Роковой аккорд

Раннее утро следующего дня вползло в дом гномов бледными лучами, которые с трудом пробивались сквозь стёкла окон. Казалось, даже свет не хотел нарушать мрачную атмосферу, царящую внутри. Воздух стал густым и тяжёлым, пропитанным едким запахом лечебных мазей, горьковатым ароматом сушёных трав и тихой, давящей безысходностью. — Бедный, бедный Весельчак... — как заведённый, бормотал Скромник, бесшумно перемещаясь из угла в угол комнаты, словно призрак. Он не мог заставить себя смотреть на искажённое болью и лихорадочным румянцем лицо друга, на его обугленную, туго перевязанную грудь, которая с мучительным усилием вздымалась в такт прерывистому, хриплому дыханию. Каждый вдох давался Весельчаку с таким трудом, что, казалось, будто он глотает не воздух, а битое стекло. У изголовья кровати хлопотали Умник и Простачок. Док, с сосредоточенным и невероятно мрачным выражением на обычно спокойном лице, с хирургической точностью, с помощью зажатого в пальцах пинцета, менял пропитанные желтоватой мазью повязки на страшных пузырящихся ожогах, покрывавших руки и грудь Весельчака. Его движения были точными и выверенными, но кончики пальцев чуть заметно дрожали. Простачок молча подавал стерильные бинты, инструменты и миски с тёплой водой, время от времени издавая тихие жалостливые свистящие звуки, которые были похожи на плач. Чихун, стараясь помочь как мог, намочил в тазу свой самый любимый платочек из своей заветной коллекции и осторожно, почти с благоговением, положил его на пылающий жаром лоб оптимиста. Соня, сидя на низком табурете, во все глаза таращился на сбитые в кровь костяшки пальцев друга. Когда он ночью увидел, в каком состоянии Ворчун внёс их бесчувственного запевалу в дом, сон у него сняло как рукой, и теперь он не мог оторвать от них взгляд. Ворчун же не отходил от кровати ни на шаг. Он то поправлял сползающее одеяло, то пытался влить в пересохшие, потрескавшиеся губы Весельчака несколько капель прохладной воды, то просто сидел на голом полу, обхватив голову руками, и беззвучно шептал что-то, полное глубочайшего отчаяния и горького самообвинения. Его плечи время от времени содрогались. — Он вряд ли выживет, — наконец, тихо и очень грустно, разрывая гнетущее молчание, произнёс Умник, снимая очки и устало протирая пальцами переносицу. Ему не хотелось, сказав такое, смотреть друзьям в глаза, полным наивной надежды, которая уже казалась ему преступной и обречённой. — Нет. Умник, ты же не... — начал было Ворчун, поднимая на него воспалённые и покрасневшие от бессонницы глаза, но Док его резко перебил, резким жестом указывая на страшные, обширные раны. — Увы, друзья. Ожоговая область слишком обширна и глубока. И, судя по их характеру и виду, получены они были от многочисленных, мощных ударов молнии. Это не простой ожог, это... выжжена сама жизнь, сама энергия. — Но небо было чистым, — громко зевнул Соня, которому надоело смотреть на руки, и он уже забирался под своё одеяло, пытаясь задремать и уйти от мрачной реальности. — Откуда взяться молнии? Чушь какая-то...

***

В то же время в мрачном доме Хмуров царила странная и нелепая смесь злорадства и суеты. Хильди, ворча себе под нос что-то невнятное, перебинтовывала плечо Грима. Видимо в схватке Весельчак успел ему здорово врезать чем-то тяжёлым и неожиданным — на плече колдуна красовался огромный, цветущий сине-багрово-жёлтым синяк, по форме напоминающий не то карту неизвестной страны, не то абстрактную картину. Сам колдун, морщась от боли, но всё равно воодушевлённо, размахивая свободной рукой, смачно рассказывал Хильди о вчерашней драке: — А я ему потом так — бац! А он мне — раз! — Грим сделал неуклюжий, размашистый выпад кулаком, — и со всей дури, с разворота, врезал мне в плечо этим своим... этим самым! Вот, смотри, какой фонарь поставил! — Грим, сиди смирно, не дёргайся! — приказала Хильди, затягивая бинт с такой силой, что коолдун взвыл от боли, — ты мне все нитки путаешь! — Но я ещё не всё рассказал про кульминационный момент! — Я сейчас всё брошу, Грими, клянусь болотными огнями! — немного разозлилась ведьма, и в её глазах блеснули знакомые ядовитые огоньки, — сиди смирно и не неси чепухи! —Хорошо, хорошо, сижу, — сразу скис он, понуро опустив голову. Впервые за долгое время Гриму стало по-настоящему, щемяще жалко Весельчака: «Наверное, Хильди тогда всё-таки перестаралась. Он же, в общем-то, ничего такого уж особо страшного не делал... Ну, полез защищаться... Но так же, чтобы до такого... нельзя... В следующий раз, если он выживет, то...» — Хильди грубо вывела его из неожиданных раздумий, закончив перевязку своим фирменным, ужасно неудобным бантом: —Грими! — Да, мой беспокойный бесёнок? — откликнулся он, стараясь вернуть себе прежнюю бодрость. — Мы избавились от этого надоедливого запевалы, и знаешь, что это теперь значит? — Понятия не имею! — честно, с туповатой искренностью ответил Грим, моргнув уже изрядно заплывшим глазом. — Это значит, что больше никто не испортит нам День уныния своим дурацким, жизнерадостным пением и... — И ты будешь наконец-то праздновать День уныния? — перебил её Грим с наивной, трогательной надеждой. — Не-е-ет... — протянула она с нескрываемым недовольством. — это значит, что гномы теперь не отойдут от своего друга ни на шаг! Они будут суетиться вокруг него, лить слёзы и точно не придут на помощь той глупой королеве! И у меня... Нас наконец-то получится захватить замок, и я буду королевой! — она торжествующе рассмеялась. Грим неуверенно, криво улыбнулся, невольно поглаживая свою перевязанную, ноющую руку: — Шалунья моя! — Конечно! — самодовольно подбоченилась Хильди, гордо вскинув подбородок, — и только с тобой, мой глупый, непутёвый Грими!

***

Чуть позже, в доме семи гномов, время, казалось, замерло окончательно и бесповоротно. Стрелки на всех часах, и на больших настенных, и на маленьких прикроватных, замедлили свой ход. Минуты тянулись лениво, нехотя и совершенно бессмысленно. В комнате витала густая, почти осязаемая атмосфера всепоглощающей грусти, тревоги и полного бессилия. Всё это было так неспраравдливо и горько... За окном сияло ослепительное веселое солнце, беззаботно щебетали птицы, мир жил своей прежней, яркой жизнью, словно ничего страшного и не произошло. И вот, один из солнечных лучей, упрямо пробившись сквозь окно, упал прямым пятном прямо на лицо Весельчака, принялся нежно, но настойчиво щекотать его сомкнутые, воспалённые веки. Пальцы гнома, лежащие поверх грубого шерстяного одеяла, слабо дёрнулись. Потом ещё раз, чуть заметнее. Его дыхание, до этого едва заметное и поверхностное, стало чуть глубже, чуть увереннее. И сквозь густой чёрный туман боли и беспамятства он сделал свой первый, слабый, но такой желанный и долгожданный шаг вперед — к жизни.