Роковой аккорд

Раннее утро наступает в Приколивуде. Солнце едва-едва поднялось над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовый и оранжевый цвета. Облака медленно и лениво плыли в стороны Северных гор. В доме семерых гномов царила непривычная, почти звенящая тишина. Каждый был поглощен своим делом, и создавая эту самую тишину. Умник, склонившись над кульманом, что-то яростно чертил и бормотал себе под нос об «антигравитации» и «гидродинамике». В углу посапывал Соня. Чихун, пытавшийся протереть полки от пыли, оглашал дом сокрушительными «Апчхи!», от которых вздрагивали даже тарелки в буфете. Скромник, крадучись, как разведчик, осматривал пространство под окном, явно присматривая себе новое убежище. А Простачок, свернувшись калачиком в большом кресле, с увлечением листал энциклопедию, время от времени воспроизводя свистом крик той или иной птицы. Скромник, притаившийся под подоконником, внезапно что-то заметил на улице и, встрепенувшись, уставился в окно. -- Чего уставился, как сыч на пень? – не отрываясь от газеты «Приколивуд-Таймс», буркнул Ворчун. -- Э-э-э-э… -- промычал Скромник, показывая пальцем на улицу. Более гном ничего не успел сказать, как дверь с треком распахнулась, и на пороге, запыхавшийся и сияющий, появился Весельчак. Он пытался что-то сказать, но вместо этого это были бессвязные звуки и прерывистое дыхание. -- Ре… Ре… Ребята! – наконец выдохнул он, глаза его были размером с тележные колеса. -- Ради сыра на земле! Говори нормально! – проворчал Ворчун, с подозрением оглядывая друга. – И дверь закрой, от тебя сквозняком несет, радостью и легкомыслием! Выстудишь весь дом! -- Там! В Приколивуде! – Весельчак сделал глубокий вдох, готовясь выпалить главную новость. --- Завтра! Концерт! Едет… сам… Мэлвис Преслинг! Последнее имя он выкрикнул так громко, что Соня беспокойно поворочался в углу, а Чихун от неожиданности чихнул так, что с полки слетела кружка. Ворчун отложил газету и уставился на него в полном недоумении, сложив руки на груди. -- Кто-кто? – переспросил он, поморщившись, будто откусил лимон. – Это еще что за фрукт? Новый сорт плесневелого сыра? -- Да какой сыр?! – взвизгнул Весельчак, подпрыгивая на месте так, что с его кудрявой головы упал колпак. – Мэлвис Преслинг! Король рок-н-ролла! Голос, от которого плавятся сердца и просыпаются спящие красавицы! Он дает концерт здесь, в нашем городе! Все билеты уже раскуплены, но я ДОЛЖЕН попасть! Это моя мечта! Ворчун закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот выкатятся и упадут на пол с глухим стуком. -- Мечта? – фыркнул он, -- а знаешь, какая моя мечта? Моя мечта – это десять минут тишины без твоего надрывающего душу пения про «Синий замшевый башмак»! Моя мечта – это чтобы ты не будил меня посреди ночи, потому что тебе «в голову пришла гениальная мелодия», и ты немедленно должен ее наиграть на своей балалайке! -- Гитаре, -- осторожно поправил друга Весельчак. -- Плевать! И, как видишь, -- он развел руками, -- ни одна из моих скромных, крошечных, ничтожных мечтулек до сих пор не сбылась! Так что прости, если я не разделяю с тобой твой восторг по поводу того, что ты получишь еще один повод для своего… музыкального безумия! Весельчак замер на мгновение, его сияющее лицо озарила тень искреннего, детского недоумения. Он смотрел на Ворчуна широко распахнутыми глазами, словно тот говорил на незнакомом языке. Как можно было не разделять такое счастье? -- Ну? – язвительно бросил Ворчун, наслаждаясь минутным замешательством друга. Его пальцы нервно постукивали по локтю. -- Что «ну», Ворчун? --- оправился оптимист, и его лицо снова осветила восторженная улыбка. Он сделал шаг вперед. – Я просто хочу сходить на концерт! Это моя давняя, заветная мечта! Разве это плохо? Разве мечты – это плохо? -- А от меня-то что требуется? – съехидничал Ворчун, делая широкий, пафосный жест рукой, будто выступая перед королевским двором. – Бурных аплодисментов? Роскошного букета? Или, может, я должен бросить все свои важные, неотложные дела и пойти торговать там этими… дурацкими бумажками на твоего короля? -- Ничего! – искренне, по-детски широко улыбнулся Весельчак. Он совершенно не заметил сарказма, приняв все за «чистую монету», -- Я просто хотел, чтобы ты знал! Чтобы ты просто знал, что завтра я буду невероятно, безумно счастлив! -- Иди… -- махнул на него рукой Ворчун. – Иди, раз уж тебе так невмоготу. -- Спасибо, Ворчун! Я знал, что в глубине души ты меня поймешь! – радостно, оглушительно крикнул Весельчак, -- Только… концерт-то завтра! «Замечательно, -- стукнулась о толстую стенку сознания Ворчуна тяжелая, мрачная, как туча, мысль, -- просто за-ме-ча-тель-но. А я-то наивно думал, хоть один день наконец-то выдастся спокойным. Никаких дурацких песен. И вот, пожалуйста – еще одна моя скромная, крошечная мечта разбита вдребезги. Ну все, приплыли. Теперь он точно начнет…» Как по щелчку мрачное предсказание Ворчуна тут же сбылось. Лицо Весельчака озарилось изнутри новой, ослепительной идеей. Он метнулся к своей гитаре, стоявшей в углу. -- Он же играть начнет сейчас… -- беззвучно, одними губами прошептал Ворчун, с отчаянием зажмуриваясь. Но то, что последовал дальше, было красивой страстной музыкой. Пальцы Весельчака уверенно и легко забегали по грифу, извлекая чистые и бархатные звуки. Гитара в его руках запела, зарыдала, засмеялась. А его голос, сильный и глубокий, заполнил собой комнату, поющий о любви, свободе и мечтах. Ворчун, приготовившийся к худшему, медленно открыл глаза. Его пальцы перестали постукивать по локтю. Даже Соня в углу перестал ворочаться, а Чихун замер, боясь чихнуть и пропустить хоть ноту. Скромник выглянул из-под подоконника, а Простачок подсел поближе, его глаза сияли восторгом. Ворчун хотел было сказать что-то язвительное, но слова застряли в горле. Не потому что боялся обидеть, а потому что… было красиво. Чертовски красиво. И талантливо. Он снова вспомнил моменты тишины, но теперь это воспоминание ударило с другой стороны – да, в доме было тихо, но в той тишине не хватало вот этого – души. Стиснув зубы, Ворчун натянул горшок на уши настолько, насколько это было возможно, но на этот раз не от возмущения, а чтобы скрыть странную улыбку, которая сама собой потянула уголки его губ. Он ворчливо буркнул что-то себе под нос, свернулся калачиком и просто слушал, делая вид, что спит. Он не хотел, чтобы друг уходил. И даже не только потому, что без него будет слишком тихо. А потому что иногда, совсем иногда, его бестолковое счастье бывало… заразительным.

***

Едва первые лучи солнца просочились сквозь ставни, дом семерых гномов огласился оглушительными, бодрящими аккордами и звонким баритоном Весельчака. Он не просто будил, а устраивал настоящее музыкальное представление, вышагивая между кроватей, как заправский трубадур на королевском пиру. Пальцы его порхали по грифу гитары, извлекая не просто мелодию, а целый каскад переливов и трелей, способных разбудить даже вечно сонного Соню. -- О-о-о-о! Вставать пора, ушла пора сна! – импровизировал он, бренча на гитаре и вышагивая по спальне. Пальцы его лихо выбивали энергичный ритм. Гном подходил к каждой кровати и сочинял персональную будильную песенку. Из-под одеяла на кровати Ворчуна послышалось нечто среднее между рыком медведя и сержетом тормозов. -- Весельчак! Если этот концерт не прекратится сию же секунду… Но Весельчак был неутомим. Он лихо крутанулся на месте и направился к кровати Умника, который уже сидел, потирая виски и пытаясь сообразить, что за ураган обрушился наего головуув столь ранний час. -- А наш Умник – умная голова! – пел Весельчак, делая возле кровати Умника залихватский проход с гитарой за спиной, -- его жду великие дела! Но сначала встань, мой друг и улыбнись новому дню! Настройся на веселый лад и… -- Весельчак, -- Умник снял очки и устало потер глаза, пытаясь поймать взгляд музыканта, -- объясни толком, в чем причина этого… Столь энергичного начала дня? --- Ты что, забыл? --- Весельчак замолк, сделав драматическую паузу. Он замер в театральной позе, широко раскрыв глаза, а его гитара издала легкий, печальный перезвон. – Сегодня концерт Мэлвиса Преслинга! У меня потом не будет ни секунды! Мне надо отполировать обувь до зеркального блеска, причесать каждую кудряшку, перебрать струны, отрепетировать все хиты… Это же дело целой вечности! -- Весельчак, -- раздался из-под груды одеял на кровати Ворчуна, голос полный праведного гнева, -- если ты встал с первым петухом, это не значит, что все нормальные, уважающие себя гномы должны сделать то же самое! Я вот, например, еще часов пять планировал поспать и видеть сон о сырных пирожках! -- Ворчун, был бы ты на моем месте, ты бы меня понял!  -- Весельчак подскочил к его кровати, -- ну, поработаете в шахте на час дольше, ничего с вами не случится! Алмазы никуда не дденутся! Честное хай-хо! Умник спустился вниз по лесенке и опустил руку на плечо Весельчака, стараясь говорить спокойно и рассудительно, как настоящий лидер. -- Друг мой, ты пойдешь работать с нами. До концерта еще полдня, поэтому успеешь еще и собраться, и причесаться, и гитару свою двадцать раз перестроить, и даже написать одну в честь этого события. Лицо оптимиста вытянулось. Он сделал шаг назад, разводя руками в театральном жесте, и его гитара жалобно звякнула. -- Ну, Умник, если бы приехал какой-нибудь знаменитый механик, какой-нибудь гениальный изобретатель, чьи чертежи ты годами изучал, ты бы… Умник мягко, но невероятно твердо перебил его, поправляя свой колпак. — …Я бы сначала отработал смену в шахте, — сказал он четко, глядя Весельчаку прямо в глаза, — проверил, не осыпаются ли новые крепления в восточной штольне, не требует ли внимания вагонетка, не заклинило ли новый подъемный механизм. А уже потом, со спокойной душой и чистой совестью, пошел бы на встречу! А ты, друг мой, — он покачал головой с легкой, почти незаметной улыбкой, — ведешь себя сегодня прямо как Ворчун! Ты пугаешь меня! Сначала из шахты не выгонишь, а теперь — не загонишь! Весельчак беспомощно опустил голову. Его плечи немного поникли, и даже яркие кудри, казалось, на мгновение утратили свой пружинистый вид. Он так боялся опоздать, пропустить хоть секунду... Хотя разумом понимал, что Умник, как всегда, прав. Без лишних слов он тихо побрел на кухню, чтобы закончить готовить завтрак — свой главный козырь. Вскоре божественный, согревающий душу запах свежеиспеченных оладий с персиками, корицей и ванилью заманил всех за большой деревянный стол. Даже Ворчун, ворча что-то под нос о «разумном начале дня» и «тишине, которую стоит беречь, как зеницу ока», не устоял и занял свое место, косясь на румяные, дымящиеся оладьи. — Ладно, ребята, раз уж Весельчак так старался и даже оладьи напёк, — Умник откашлялся, поправил свои очки и встал во весь рост, — Не пропадать же такому щедрому жесту! Прошу всех к столу! Прошу отведать это кулинарное чудо! Один за другим гномы нехотя поднялись с постелей. Они брели на кухню, бросая на Весельчака сонные взгляды, в которых смешались немой укор и слабая, но теплящаяся надежда на то, что завтрак всё же сможет хоть как-то компенсировать это кощунственное нарушение утреннего покоя. Даже Простачок что-то неодобрительно и сонно процокал на своём свистящем языке, поправляя колпак, съехавший набок. Скромник старался идти так, чтобы его не было заметно, буквально растворяясь в тени за спинами других, а Чихун, идя, уже вовсю сморкался в свой огромный, клетчатый, всегда немножко мятый платок. Но Весельчак всё предусмотрел. Он знал, что с утра все будут недовольны, и приготовил самое настоящее дипломатическое оружие — оладьи с персиками. Не просто оладьи, а воздушные, кружевные, золотисто-коричневые, с румяными, хрустящими бочками, щедро усыпанные сочными, тающими во рту дольками спелых персиков, политые душистым мёдом и источающие умопомрачительный, согревающий душу аромат ванили, корицы и свежеиспечённого теста. — Прошу к столу! — радостно, почти ликующе пропел он, расставляя на большом дубовом столе тарелки, с которых поднимался соблазнительный, аппетитный пар. — Всё приготовлено с чистой любовью и самыми лучшими помыслами! — он состроил самое невинное, доброе и обаятельное выражение лица, какое только мог, широко улыбаясь и надеясь, что друзья наконец перестанут на него злиться. Первым к столу, нарушая общий ворчливый настрой, почти подпрыгнув от нетерпения, подошёл Ворчун. Он наклонился над тарелкой, глубоко, с наслаждением вдохнул аромат, и его вечно нахмуренное и недовольное лицо неожиданно просветлело, озарилось почти детской радостью. — О, Весельчак! — воскликнул он, и в его обычно хриплом голосе прорвалась неподдельная, чистая радость. — Да это же оладьи с персиками! — он даже прикрыл глаза на мгновение, — Вот за это я тебя и уважаю! Оптимист слегка покраснел от неожиданной и такой щедрой похвалы. Нет, Ворчун хвалил его и до этого, но ОЧЕНЬ редко, в основном сквозь зубы, и никогда с такой искренней, неподдельной теплотой. Гномы принялись уплетать угощение с молчаливым, но красноречивым энтузиазмом. Стол на мгновение затих, нарушаемый лишь довольным причмокиванием, одобрительным гулом и звоном ложек. Даже Соня, кажется, ел, не просыпаясь до конца, его рука с ложкой двигалась на автомате, точно сама находила путь ко рту. Чихун, проглотив очередной вкусный, тающий во рту кусок, спросил, с любопытством разглядывая пушистый, дымящийся блин: — Весельчак, а когда ты успел их испечь? Такую красоту, да с такой начинкой, за пять минут не приготовить. —Я встал очень рано, — честно признался Весельчак, откладывая в сторону свою ложку. — Готовил, пока вы все сладко посапывали, и старался делать это потихоньку, чтобы никого не разбудить раньше времени. —Ты хоть спал? — вступил в разговор Ворчун, с преувеличенным подозрением косясь на друга через край своей кружки с чаем. — Или всю ночь ворочался, вздыхал, в потолок смотрел и думал о своём… этом, как его… Преслинге? — Да, думал, — с лёгким смущением признался оптимист, доедая последний, самый вкусный кусок оладья. Он встал, взял свою пустую тарелку и отнёс в раковину, где уже начинала формироваться небольшая горка посуды. — Ладно, ребята, наслаждайтесь! А я пошел гитару настраивать! Надо быть во всеоружии, когда встречаешь великое искусство! — Стой! Погоди! — раздался твёрдый, уверенный голос Умника, который до этого молча, но с одобрением наблюдал за трапезой, попивая чай. — А как же работа в шахте? Мы же договорились. Сначала — дело, потом — развлечения. Это закон. Но Весельчак уже был на пути к своей страсти. С верхней площадки деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, уже донёсся его весёлый, полный энтузиазма голос: — Я отработаю! Обещаю! Самый первый спущусь в шахту и последним из неё поднимусь! Можете даже часы по мне сверять! Ворчун шумно, с театральным надрывом выдохнул. Всё его существо, каждая морщинка на лице демонстрировали полный и абсолютный, беспросветный скепсис. — Конечно, отработает, — проворчал он себе под нос, едва слышно, но очень язвительно. — Как же. После концерта. С пустыми карманами, полной головой дурацких песен и подбитым глазом от восторженных фанаток. Очень он нам нужен будет тогда в шахте. В этот самый момент сверху послышалась первая, пробная, чистая нота, за ней вторая… — Ну, началось… — с глубокой, вселенской обречённостью простонал Ворчун и накрыл лицо ладонями, как будто пытаясь спрятаться от неизбежного. — Теперь до самого вечера покоя не будет. Ни мне, ни бедным, несчастным камням в шахте. Умник, тем временем, допил свой чай до дна, поставил кружку на стол с твёрдым, решительным стуком и поднялся во весь свой невысокий, но авторитетный рост. —Так, гномы! — скомандовал он, — Доедаем оладьи и идём в шахту! Работа сама себя не сделает! Скромник робко кашлянул и спросил, несмело указывая пальцем на потолок. — А как же Весельчак? Он же с нами? Умник посмотрел на потолок, потом обвёл взглядом собравшихся, и на его лице появилась понимающая, немного уставшая, но по-доброму хитрая улыбка. — А Весельчак? — переспросил он, закладывая большие пальцы за ремни своих подтяжек, — он своё уже отработал: нас разбудил, накормил, настроил на позитивный лад и зарядил энергией на весь день. А теперь пусть готовится к своему концерту. Отработает свою смену потом, я ему доверяю. Не подведёт. А теперь, гномы, не зевать! Вперёд, за алмазами! Хай-хо!

***

Усталая, но довольная процессия гномов потянулась от входа в шахту к своему дому. Работали они недолго – каких-то три часа, но благодаря раннему подъему успели сделать достаточно много. Умник видя общее уставшее, но удовлетворенное настроение команды, решил не перегружать своих товарищей и великодушно отпустил всех на час раньше положенного времени. А вот Весельчак, казалось, и не уставал вовсе. Он встретил их уже полностью готовым, стоя посреди комнаты в своем самом тщательно продуманном и экстравагантном облачении. На нем были светло-розовые штаны-клеш со стразами, такого же цвета рубашка со стоячим воротником, также украшенная стразами и золотыми тесьмами. Но главным произведением искусства стала его прическа – он каким-то невероятным образом заставил свои непослушные светлые кудри лечь в идеальный, высокий и тщательно уложенный чуб, точь-в-точь как у его кумира. От всей его фигуры так и веяло праздником и нетерпением. Ворчун, только войдя в дом и бросив первый взгляд на это ослепительное зрелище, издал звук, средний между вскриком ужаса и стоном отчаяния. — Ты бы волосы еще в черный цвет перекрасил! — выпалил он, с неподдельным ужасом разглядывая это творение, — Чтобы окончательно походить на испуганного дикобраза! — Ворчун, ты гений! — глаза Весельчака вспыхнули от внезапной идеи, и он уже сделал стремительный рывок в сторону кладовки, где Умник хранил различные красящие составы и реактивы для своих экспериментов. Но проворный скептик успел схватить его за широченный шелковый рукав. — Стой, дурак, я пошутил! — проворчал он, с отчаянием качая головой, — Это же была шутка! Сарказм! Ирония! Ты что, никогда не слышал подобных слов? — А я думал, что ты серьезно говоришь! — сначала расстроился оптимист, но уже через секунду его лицо озарила привычная солнечная улыбка, и он рассмеялся. — Я, по-твоему, совсем глупый? — фыркнул Ворчун, скрестив руки на груди. — Я пошутил. Тебе категорически не идет черный. Ты же тогда будешь похож на встревоженную сороку-попрошайку в третьесортном цирке. Или на галку в брачный период. — Да ладно, Ворчун, я не обиделся! Честно! — И ты, как настоящий цирковой клоун, собрался в таком вызывающем виде идти на концерт? — не унимался Ворчун, скептически и с прищуром оглядывая экстравагантный наряд друга с ног до головы, — А ну-ка быстро пошел наверх и переоделся во что-нибудь... ну... менее заметное! — Я всего лишь подражаю Мэлвису! — возразил Весельчак, с достоинством поправляя свой безупречный чуб перед зеркалом. — Это же его фирменный стиль! Узнаваемый образ! — Но не так же! — почти взмолился Ворчун, хватаясь за сердце в комедийном жесте. — Он хоть и король рок-н-ролла, но не павлин же в самом деле! У него хоть чувство меры было! — Да ладно тебе, Ворчун, — в разговор вмешался Умник, до этого молча наблюдавший за всей сценой с доброй улыбкой. — Пусть идет так, если ему нравится, и это придает ему уверенности! Не каждый же день в наш город приезжают такие знаменитости. Да и выглядит он... очень ярко. — Умник, — скептик обернулся к нему с видом человека, пытающегося объяснить очевидное слепому, — А ты бы пошел на концерт в костюме клоуна? — Мэлвис не клоун! — всплеснул руками Весельчак, и блестки на его рубашке заблестели еще ярче. — Он великий музыкант! Артист! Кумир миллионов! Его стиль -- легенда! — Ой, — махнул рукой Ворчун, понимая полную бесполезность дальнейшей борьбы с этой стихией, — Делай что хочешь… Иди уж на свое представление. Только смотри, чтобы тебя самого на сцену по ошибке за пугало. Оптимист сиял, как новогодняя елка. Он бросил взгляд на большие старинные часы на стене и ахнул. — Ой! Время-то бежит! Ладно, ребята, я побежал на концерт! — он торопливо, почти танцуя, направился к двери, поправляя на ходу гитарный ремень и напевая себе под нос. Ворчун проводил его взглядом и своим цепким взором заметил забытую у печки гитару в роскошном бархатном чехле, расшитом звездами. — Эй, погоди, скороход! — крикнул он, качая головой, — Балалайку свою не забудь! Весельчак резко остановился у самой двери, оглянулся, с силой хлопнул себя по лбу и стрелой помчался обратно, чуть не поскользнувшись на паркете. — Не балалайку, а гитару! — поправил он, бережно подхватывая драгоценный инструмент, — Спасибо, что напомнил, Ворчун! Совсем из головы вылетело от волнения! Пошел бы без гитары, представляешь? Это был бы полный провал! Ладно, все, теперь точно иду! Он рванул к двери, уже не сдерживая своего нетерпения. — Да иди ты уже!!! — хором, но уже со смехом и доброй снисходительностью крикнули ему вслед гномы. Дверь захлопнулась, оставив после себя тишину. Ворчун проводил взглядом удаляющуюся яркую фигуру, бегущую по дороге в лучах заходящего солнца, и покачал головой. На его вечно нахмуренном лице появилась редкая, почти что нежная улыбка, которую он тут же попытался скрыть. — Ну и ладно, — сказал он уже скорее самому себе, глядя в окно на убегающего друга. — Можешь хоть уехать с этим своим трещоточным Преслингом. Только смотри, пиши хоть изредка письма и открытки присылай. Бумага-то, в отличие от тебя, петь и играть на моих и без того расшатанных нервах не умеет. Совсем. Хоть отдохну немного. Он отвернулся от окна и увидел, что остальные гномы смотрят на него с одинаковыми ухмылками и подмигивают друг другу.