Роковой аккорд

Концертная площадка, разбитая прямо на главной площади Приколивуда, напоминала диковинный райский сад. Гирлянды из разноцветных лампочек были натянуты между фонарными столбами и крышами домов, отбрасывая на землю весёлые, прыгающие блики. Огромная сцена, уставленная мощными колонками, была обрамлена бархатными занавесями цвета спелой малины, а по её краям вздымались искусственные пальмы, увешанные светящимися фруктами. Воздух густо пах жареной нугой и сладкой ватой. Весельчак энергично расталкивал локтями море восторженных фанатов. Его сердце колотилось где-то в горле, а во рту пересохло от волнения. Он прорвался-таки к первому ряду и с облегчением плюхнулся на единственное свободное кресло. И конечно, прямо по центру, на возвышении, восседала на специальном разукрашенном троне сама королева Грация. Она что-то очень громко объясняла скучающему лорду Чопорсону, который, кажется, вёл мысленный подсчёт убытков от этого мероприятия. Сердце Весельчака выбивало в груди настоящую барабанную дробь. Он впивался пальцами в подлокотники кресла, оставляя на них влажные отпечатки, а его ноги подрагивали и отбивали нетерпеливый ритм. Софиты ярко вспыхнули, ослепив публику, и под оглушительные аплодисменты и восторженные визги, на сцену, покачивая бёдрами в такт невидимой музыке, вышел он. Мэлвис Прэслинг. Казалось, сама сцена под ним слегка прогнулась от его величия. Его ослепительно-розовый бархатный костюм был расшит не просто стразами и переливал всеми цветами радуги. Лацканы пиджака были шириной с хороший плотницкий топор, а ботинки-лодочки отполированы до зеркального блеска. Его знаменитый чуб, уложенный с помощью немыслимого количества лака, гордо вздымался к небу, а темно-розовые очки скрывали выражение его глаз, добавляя загадочности. —Привет, Приколивуд! — его голос, томный, бархатный, с лёгкой хрипотцой, прокатился над площадкой, и толпа замерла, затаив дыхание, — Вы готовы зажечь по-настоящему?! Грохот одобрения, свист и топот были ему ответом. Весельчак, не в силах сдержать восторг, подпрыгнул на месте так высоко, что едва не перекувырнулся через спинку кресла. Музыкант ловко поймал подлетевшую к нему гитару причудливой формы, которую ему подал техник в чёрной униформе, провёл длинными пальцами по струнам, и полилась та самая, знакомая до слёз, до дрожи в коленках, музыка. Она не просто звучала, она наполняла собой всё пространство, вдавливала в кресла, вибрировала под ногами, проникала в каждую клеточку, заставляя сердца биться в унисон с мощным басом. Весельчак забыл обо всём на свете. Он пел, подпевал, зажмуривался от наслаждения, притоптывал ногой и ловил каждый взгляд, каждое движение, каждую улыбку кумира. Ему казалось, что Мэлвис поёт только для него одного. В какой-то момент, проходя у самого края сцены, музыкант остановил на нём свой взгляд (или это только так показалось сквозь тёмные стёкла очков?) и чуть заметно, почти по-дружески, подмигнул. Счастью не было предела. Это был идеальный момент, вершина блаженства. «Что может пойти не так в такой идеальный, просто созданный для праздника день? — пронеслось в голове у гнома, пока он подпевал знакомому припеву, — абсолютно ничего! Разве что... Хмуры нападут. Но нет, — он мысленно махнул рукой, — их же не видели целую неделю. Съели друг друга, что ли? Наверное, наконец-то от нас отстали. И слава богу!» И он снова погрузился в музыку, отдаваясь ей целиком, всем своим существом, от кончиков пальцев до самых корней кудрявых волос. Полтора часа пролетели как одно мимолетное, волшебное мгновение. Под последние, затухающие аккорды прощальной лирической баллады толпа взорвалась настоящим ураганом оваций. Люди вскакивали с мест, свистели, кричали «браво!» и «на бис!», совершенно не желая отпускать кумира. Мэлвис, сияя ослепительной, немного уставшей улыбкой, щедро кидал в толпу розы со сцены и раскланивался с королевским величием, ловя летящие к нему букеты и воздушные поцелуи. Наконец, под дружный скандирующий стон «еще!», он спустился со сцены, чтобы подарить нескольким счастливчикам свой автограф. Весельчак, как и десятки других восторженных фанатов, ринулся к металлическому ограждению, отгораживающему звезду от поклонников. Его сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди и приземлиться прямо к ногам кумира. И вот он, момент истины! Мэлвис, слегка блестя от пота и сияя белоснежной улыбкой, стоял прямо перед ним, протягивая руку за очередным сувениром для подписи. — Для вас, сэр? — обаятельно улыбнулся музыкант, принимая из дрожащих рук ошалевшего гнома потрёпанную концертную программку. — Н-нет! — выдохнул Весельчак, чувствуя, как горит лицо, — п-подпишите, пожалуйста, вот это! — и он с благоговением протянул свой самый ценный, потрёпанный временем, но бесконечно любимый инструмент — свою гитару. Мэлвис удивлённо приподнял густые, ухоженные брови, на его лице мелькнула тень лёгкого недоумения, но он тут же с улыбкой принял гитару. Достав из внутреннего кармана пиджака специальный перманентный маркер, он с размахом, уверенным движением начертал на деке размашистый, витиеватый автограф. Для Весельчака это был священный, высеченный в памяти момент — бархатный голос, улыбка, склонившаяся над его гитарой, и свежий запах дорогого парфюма, исходящий от кумира. Толпа постепенно редела, растекаясь по улочкам Приколивуда, унося с собой частичку праздника. Рабочие уже начали гасить софиты, и их свет медленно угасал, растворяя сцену в сумерках. С характерным шипением спускались мощные генераторы. А Весельчак не мог заставить себя уйти. Его взгляд, словно магнит, притягивал ослепительный, розовый, словно конфета, кабриолет, припаркованный в тени за сценой. Машина, казалось, впитала в себя весь уходящий свет дня и теперь излучала его сама. Её глянцевый блеск был идеален, а хромированные детали отливали серебром. «Вот бы прокатиться на таком... Хотя бы разок. Помчаться по улицам, чтобы ветер свистел в ушах... — грустно подумал он, разглядывая свое искажённые, и без того маленькое отражение в лаковой, идеально чистой поверхности двери. — Да кому я нужен... Просто очередной восторженный фанат...» — Нравится? — раздался прямо у него за спиной тот самый, бархатный, хорошо поставленный голос, который только что пел для всего города. Весельчак вздрогнул и резко обернулся, будто его поймали на месте преступления. Перед ним, сняв свои тёмно-розовые очки и с лёгким любопытством разглядывая гнома, стоял сам Мэлвис Прэслинг. Его глаза казались ясными и насмешливыми. — Д-да... — прошептал Весельчак, чувствуя, как язык намертво прилипает к нёбу, а в ушах звенит от неожиданности. — Она... она прекрасна! — Хочешь прокатиться? — небрежно бросил Мэлвис, непринуждённо подбрасывая в воздухе и ловя массивную ключницу. — Вижу, ты мой самый преданный фанат. Похоже, заслужил. Мозг Весельчака наотрез отказался воспринимать реальность происходящего. Он даже инстинктивно дёрнул себя за бороду. Было больно. Значит, не спит. — Это не сон? — выдохнул он, широко раскрыв глаза, в которых смешались восторг и недоверие. Мэлвис рассмеялся. Звонко, искренне и совсем не по-звёздному. — Нет, дружище, как видишь, я самый что ни на есть настоящий. Ну так что? Гоу? — он кивнул в сторону сверкающего кабриолета. Это был единственный шанс. Упустить его, значило предать свою собственную мечту. — Я согласен! — почти выкрикнул Весельчак. Они уселись в салон, пахнущий дорогой кожей, полиролью и едва уловимыми нотами мужского парфюма. Мэлвис повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался низким, мощным, бархатным рычанием. Машина плавно, почти бесшумно тронулась с места, легко выплывая на пустеющие улицы. — Кстати, как зовут моего самого преданного фаната? — спросил Преслинг, ловко лавируя между расходящимися по домам зрителями. — Весельчак. — Серьёзно? — артист удивлённо, сбоку взглянул на него, на мгновение оторвав взгляд от дороги. — Ага, — смущённо кивнул гном, — Но один мой друг... он считает, что лучше бы меня назвали Надоедой.

***

Тем временем в доме семерых гномов царила непривычная, гнетущая атмосфера. Источником этого беспокойства был Ворчун. Он не находил себе места и метался по комнате, как тигр в клетке. Его туфли гулко стучали по дубовому полу, а он сам бормотал себе под нос что-то бессвязное, злое и тревожное. — Ну что ты как заведённый? — наконец не выдержал Умник, с раздражением откладывая в сторону сложный чертёж новой вагонетки. Линии на пергаменте поплыли от постоянного мельтешения перед глазами, — сядь, успокойся, выпей чаю. —Сидеть? — Ворчун резко остановился перед ним, его лицо с веснушками, обычно краснощекое от вечного недовольства, сейчас было нездорово-бледным и напряжённым, — сидеть сейчас? Да я с ума сойду, если сяду! — он схватился за голову, — Умник, понимаешь... что-то не так. Здесь, — он с силой ткнул себя сжатым кулаком прямо в грудь, в область сердца, — щемит, давит, предчувствие скверное! — Что «не так»? — Док снял очки, протёр стёкла краем кофты и внимательно, пристально посмотрел на друга, вглядываясь в его незнакомое, искажённое тревогой лицо. Он видел перед собой не привычную ворчливую маску, а настоящую, неподдельную, животную тревогу, от которой стало не по себе. — С Весельчаком! — почти выкрикнул Ворчун, и его голос сорвался на высокую, испуганную ноту, — Концерт-то давно кончился! Солнце уже к лесу садится! Где он? Почему его до сих пор нет? Он уже должен был тут скакать и орать свои дурацкие песни на все лады! Что-то случилось, я чувствую это нутром и костями! — Ну что ты, — начал было Умник спокойным, разумным тоном, стараясь его урезонить, — успокойся, он же взрослый. Наверное, задержался, общается с фанатами, с тем самым певцом... — Нет! — Ворчун перебил его с такой яростью, что Умник отшатнулся. Голос его дрогнул, в нём послышались несвойственные ему нотки отчаяния и страха, — нет, ты меня не понимаешь Тишина эта... она неправильная! Я... я не могу больше тут сидеть. Я должен пойти. Найти его. Не дожидаясь ответа, он бросился к двери. Умник и остальные гномы, притихшие в разных углах комнаты, смотрели ему вслед в полном, ошеломлённом недоумении. Такое они видели впервые. Даже Соня на мгновение перестал посапывать, а Чихун замер, поднеся к носу платок, но так и не чихнув. В воздухе повисло тяжёлое, звенящее молчание.

***

А в это время розовый кабриолет, словно диковинная птица, уже не ехал, а парил в воздухе над потемневшими крышами города. Весельчак, откинувшись на кожаном сиденье, свесил голову вниз и заливался счастливым, беззаботным смехом, который уносился ветром. Замок королевы с подсвеченными окнами, их дом, даже болото Хмуров — всё казалось игрушечным, маленьким и невероятно красивым с этой головокружительной высоты. Мэлвису явно нравился его неподдельный, детский восторг. Он улыбался, и, глядя на счастливое лицо гнома, наконец предложил: — Эй, а сыграй-ка что-нибудь своё, дружище! Давай, импровизируй! Устрой нам саундтрек к этому полёту! Весельчак сиял,чувствуя себя на вершине блаженства. Он обожал, когда его слушали, тем более такой маэстро. Он бережно взял свою гитару, перекинул ремень через плечо, пальцы сами нашли знакомый, мажорный аккорд... И в этот самый момент машину с силой дёрнуло и тряхнуло, будто она налетела на невидимую кочку в небе. Затем ещё и ещё, всё сильнее. Со стороны это могло бы выглядеть так, будто они попали в зону сильной турбулентности, но небо было ясным. —Что происходит?! — крикнул Мэлвис, судорожно вцепившись в руль и пытаясь выровнять внезапно закружившийся кабриолет, — поломка?! Весельчак инстинктивно прижал к себе гитару и выглянул в боковое окно. Его сияющее лицо моментально омрачилось, улыбка угасла. — Грим Хмур, — пробормотал он с горькой усмешкой, — правду говорят — помянешь чёрта, а он и тут как тут. Неужели нельзя было выбрать другой день?! Рядом с кабриолетом, на своей метле, яростно размахивая волшебной палочкой, летел Грим. Ослепительные, жгучие молнии, вырывавшиеся из её кончика, били прямо в бок машины, оставляя на розовом лаке тёмные, дымящиеся пятна. — А это ещё кто?! — испуганно спросил Мэлвис, отчаянно пытаясь увернуться от очередного разряда, едва не попавшего в колесо, — Воздушный пират?! —Мой старый и не очень добрый знакомый, — сквозь зубы ответил Весельчак, его пальцы бессознательно сжали гриф гитары, — я так надеялся, что сегодня хоть один день обойдётся без их дурацких выходок... Не говоря больше ни слова, гном отстегнул ремень безопасности. — Эй, что ты задумал? — испуганно крикнул Мэлвис, но Весельчак уже действовал. Цепляясь за кожаные сиденья и хромированные детали салона, он перебрался через спинку сиденья и перешел на багажник. Скрепя сердце, он стал использовать гитару, как щит, пытаясь отбивать летящие в машину молнии. Деревянный корпус инструмента, но гном не останавливался. Колдун на метле от неожиданности отшатнулся и едва удержал равновесие, его глаза загорелись яростью и изумлением. —Ты?! — прошипел он, с ненавистью глядя на гнома. — А ты кого-то другого ожидал увидеть? — крикнул в ответ Весельчак, продолжая отбиваться. «Ворчун бы точно назвал это «отчаянной глупостью», — промелькнуло у него в голове. Началась отчаянная, неравная схватка. Грим метал молнии, а Весельчак пытался их отбить, полагаясь только на свою скорость и реакцию. Струны его гитары лопались одна за другой, корпус покрывался трещинами и опалёнными пятнами. В какой-то момент одна из молний, проскочив сквозь его защиту, достигла-таки цели. Ярко-синий разряд ударил гнома в плечо. Весельчак вскрикнул от боли и едва не выронил инструмент, отшатнувшись назад. Мир поплыл перед его глазами, а его гордый чуб бесславно развалился. Собрав последние силы, он снова поднялся и, пересилив боль, из последних сил ударил своей гитарой по Гриму. Раздался не хруст, а скорее глухой удар, и колдун отшатнулся, потеряв на мгновение контроль над метлой. Они парили друг напротив друга, тяжело дыша, два измученных противника. — А ты... неплохо... — с неожиданным уважением в голосе, сквозь боль, проговорил Грим, с трудом удерживая метлу, — достойный... соперник... Весельчак лишь кивнул,вытирая пот и кровь со лба, чувствуя, как дрожат его руки. — Кстати, у тебя сегодня... нелепый костюм, — добавил Грим, пытаясь перевести дух и вернуть себе привычную глупую язвительность, — Тебе не идёт. — А ты стал экспертом моды? — фыркнул Весельчак, его голос осип. — Вот откроешь бутик, тогда и будешь советы раздавать! В этот момент кабриолет пролетал над густой кроной высокого дуба. Весельчак, не долго думая, схватил первый попавшийся под руку в багажнике предмет и швырнул её в Грима. Тот, от неожиданности потеряв равновесие, с криком полетел вниз, с грохотом ломая сучья. Через мгновение снизу донёсся его приглушённый, сдавленный голос: — Всё в порядке! Я... в порядке! Весельчак облегчённо выдохнул и, обессиленный, опустился на багажник. Он уже собирался было что-то сказать Мэлвису, как вдруг почувствовал, как его что-то с страшной силой поднимает в воздух. В следующее мгновение острая, обжигающая боль пронзила всё его тело. Он вскрикнул, и из глаз брызнули слёзы. Перед ним, на своей метле, с холодной, торжествующей улыбкой на лице парила Хильди. — Да, Грим прав. Ты достойный соперник... для таких простофиль, как он, — прошипела она, и новый разряд молнии, ещё более жгучий и точный, прошёлся по телу гнома, вырывая у него новый крики боли. Боль была невыносимой. Каждый мускул, каждая жилка горели адским огнём. Он кричал, но сквозь крик пытался улыбнуться, бросить ей вызов. — Справился с ним... и с тобой справлюсь... —Ошибаешься, — ледяным, спокойным тоном ответила Хильди. Новые и новые разряды били в его беззащитное, уже измождённое тело, выжигая сознание. Мир расплывался в агонии, краски тускнели, звуки пропадали. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться во тьму, — это довольная, холодная улыбка ведьмы. Её пальцы разжались. Безжизненное тело Весельчака полетело вниз, с глухими ударами о ветки деревьев, ломая их и замедляя своё падение. Его гитара, та самая, с заветным автографом кумира, выскользнула из ослабевших рук и ударилась о землю первой, разлетевшись на сотни мелких, жалких щепок. Он рухнул на эти обломки, острые края которых впились ему в спину и бока, окончательно обездвижив. Его яркий, праздничный костюм был порван и обуглен в нескольких местах, кожа под ним покрылась страшными, алыми ожогами. Сбитые кулаки, кровь, сочившаяся из носа и многочисленных ссадин на лице... В таком состоянии его и нашёл Ворчун, который, поддавшись своему дурному предчувствию, уже бежал по опустевшим улицам, безошибочно следуя зову тревожного сердца. — Ради всего святого... Весельчак... — его голос сорвался на шёпот, полный ужаса и неверия. Он бросился к другу и рухнул на колени рядом, не в силах осознать эту ужасную картину, — Весельчак! Очнись! Дыши, проклятый ты болтун! — он тряс его за плечо, но в ответ лишь тихий, прерывистый, болезненный стон вырвался из груди гнома. Осторожно, с невероятной, щемящей нежностью, которую он никогда бы не показал при других обстоятельствах, Ворчун поднял его на руки. Он подобрал несколько крупных обломков гитары — всё, что от неё осталось, и, прижимая к себе своё самое ценное, самое тяжёлое сокровище, понёс его домой. Его лицо было мокрым — от слёз, которые он даже не пытался сдержать.