неловкость. Он обманывал человека, который был с ним искренен, который делился глупыми селфи и недописанными статьями на сложные темы.       Его пальцы зависли над клавиатурой. Он не знал, что ответить. Сказать «спасибо»? Это было бы лицемерно. Сделать вид, что не заметил? Грубо. Джаст: Извините, это было неуместно.       Джаст, видимо, воспринял его молчание как знак неодобрения и попытался неловко сделать вид, будто этого злополучного сообщения и не было вовсе. Алёна: Всё в порядке, правда Алёна: Просто я не привыкла к комплиментам…       Полная ложь. Ему вообще никогда не делали комплиментов в таком ключе. Джаст: Тогда вашему окружению стоит срочно проверить зрение.       Алфёдов снова засмеялся, на этот раз с лёгким чувством вины. Этот парень был опасен. Он был умен, остроумен и… искренен. С ним было легко, слишком легко…       Они переписывались ещё почти час. Говорили ни о чём и обо всём сразу: Джаст жаловался на скучного преподавателя, спрашивал о музыке (Алфёдов, поколебавшись, назвал несколько своих любимых инди-групп, и Джаст тут же скинул ему в ответ трек своей любимой малоизвестной пост-рок группы). Он шутил точно и иронично, отчего Алф смеялся на всю комнату и присылал мемы с котами в ответ. И Алфёдов ловил себя на том, что отвечает всё быстрее и свободнее, постепенно переставая следить за своим «девичьим» тоном. Тогда и случилось то, чего он боялся и хотел в равной степени. Джаст: Если что, могу показать несколько спокойных мест в библиотеке или просто выпить кофе, чтобы развеяться, когда у тебя будет свободное время.       Алфёдов замер. Вот оно. Предложение. Расплывчатое, вежливое, но предложение. Пальцы вспотели. Что отвечать? Отказаться? Согласиться? Сослаться на внезапную чуму? Сбежать в тот самый вымышленный тибетский монастырь?       Он не знал, что руководило им в тот момент — запредельное отчаяние, щемящее любопытство или просто желание поскорее оборвать эту пытку неопределённостью. Но его пальцы снова заработали сами по себе, выцарапывая на стекле экрана роковые слова: Алёна: Кофе я не очень люблю, а вот кино нравится       Он аж подпрыгнул на кровати, когда осознал, что только что сам, своими руками, назначил свидание. Свидание. Парень, который притворяется девушкой приглашает другого парня в кино. Это был новый виток сюрреализма в и без того абсурдной жизни.       На той стороне на несколько томительных секунд возникли три прыгающие точки. Алфёдову показалось, что сердце сейчас вырвется из грудной клетки и укатится куда-то под кровать. Джаст: Кино — это отличная идея. Как насчёт завтра? Идёт премьера того самого фэнтези с драконами. Встретиться можем в 20:00, около кинотеатра.       Завтра. Слишком скоро. Совсем не осталось времени на панику, сборы и попытки нелегально пересечь границу. В голове пронеслись обрывочные кадры: сумрак кинозала, тёплое плечо Джаста в полуметре от него, его тихий голос, задающий вопросы о сюжете… Платье. Снова это проклятое сдавливающее платье. Каблуки. Парик.       Ужас, густой и липкий, сковал тело. Он не сможет. Он не выдержит ещё несколько часов в этой душной, чужой шкуре.       И тут, сквозь толщу паники, в голове всплыла странная, почти безумная мысль. А что, если… не надевать всего этого? Прийти как есть? В своих выцветших джинсах и просторном худи и посмотреть на его реакцию? Раскрыть карты сразу. Оборвать этот нелепый фарс до того, как он зайдёт слишком далеко.       Мысль была такой сумасшедшей, такой пугающей и такой освобождающей одновременно, что у него перехватило дыхание. Да, так и сделать. Прийти и сказать: «Всё, Джаст, представление окончено. Это я, Алфёдов, дурака повалял, прости если расстроил».       Он представил лицо Джаста: его угольно-чёрные глаза, лёгкую, холодную усмешку. Разочарование или даже безразличие. Он просто развернётся и уйдёт и на этом всё закончится. Навсегда.       От этой мысли стало вдруг нестерпимо пусто и горько. Пусто от того, что исчезнет этот странный, тёплый интерес в его глазах. Умолкнет его низкий, спокойный голос, обращённый именно к нему.       И, прежде чем страх успел снова вцепиться в него ледяными когтями, он резко, почти на автомате, выдавил из себя: Алёна: Завтра в 20, договорились       Он не стал ждать ответа — выключил телефон, швырнул его куда-то в ноги и уткнулся лицом в подушку, стараясь заглушить бешеный барабанный бой в собственной груди. За дверью смеялись Ники и Секби, смотря очередной ситком, а где-то в городе Джаст, наверное, убирал телефон в карман с той своей лёгкой, нечитаемой улыбкой.       И он, Алфёдов, только что добровольно шагнувший навстречу самому страшному и самому нелепому свиданию в своей жизни. В добавок ко всему, он ещё и не решил, в чьей шкуре на него явиться — в своей собственной или в навязанной ему роли призрака по имени Алёна.

────────────୨ৎ────────────

      Сразу же после того, как Алф отправил это сообщение и провёл сеанс самокопаний, он решил с тяжёлым вздохом завалиться в гостиную, где на экране быстрой строкой уже бежали титры. — Ты с чего там так смеялся, а? — с притворной безразличностью спросил Секби, отпивая чай из кружки.       Ники заинтересованно глянула из-под ресниц, но благоразумно решила промолчать. На что Алфёдов просто молча протянул им телефон с уже открытым чатом.       Его друзья уткнулись в экран, как стервятники. Минуту в комнате стояла тишина, прерываемая лишь их сопением и случайными сдавленными хихиканьями. — Селфи! — выдохнул Секби с благоговением, — Он отправил селфи со своей рожей, да это же неслыханный уровень доверия! — «Ценю ещё больше», — прочла вслух Ники, и на её лице расплылась умилённая улыбка, — Ой, какой он милый, оказывается! И он в тебя втюрился, Алф, это даже не обсуждается! — Он просто вежливый, — попытался огрызнуться Алфёдов, отбирая телефон, — И одинокий. Ему просто с кем-то поговорить захотелось. — Да? — Ники скрестила руки на груди, — А его приглашение на свидание? Это что, по-твоему, «просто поговорить»? Он хочет продолжения, мой друг. Он ждёт от тебя ответного хода. — Какого ещё хода? Я и так встречу назначил… — с ужасом спросил Алфёдов. — Ну, например, ответного селфи! — воскликнул Секби, — Чтобы закрепить успех! Ты же не хочешь разочаровать бедного парня? — Да не буду я ему отправлять своё фото! — почти взвыл Алфёдов, — Это же… Это же полная катастрофа! — С чего бы? — Ники приподняла бровь, — Под макияжем и париком ты очень даже… милый. Довольно женственный, я бы сказала. Нужно только правильный ракурс, макияж и фильтр. — Ники, ну нет… — Ты не отмажешься уже, — она уже рылась в своём телефоне, ища референс для макияжа, — Секби, нужен свет! Алф, не дыши, щёчки втянул… Ой, нет, надуй немного! Делай невинные глазки!       Алфёдов, покорно принявший свою злую участь, позволил им усадить себя на кровать и устроить настоящую фотосессию. Секби отражал свет от настольной лампы листом бумаги, Ники командовала и делала кадры. — Вот! Идеально! — наконец прокричала она, показывая ему результат.       На фото был… кто-то другой. Кто-то с большими, подведёнными глазами, с лёгким румянцем, с пухлыми губами и прядями белых волос, падающими на лицо. Выражение было задумчивым и немного грустным, а первый попавшийся фильтр довершал дело, создавая атмосферу эстетичной меланхолии. — Он с ума сойдёт! — уверенно заявил Секби. — Отправляй давай, — приказала Ники, сунув телефон ему в руки.       Алфёдов смотрел на фото. На эту незнакомку. На переодетого себя. Руки судорожно дрожали, так и норовя выронить злосчастный телефон. Это была точка невозврата. Это было бы уже откровенным флиртом. Откровенным обманом с его стороны.       Но где-то глубоко внутри, под грудой стыда и страха, шевельнулось другое чувство. Любопытство. А что, если? Что, если он правда понравился? Что, если Джаст и правда…       Его пальцы снова совершили предательство — нажали «отправить». Фото улетело в чат.       Три точки, обозначающие, что Джаст печатает, появились почти мгновенно. Они висели на экране почти вечность. Алфёдову казалось, он слышит, как где-то тикают часы, отсчитывая последние секунды его спокойной жизни.       Наконец пришёл ответ. Джаст: Вау.       И тут же через секунду: Джаст: Ты… невероятна. Серьёзно, я в восторге.       Алфёдов выдохнул воздух, о существовании которого у себя в лёгких даже не подозревал. Он не раскусил его, скорее наоборот. Джаст: Можно сохранить?       Алф посмотрел на ликующих Ники и Секби, а потом на экран. Он чувствовал себя одновременно ужасно и… странно возбуждённо. Алёна: Можно Джаст: Спасибо. Ты меня сегодня спасла от смертельной скуки и подарила прекрасную фотографию на заставку.       Ники выхватила телефон у него из рук и издала победный клич. — Он хочет поставить твоё фото на заставку! Слышишь, Алф? На заставку! Это же уровень предложения руки и сердца в наше время!       Алфёдов не отвечал. Он сидел на диване, обхватив голову руками, и пытался осознать, что только что произошло. Он не просто поддерживал легенду. Он активно участвовал в её создании. Он флиртовал. И ему… ему почему-то это нравилось. То самое щемящее, тревожное волнение, что он чувствовал на вечеринке и при первой встрече, вернулось с удвоенной силой.       Он официально перешёл точку невозврата.

────────────୨ৎ────────────

      Следующий день проплыл мимо него, как размытый за окном автобуса пейзаж. Мысли путались, натыкаясь на внутренние запреты, сформулированные чужими голосами: «Так не бывает», «Это ненормально», «А что люди подумают». Но чужие голоса меркли перед одним-единственным воспоминанием — спокойными глазами Джаста, которые смотрели на него неё с таким неподдельным интересом, что аж дух перехватывало.       Алфёдов перемерил весь свой гардероб, который внезапно показался ему убогим и невыразительным. Он пытался представить реакцию Джаста: холодное разочарование, недоумение, а потом — узнавание и молчаливый, унизительный уход.       К семи вечера он стоял перед зеркалом в своей комнате, одетый в свои же самые обычные вещи — тёмные джинсы и просторную серую худи с выцветшим принтом. Он выглядел как он. И в этом была вся проблема.       Рука уже сама тянулась к телефону, чтобы написать заветное «прости, я заболела», но в дверь без стука вломились Ники, державшая в руках какую-то юбку из своего гардероба и Секби, пришедший поглазеть за компанию. — Не смей даже думать, чтобы слиться, — сказала она твёрдо, и в её глазах горел азарт первооткрывателя, — Ты прошёл слишком далеко, чтобы сдаться у финишной черты. — Но он же… он всё поймёт когда-то! — почти взвыл Алфёдов, отступая к окну, как загнанный зверёк. — А что поймёт? — вступил Секби, сгребая с кровати разбросанные вещи, — Что кузина Алфёдова предпочитает кэжуал? Так это сейчас в тренде. — Да причём тут твой кэжуал… И откуда ты вообще таких слов понахватался? — Для него это ты — это она. И ты должен довести до конца, хотя бы ради моей второй тысячи…       И вот он снова сидел на стуле в оазисе Ники, зажмурившись, пока по его лицу скользили мягкие кисти. На этот раз грим был менее кукольным, более естественным, что пугало ещё сильнее. В отражении на него смотрело не пугающее пародийное создание, а… симпатичная девушка с огромными от тревоги глазами.              Когда он выскользнул из подъезда, на улице уже сеялась мелкая, колючая изморось. Он брел к кинотеатру, и каждая капля, касаясь кожи, заставляла вздрагивать — не от холода, а от странного, разъедающего чувства вины. Оставалось десять минут до его приговора.       Джаст уже стоял под козырьком, всматриваясь в рыхлую пелену сумерек. В руках — два картонных стаканчика, от которых поднимался лёгкий пар. Увидев его, Джаст не бросился вперёд, не оскалился в широкой улыбке. Только уголки его губ дрогнули — чуть заметно, почти неосязаемо. Но в глазах вспыхнуло что-то настоящее, неспокойное и тёплое.       Он просто мягко улыбнулся — той самой тихой, всепонимающей улыбкой, что казалась глубже любых слов и сделал шаг навстречу. — Боялся, ты передумала, — он протянул стаканчик, — Это зелёный чай.       Алфёдов молча взял стаканчик с чаем, чувствуя, как жар от него проникает в окоченевшие пальцы. Его голос снова застрял где-то в горле, превратившись в комок колючей ваты. — Пошли? — кивнул Джаст в сторону дверей, — Там уже трейлеры идут, народ занимает места.       Они прошли в полумрак зала. Джаст, как назло, выбрал места в самом конце ряда, вдали от других зрителей. Алфёдов чувствовал его присутствие каждым натянутым как струна нервом — лёгкий запах цитрусового одеколона, почти обжигающее тепло, исходящее от его руки, лежащей на подлокотнике.       На экране разворачивалось эпическое действо с драконами и битвами, но Алфёдов не видел ничего — был слишком сконцентрирован на собственном дыхании, на том, чтобы не сделать слишком резкое движение, не выдать себя скрипучим голосом, когда Джаст делал комментарии происходящему. Он чувствовал на себе взгляд Джаста — не навязчивый, а лёгкий, трепетно ведущий по его профилю в темноте.       В середине фильма, во время какой-то тихой диалоговой сцены, Джаст наклонился к нему так близко, что его дыхание коснулось уха Алфёдова, вызвав табун мурашек, бегущих по спине к загривку. — Тебе не холодно? — тихо спросил он, — Ты всё время немного дрожишь.       Алфёдов лишь отрицательно качнул головой, не в силах издать ни звука. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя сдавленным, мужским тенором. — Можешь взять мою кофту, — предложил Джаст, и его пальцы легонько коснулись ткани на плече Алфёдова.       От прикосновения Алф вздрогнул всем телом, словно внезапно коснулся оголённого провода. Из непослушных пальцев выскользнул стаканчик, с тихим шлепком приземлился на пол, и по ковру поползло тёмное, расползающееся пятно. — Ой… прости… — он наконец выдавил из себя писклявый, неестественный звук, сгибаясь, чтобы поднять стаканчик. — Ничего страшного, — Джаст остановил его движение, мягко взяв за локоть. Его пальцы были тёплыми и сухими, — Не надо, потом уберём.       Он не отпускал его руку. Пальцы Джаста мягко, но уверенно сжимали локоть Алфёдова, словно опасаясь, что тот растворится в полумраке кинозала. Его глаза в сумраке казались бесконечными, как ночное небо без звёзд, и в них тонул всякий намёк на сопротивление.       Алфёдов замер, будто корнями врос в пол. Он не мог пошевелить ни единым мускулом, не мог оторвать взгляд от этого пронизывающего спокойствия. Сердце колотилось где-то в горле, и его глухие, частые удары заглушали даже звуки с экрана.       И тогда Джаст начал движение — плавное, почти призрачное. Он не спешил, не нарушал хрупкую грань между ними, лишь постепенно сокращал расстояние, оставляя возможность отступить, отпрянуть, выдохнуть «нет».       Но Алфёдов не сделал ни жеста, ни звука. Его сковало неведомое оцепенение, сплетённое из страха, стыда и жгучего, необъяснимого любопытства. А ещё — из чего-то тёплого и тревожного, что поднималось из самой глубины, разливаясь по жилам горячей волной.       Их губы встретились.       Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй. Сухой, тёплый, пахнущий зелёным чаем и чем-то неуловимо чужим. Он длился всего мгновение, но для Алфёдова время растянулось в бесконечность. В его голове взорвалась сверхновая — ослепительная, оглушительная, стирающая всё на своём пути. Ни мыслей, ни образов — только какофония чувств: шок, паника, стыд, и… странное, щемящее удовольствие.       Он рванулся назад, как ошпаренный, ударившись спиной о кресло. Его дыхание стало частым, прерывистым. Он чувствовал, как по лицу растекается жгучий румянец, сжигая слой тонального крема.       Джаст смотрел на него с лёгким удивлением, но без упрёка. В его глазах читалось лишь тихое любопытство. — Я… я не могу… — просипел Алфёдов, и его голос наконец сорвался, став ниже, грубее.       Он вскочил с кресла, не видя ничего перед собой, и бросился к выходу, задевая колени сидящих зрителей. Он бежал по тёмному коридору, натыкаясь на стены, срывая с себя парик, который вдруг стал невыносимо тяжёлым и душным.       Алф вывалился на улицу и попал под холодный, осенний ливень. Дождь обрушился на него сразу, ледяными потоками, смывая всё — тушь, румяна, плохо спрятанное притворство. Крупные тяжёлые капли насквозь промочили тонкие ткани, прилипшие к коже ледяной плёнкой.       Алфёдов бежал. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о невидимые трещины в асфальте, чувствуя, как непривычная обувь натирает ему пятки до крови. Он бежал от кинотеатра, от Джаста, от этого поцелуя, который жёг губы сильнее, чем любое унижение.       Но хуже всего было то, что бежал он и от самого себя. От того странного, тёплого трепета, что пробежал по его спине в тот миг, когда их губы соприкоснулись. От осознания, что где-то в глубине, под грудой страха и стыда, ему это понравилось.