Меченый пламенем

      Как ни странно, убедить Женю сменить работу не составило большого труда. Видимо, и Пётр Александрович, и «добрые» пациенты поспособствовали полному выгоранию моего милого доктора. В тот день, когда он писал заявление об уходе, он был сам не свой. Прилетел домой и сделал мне крышесносный минет прямо в прихожей. Мужчина был переполнен эмоциями и не знал, как их выразить. Его трясло, а глаза блестели так, словно в них зажгли лампочки.       Но мы это пережили. Сложно — с помощью психолога и моих «особенных» методов расслабления. Кстати, я внимательно изучил вопрос и теперь куда аккуратнее применял удушение в наших сексуальных играх. И всё же мне не удалось полностью от него отказаться. Жене необходимо было иногда чувствовать мою полную власть над ним, отдаваться без остатка: душой и телом. Я ценил его доверие и старался быть максимально осторожным.       Что касается шрамов — тут всё оказалось куда сложнее. Я был уверен, что подобрал идеальный момент. Мужчина довольно продолжительное время был стабилен, спокоен, примирился со многим, что мучило его раньше. Однако стоило мне лишь упомянуть возможность, которую озвучил Лев, как Женя впал в истерику.       — Я так и знал! Тебе противно! Конечно противно… Кому угодно было бы мерзко щупать эти бугры! — кричал он, дрожа, как осиновый лист.       Никакие заверения, что меня совершенно не волнуют его ожоги, не убедили мнительного доктора в искренности моих слов. Несколько дней он не позволял мне дотронуться до себя, снова стал спать в пижаме и почти не разговаривал. Я уже отчаялся достучаться до любимого, пока чуть не произошедшая трагедия не помогла нам выйти из тупика.       Не знаю, что заставило меня в тот день поспешить домой. По плану был зал, и Евгений прекрасно знал об этом. Но у меня сердце было не на месте, и я, плюнув на всё, помчался в нашу квартиру. Уже на подходе моё сердце стучало так, что я едва различал топот своих ног. Открыв дверь, я ворвался внутрь.       Был слышен шум воды в ванной и плач. Горький, надрывный, разрывающий сердце. Я тут же сорвал с себя одежду и ринулся утешать своего драгоценного доктора. Благо он не закрыл дверь. Внутри было так жарко, что сквозь клубы пара почти ничего не было видно… Однако то, что вода имела странный красноватый оттенок, сразу же бросалось в глаза.       Женя стоял полностью обнажённый с ножом в руке и задумчиво примерялся, где сделать следующий надрез. Его глаза были совершенно безумными, а рот кривился в судорогах. Правда, раны на запястье были неглубокие, почти царапины. Но их уже было немало, поэтому и вода окрасилась в тон выступившей крови…       Далее всё смешалось. Я вытащил трясущегося, впавшего в странное инертное состояние блондина из душа, обернул в банное полотенце и, забинтовав раны, позвонил Льву. Попытка суицида, хоть и такая корявая, могла в дальнейшем навредить карьере Евгения. Да и скорее это был крик о помощи, чем реальное желание расстаться с жизнью. Тем не менее Морозова-младшего госпитализировали. Три месяца в специализированном частном заведении — и его отпустили на поруки. По документам — брату, по сути — мне.       Вернулся Женя тихим, спокойным и каким-то равнодушным. Но я понимал, что ему очень нелегко, и просто был рядом. Пролетел месяц, и мой милый доктор чуть оттаял. А возможно, его организм очистился от лекарств, которыми его пичкали. Сам пришёл ко мне в спальню для гостей, куда я временно перебрался, чтобы его не беспокоить, и уткнулся лицом в грудь. С тех пор мы спали вместе. А секс случился ещё через две недели. Стыдливый, неуклюжий, но очень искренний. Я просто утопил настрадавшегося блондина в любви и нежности. И это дало результат.       Через полгода Евгений сам поднял разговор о процедуре по сглаживанию шрамов. Я к тому времени уже сдал экзамены и подал документы в местный вуз. Оставлять своего любимого врача я был не намерен. Женя вернулся к работе, я поступил на экономику. С трудоустройством помог Лев, приняв меня на полставки в свою фирму.       Кстати, они с мамой поженились и съехались, а через месяц умерла баба Зоя. Похороны прошли тяжело — это сильно ударило по нашей семье. Но мы оклемались. Катя приняла отчима и быстро освоилась с новыми реалиями. Но я, честно сказать, с ними почти не общался. Со Львом я так и не нашёл общий язык, да и мама со временем стала говорить всё больше его фразами. Лишь с Катюшей мы виделись регулярно.       Женя полностью пришёл в себя, когда я заканчивал первый курс. Постоянные сеансы психотерапии и убойная доза моей любви вернули мне моего славного доктора таким, каким я его полюбил. Эмоциональным, чутким, отзывчивым. Процедуры дали результат, и рубцы заметно разгладились. А небольшие ожоги почти исчезли. По крайней мере стали куда более гладкими и светлыми.       Морозов наконец изменил причёску — стал ходить с высоким хвостом, перестав прятать свою длинную, восхитительную шею. Стричься я ему наотрез запретил — возбуждался от одного вида его золотистой гривы. Наш секс стал более чувственным, хоть Женя иногда и настаивал на грубости, жёсткости и асфиксии. Впрочем, мне это тоже очень нравилось.       Отношения стали более доверительными. Я больше никогда не спрашивал моего обольстительного доктора о его шрамах, но он сам однажды завёл об этом разговор. Это действительно был пожар. Унёсший жизни их с Львом родителей… Но всё по порядку.       Алексей Морозов оказался личностью довольно тёмной. Я так и не понял, чем он занимался. По факту у него было немало денег и много власти. И однажды за ним пришли. Мужчину застрелили на первом этаже дома, но его жена с новорождённым сыном успели забаррикадироваться на втором. Пробиться к ним не смогли, и тогда подожгли дом…       Убийцы уехали лишь тогда, когда особняк полыхал. Решив, что все погибли, они скрылись с места трагедии, к тому же вдалеке всё громче звучали полицейские сирены. Когда у ворот не осталось чужих машин, женщина вывалилась из окна, прижимая к себе маленькое тельце. Как ребёнок остался жив и не задохнулся, никто так и не понял. Когда медики подбежали к обгоревшим телам, Морозова уже не дышала. Из её искорёженных рук с трудом достали Евгения. Спина и ноги малыша обгорели, лишь голова и ягодицы остались нетронутыми пламенем — в тех местах, которые умирающая мать прикрывала своими кистями.       Льву в то время уже было больше двадцати. В делах отца он принимал активное участие. Кстати, на него тоже было совершено покушение, но куда менее «успешное». Он получил незначительные ранения. В общем, все активы перешли к старшему сыну, как и обязательство заботиться о пострадавшем Евгении.       Не сказать, что Лев плохо выполнил свой долг. Мальчика долго лечили, молодой мужчина окружил его няньками, мамками и разными помощницами. Но всё это были чужие люди. И им не было никакого дела до травмированного физически и психологически ребёнка. Да и характерами братья не сошлись. Лев был слишком авторитарен. А Женя… Женя был собой. И не умел прогибаться под других.       Сиротливое детство, одинокая юность… Тяжёлое принятие нетрадиционной ориентации. Потом несколько неудачных романов, окончательно подорвавших веру в себя. Он не вдавался в подробности, но я понял, что ни один из партнёров по-настоящему не любил моего прекрасного доктора. А ведь ему не надо было многого. Но и эту малость он получить не смог.       Эта история надолго выбила меня из колеи. Я не мог представить, что ощущал Женя, пока рос, брошенный на незнакомых равнодушных людей. Мне кажется, тогда я стал любить его ещё больше. Я учился, работал, старался прыгнуть выше головы, чтобы достичь определённых высот. Чтобы моему неповторимому врачу не было за меня стыдно и он ни на миг не пожалел, что выбрал именно меня.       Он всё так же обожал готовить. Со временем в нашей квартире всё чаще стали появляться гости. С его работы, с моей учёбы, а затем и из фирмы, куда я устроился уже сам, без протекции и поблажек. Как ни странно, самыми близкими друзьями стали Костя и Паша. Они так и остались вместе.       Их родители долгое время вели с ними холодную войну, бойкотируя «неправильные» отношения, но время влияет даже на самых упёртых. Оба сделали неплохую карьеру, купили дом, в котором счастливо жили вдвоём. Мы часто бывали у них, восхищаясь обстановкой, тишиной и ощущением уединения. Но сами так жить не хотели. Нам нравилась суета города, вечный шум и энергия множества людей вокруг.       Мама снова родила. Мы с Катей обалдели от новости, когда узнали, что наша родительница беременна. Оказалось, что Лев несколько лет подряд таскал её по врачам, пока она не подарила ему желанного наследника. Нам же было лучше. С меня и так взятки гладки, да и Женю старший брат окончательно перестал дёргать. Теперь у него будет кому полоскать мозги. Когда сын подрастёт.       А в последнее время мы стали всё чаще заглядывать в один клуб. Кстати, он принадлежал нашим лучшим друзьям. Тематический, с очень ограниченным членством и строгими правилами. Сегодня была наша очередь выступать на сцене. Женя очень переживал, но я был уверен, что всё пройдёт как по маслу.       — Артур! Такое чувство, что тебя вовсе не волнует, что все будут на нас пялиться! — выговаривал мне любимый.       — Пусть пялятся. Для того там народ и собирается, — улыбнулся я, поглаживая дрожащую от избытка эмоций спину.       — Но они же увидят всё… Буквально всё, что мы делаем… — не унимался мой взъерошенный птенчик. Он сверкал васильковыми глазами и одним своим видом настраивал меня вовсе не на разговоры.       — Мы не делаем ничего такого, чего не делают они. К тому же мы сами глазели на них всех… — пожал я плечами. Этот разговор начинался не в первый раз, но Евгений был таким человеком, которому было необходимо перестрадать проблему энное количество раз, чтобы наконец смириться с неизбежным.       — И всё же… Артур, а если я не смогу кончить? Я точно не смогу кончить… — воскликнул мой хорошенький доктор, заламывая худые руки. Его щёки раскраснелись, и у меня возникла чудесная мысль завалить его прямо тут. Возможно, это помогло бы ему успокоиться? Но нет… не время…       — Значит, не кончишь… В чём проблема? — спросил я. Женя очень любил загонять себя в моральные ловушки.       — Но на сцене все всегда кончают! — проныл мужчина и ввинтился в мои объятия. Я с удовольствием обнял любимое тело. — Я не хочу опозориться!       — Малыш, — терпеливо сказал я, поглаживая лохматую светловолосую голову. — Мы идём туда для того, чтобы получить удовольствие. Если для тебя это такой стресс — плевать! Я позвоню Косте и скажу, что мы передумали…       — С ума сошёл! Мы не можем их подвести! — возмутился Женя и вытянулся как струна. — К тому же у меня новый халат…       — Ну если новый халат… — улыбнулся я и легонько поцеловал его в малиновые губы.       Морозов всегда был таким — настоящим королём драмы. Но это вовсе не мешало ему оставаться центром моей вселенной.       

***

             На сцене было жарко. Софиты били мне прямо в спину. Но мне не было надобности смотреть по сторонам. На специальном возвышении лежал он. Мой любимый и бесконечно родной мужчина. В нежно-голубом халате и с широко раздвинутыми ногами. Его анус был хорошо разработан, и из тёмной дырочки медленно сочилась смазка…       Мы очень любили этот сценарий. Он возвращал нас в те времена, когда всё было так остро, больно и зыбко. Когда нервы дрожали от напряжения, а секс был больше похож на последний рывок. Когда счастье казалось обманчиво близким, но у нас с трудом получалось к нему приблизиться. Мы рвали жилы, а желанное всё равно дразняще маячило впереди.       Голубой халатик улетел в тёмный угол, а я вплотную занялся идеально ровными коленями, округлыми лодыжками, узкими стопами. Член Жени тёк. Живот был уже влажным, но я всё ещё обсасывал аккуратные пальчики на его ногах… Мой дорогой доктор стонал. Так громко, что мне казалось, мы вновь в нашей спальне. Лишь там мужчина полностью раскрывался и мог абсолютно не сдерживаться. Вот и теперь он извивался на мягком возвышении, забыв о надуманном несовершенстве своего прекрасного тела.       Мой милый был резко поставлен на колени. Да, его спина не была такой, как у всех. В ярком свете были чётко видны тени, подчёркивающие неровность кожи. Но это были уже не просто ожоги. Это была история, которую мы писали вместе с Евгением. Я никогда не оставлял его спину без внимания и опять занялся ею с особым удовольствием. Я знал наизусть каждую впадинку, каждый грубый рубец. Их стало ощутимо меньше, и потому они были для меня особенно ценными. Будто за каждым из них скрывалось то, что нам удалось пережить. Перерасти, осознать и принять. А таких моментов было немало. Притирка вовсе не была простой. Но это сделало нас лишь ближе.       Я отстранился. Женя томно потянулся, а я медленно расстегнул рубашку. Я всё ещё был одет, но хотел исправить эту досадную оплошность. Рубашка улетела вслед за лёгким халатиком. Рывком я достал ремень. Широкий, кожаный, тёмно-коричневый. Он удобно устроился рядом с распластанным обнажённым телом. Брюки постигла та же участь — быть выброшенными подальше от жалящих софитов. Больше на мне ничего не осталось. Мой член был очень благодарен за сдёрнутые с него оковы и благодарно покачивался в такт моим плавным движениям.       Я взял в руки ремень. Тяжёлый, приятный на ощупь. Взмахнул им — гулко рассёк воздух. Женя тут же принял нужную позу, отставив соблазнительные ягодицы. Белоснежные, круглые, мускулистые. Они умоляли, чтобы я дотронулся до них… Я размахнулся и шлёпнул открытой ладонью по пустому холсту для моего творчества.       Морозов вскрикнул и чуть сжался. Его член согласно качнулся. Это было не по плану. Мне просто очень захотелось ощутить бархатистость его кожи. Я нежно погладил алое пятно, проступившее на ягодице, и заметил, как сжалось расслабленное колечко ануса. Дразняще, дерзко, с вызовом.       Но его время ещё не пришло. Я замахнулся ремнём и нарисовал ровную линию поверх отпечатка ладони. Любимый взвизгнул. Следующий удар чуть задел промежность, и его вой сменил тональность. Росчерк на второй ягодице получился абсолютно несимметричным, но тем не менее прекрасно вписался в картину доверия и контроля. Лёгкий шлепок по яичкам вызвал громкие рыдания. Но пылающее тело Жени наконец расслабилось.       Ремень больше не был нужен. Мой член и так слишком долго ждал своего часа. Грубый захват бёдер — и блондин насажен так глубоко, что, кажется, ещё чуть-чуть, и головка моего ствола проткнёт его насквозь. Гладко выбритая промежность доктора блестела от выступившего предэякулята, а впалый живот дрожал от напряжения. Рывок назад — и плавное скольжение внутрь. Громкий вскрик и фонтан слёз облегчения.       Долго я не продержался. Всего пара минут яростных фрикций — и горячая жидкость потекла в жаждущее нутро. Женя отстал всего на мгновение. Сжатие нежных яичек — и перламутровые капли оросили мягкое возвышение, на котором так удобно устроился мой любимый доктор. Ну вот, милый, а ты боялся! Его нутро сковало меня до боли, но я лишь блаженно улыбался. Мы смотрели друг на друга и не замечали собравшихся вокруг зрителей. Слепящие софиты стали далёкими и потеряли важность.       Это было счастье. Настоящее, искреннее, возвышающее. И совершенно неважно, где и как оно тебя нашло. Главное, что в момент наивысшего удовольствия я чувствовал рядом его. Белокурого ангела, однажды кинувшего на меня мимолётный взгляд, пробудивший что-то светлое и прекрасное в моей пустой, беспокойной душе. Наш путь друг к другу не был лёгким, прямым или безболезненным. Но это была наша дорога, и именно нам было суждено её пройти. Вместе. Рука об руку.