В плену твоего запаха

Солнечный свет, резкий и беспощадный, бил в стеклянные стены офиса, отражаясь от монитора, за которым сидел Пак Чимин. Его пальцы с бешеной скоростью стучали по клавиатуре, выводя на экран строки кода, которые казались ему единственным понятным языком в этом мире. Голова гудела от восьмичасового концентрации, глаза слипались, а в горле першило от пересушенного кондиционером воздуха. Он на мгновение откинулся на спинку кресла, позволив взгляду зацепиться за фотографию на столе. На ней они с Чонгуком, обнявшись, смеются на каком-то пляже, залитые закатным золотом. У Чонгука беззаботная, сияющая улыбка до ушей. Именно такая, какой она не была уже несколько недель. Чимин вздохнул, чувствуя тяжесть вины на плечах. Этот проклятый проект. Деадлайны, ночные звонки, бесконечные правки. Он знал, что Чонгук скучает, замыкается в себе. Он даже слышал в его голосе по телефону ту самую, едва уловимую нотку обиды, которую Чонгук старательно скрывал за фразами «всё хорошо» «я понимаю, ты занят». Телефон на столе завибрировал, выводя его из раздумий. Очередное сообщение от руководителя. Чимин стиснул зубы, снова уткнулся в экран. Ещё часа два, не меньше. Он быстренько отправил Чонгуку сообщение: «Задерживаюсь. Не жди ужина. Целую.» Коротко, сухо, деловито. Как его рабочий день. В их просторной, но почему-то внезапно ставшей пустынной квартире, Чонгук получил это сообщение. Он уже час как перечитывал их старую переписку, лежа на диване в одних спортивных штатах. Телефон с тихим щелчком упал ему на грудь. «Не жди...» -Легко сказать. Он уже ждал. Весь день. С утра, с того момента, как Чимин, не допив кофе, умчался на свою ненавистную работу. Тишина в квартире стала давить на уши. Он включил телевизор, но тут же выключил—веселые голоса ведущих развлекательного шоу резанули по слуху своей фальшивой жизнерадостностью. Он попытался играть в игры, но не мог сконцентрироваться. Всё крутилось вокруг одного: его нет. Его запаха нет, его смеха нет, его тепла нет. Тоска сжимала горло тугым, неприятным комом. Ему нужно было что-то делать. Куда-то идти. Но куда? Бары, клубы.. Не его стиль, да и не хотелось никого видеть. Хотелось только его. И тогда его взгляд упал на брелок с ключами, валявшийся на прихожей. Ключи от квартиры Чимина. Тот дал их ему давно, сказав, что Чонгук всегда может прийти, когда захочет. - А я хочу. Прямо сейчас.. — Пронеслось в голове Чона. Решение созрело мгновенно. Он поднялся с дивана с новой, внезапной целью. Быстро, почти срываясь, натянул темные джинсы, черную футболку, накинул капюшон, словно отправляясь на тайное задание. Он не стал писать Чимину, что идет. Это должен был быть сюрприз. Или скорее акт отчаяния. Дорога до дома Чимина прошла как в тумане. Подъезд, лифт, знакомый коридор. Ключ бесшумно вошел в замочную скважину, щелчок прозвучал оглушительно громко в полной тишине. В квартире пахло им. Чистотой, дорогим парфюмом, кофе и едва уловимым, но абсолютно узнаваемым запахом самого Чимина. Чонгук сделал глубокий вдох, и ему стало чуть легче. Он прошёл в спальню, скинул кроссовки, оставив их у кровати в беспорядке. Он прилег сначала просто так, накрыв глаза рукой. Но одиночество не отпускало, а лишь усиливалось здесь, в его логове, где его не было. Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, на которой спал Чимин. И понеслось. Запах ударил в нос, проник прямо в мозг, горячей волной разлился по всему телу. Это был не просто запах духов из флакона. Это была их смесь с его кожей, его уникальным, неповторимым шлейфом. Аромат, который сводил Чонгука с ума. Он обхватил подушку, прижал её к себе, пытаясь обмануть тело, выдав её за того, кого так отчаянно желал. Но этого было мало. Слишком мало. Низ живота сжало горячей спазмом, потребность стала физической, невыносимой. Дрожащими пальцами он расстегнул ширинку своих джинсов. Металлические заклепки цокнули тихо. Он засунул руку внутрь, ладонь была горячей, а кожа на внутренней стороне бедра, прохладной. Он замер на секунду, стыдясь своего порыва, но запах с подушки снова ударил в ноздри, смывая все сомнения. Он приподнялся, положил подушку себе на оголенный низ живота и грудь, расположив её так, чтобы уголок наволочки почти касался губ. Он мог дышать им, погрузиться в него с головой. Его движения стали ритмичными, настойчивыми. Он ускорялся, теряя контроль, кусая ткань, чтобы не кричать его имя, вжимаясь в матрас, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, хоть тень удовлетворения в этом суррогате близости. И тут.. Чимин с облегчением закрыл за собой дверь квартиры. Он сбросил портфель и пальто прямо в прихожей, мечтая только о душе и кровати. Он был измотан до предела. Тишина в квартире показалась ему странной. Он собирался позвать Чонгука, вспомнив, что тот мог прийти, но замер на полуслове. Его взгляд упал на знакомые кроссовки, небрежно сброшенные у порога его спальни. Значит, он здесь. Улыбка тронула его губы. Он собирался было войти, обнять его сзади, прошептать, как сильно скучал, но его остановил звук. Тихий, прерывистый, похожий на сдавленный стон. И... ритмичный шелест ткани. Чимин замер, как вкопанный. Медленно, на цыпочках, он подошел к открытой двери в спальню и заглянул внутрь. И обомлел. Свет из окна падал полосами, освещая фигуру на его кровати. Чонгук, его невинный, ранимый Чонгук, был скован спазмом желания. Его спина выгибалась, мышцы на плечах и руках играли под кожей от каждое движение. Его пальцы впились в ткань Чиминовой, подушки, которую он... кусал. Дико, по-звериному, прикусив её зубами, пытаясь заглушить свои рыдания и стоны. Лицо Чонгука было скрыто в складках ткани, но по напряжению всего тела, по яростному, отчаянному ритму движения его руки, скрытой в джинсах, было ясно всё. Атмосфера в комнате была густой, насыщенной запахом секса, невыносимой, всепоглощающей тоски. Чимин не дышал. Его первоначальный шок и удивление медленно, как лава, стали трансформироваться во что-то иное. Он видел не просто мастурбирующего человека. Он видел обнаженную, тоску по себе. По нему. Это был крик души, выраженный на языке тела. Это было самое откровенное, самое болезненное и самое порочное признание в любви, которое он когда-либо видел. Он не двинулся с места. Он стал молчаливым, зачарованным свидетелем акта собственного обожествления. И в его усталости не осталось и следа. Ее вытеснила жгучая, всепоглощающая волна чего-то темного, невероятно возбуждающего. Его щенок скучал. И он нашёл способ справиться с этим. И теперь Чимин знал. Секунды растягивались в минуты. Чимин стоял в дверном проёме, превратившись в статую, в немом кино с одним-единственным актером. Он слышал каждый прерывистый, захлебывающийся вздох, доносящийся из-за сжатых зубов Чонгука. Видел, как влажная от дыхания и, возможно, слез ткань наволочки темнеет под его лицом. Видел, как его бедра мелко, беспомощно дрожат в такт движениям скрытой руки. Это было одновременно самое непристойное и самое искреннее зрелище, которое ему доводилось видеть. В его груди бушевала буря противоречивых чувств. Ревность к собственной подушке, которой доставались такие интимные, проявления страсти. Шок от открывшейся стороны Чонгука, которую он никогда не видел, отчаянной, животной, одержимой. И главное—всепоглощающее, почти болезненное возбуждение. Видеть такую власть над другим человеком, такую всепотребляющую тоску по себе... это было наркотиком. Чонгук, поглощенный своими ощущениями и ослепленный близостью финала, ничего не замечал. Его мир сузился до темноты до вкуса ткани на языке и до всепоглощающего, дурманящего запаха Чимина. Он был на краю, его тело напряглось как струна, готовое лопнуть. Именно в этот момент Чимин принял решение. Он не стал отступать. Не стал делать вид, что ничего не видел. Вместо этого он сделал тихий, почти неслышный шаг внутрь комнаты. Пол скрипнул под его весом. Звука было достаточно. Глаза Чонгука резко открылись. Движение его руки замерло в самом разгаре. Весь его организм, содрогнулся от внезапного осознания присутствия. Медленно, с ужасом, который леденил душу, он повернул голову к источнику звука. Его взгляд, мутный от наслаждения и слёз, столкнулся с тёмным, нечитаемым взглядом Чимина. Время остановилось. На лице Чонгука мгновенно отразились все стадии шока. Сначала непонимание, потом дикий, всепоглощающий ужас, заливающий щеки мертвенной бледностью, и наконец... Жгучий, всепожирающий стыд. Он дернулся, пытаясь отшвырнуть подушку, застегнуть джинсы, спрятаться, исчезнуть, но тело его не слушалось, парализованное страхом и адреналином. — Х-хёнг... Голос Чонгука сорвался на жалкий, сиплый шепот. Это был не вопрос, а мольба, признание и мольба о пощаде одновременно. Чимин не отвечал. Он медленно, с хищной грацией, сделал ещё один шаг вперед. Его тень накрыла Чонгука, лежащего на кровати. В его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Был лишь тяжелый, горящий интерес и та самая темнота, что родилась минуту назад. Он наклонился, оперся руками о матрас по обе стороны от головы Чонгука, заключая его в ловушку из своего тела и своего взгляда. — Что это было, Чонгук-а? Его голос прозвучал низко, хрипло, почти беззвучно, но каждое слово било точно в цель, как пуля. - Ты скучал по мне так сильно? Чонгук замер. Его широко раскрытые глаза, полные ужаса и стыда, блестели в полумраке. Он пытался отодвинуться, но спина упёрлась в изголовье. Поза Чимина, его голос, его взгляд, всё это создавало невидимую клетку. — Я... я просто... Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный шёпот. Он пытался прикрыть рукой расстегнутые джинсы, но Чимин был быстрее. Одним точным движением он поймал его запястье. Его пальцы обхватили кожу, всё ещё горячую от недавнего трения, и прижали её к матрасу рядом с головой Чонгука. Прикосновение было твёрдым, не оставляющим пространства для сопротивления. — Не прячься. Голос Чимина всё так же был тихим, но в нём появилась стальная нить, от которой по коже Чонгука побежали мурашки. - Я спросил. Ты скучал по мне? Настолько, что моей подушки тебе стало достаточно? — Он наклонился ещё ближе. Его дыхание смешалось с прерывимым, паническим дыханием Чонгука. Он не сводил с него глаз, изучая каждую деталь. Запекшиеся от прикушенной губы уголки рта, расширенные зрачки, дрожь в векax. - Отвечай, Гук. Чонгук пытался отвернуться, но не мог. Магнетизм взгляда Чимина удерживал его на месте. Стыд сжигал его изнутри, но под ним, глубоко внизу, копошилось что-то другое. Что-то тёмное и порочное, что было разбужено этим внезапным вторжением, этой властностью. — Да... Выдохнул Чон,наконец, сдавленно, почти неслышно. - Да, хёнг... Прости... Я не... — Молчи. Чимин перебил его, и в его голосе впервые прозвучала не просто власть, а нечто большее. Голод. - Ты использовал мои вещи. Мой запах. Чтобы получить удовольствие. Он отпустил его запястье, но лишь для того, чтобы провести кончиками пальцев по его щеке, по линии скулы, влажной от слёз или пота. Движение было одновременно ласковым и невероятно собственническим. - Это потому, что я слишком мало внимания тебе уделял? Его пальцы скользнули ниже, к шее, ощущая бешеный пульс, стучавший в основании горла. - Ты решил взять свое сам? Чонгук не мог вымолвить ни слова. Он лишь зажмурился, чувствуя, как по телу разливается новая, странная волна жара. Стыд никуда не делся, но теперь его разбавлял острый, запретный трепет. Чимин наблюдал за этой внутренней борьбой на его лице, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке. Он видел. Видел, как отчаяние и стыд начинают трансформироваться во что-то иное. — Хорошо. Прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от уха Чонгука. Его дыхание обожгло кожу. - Если ты так сильно хотел почувствовать меня... Зачем довольствоваться подушкой? Чимин не дал ему опомниться. Тот один тихий, сдавленный звук, вырвавшийся из груди Чонгука, стал для него всем ответом. Вся усталость, всё напряжение рабочего дня испарились, сгорели в одно мгновение, сменившись чем-то острым, хищным и абсолютным. Он двинулся стремительно, как большая кошка. Его руки, сильные и уверенные, обхватили запястья Чонгука и прижали их к матрасу над головой. Вес своего тела он перенес на него, заставив того глубже вжаться в постель. Чонгук попытался вырваться, но это было не сопротивление, а лишь инстинктивная, жалкая попытка хоть как-то защититься от этого внезапного натиска. — Тише.. Голос Чимина прозвучал прямо у его уха, низко и властно. Губы едва касались мочки, и от этого по спине Чонгука побежали мурашки. - Ты хотел моего внимания? Получай. Одной рукой он продолжал удерживать его запястья, а другой медленно, почти с наслаждением, провел по его шее, чувствуя, как бешено бьётся под тонкой кожей пульс. Палец скользнул вниз, по центру груди, ощутил каждое ребро, каждый вздрагивающий мускул на его горячей коже. -Ты обнимал мою подушку? Чимин наклонился ещё ниже, его дыхание смешалось с дыханием Чонгука. - Чувствовал мой запах? А теперь почувствуй меня самого. Он отпустил его запястья, но лишь для того, чтобы схватить его за подбородок, заставив смотреть на себя. Его глаза, темные и бездонные, пожирали его. — Ты кусал ткань? Он прижался губами к его шее, к тому месту, где пульс выбивал дикую дробь. Сначала это был просто горячий, влажный поцелуй. А потом острый укус. Не слишком сильный, но достаточный, чтобы Чонгук вздрогнул и вскрикнул, а на коже остался красный, чёткий след. — Вот так... Прошептал Чимин, отрываясь, чтобы полюбоваться своей меткой. - Кусай, если хочешь. Но кусай меня, а не подушку. Его ладонь скользнула вниз, по его животу, чувствуя, как напрягаются и дрожат мышцы под её прикосновением. Он намеренно медлил, задерживаясь над расстегнутой ширинкой, чувствуя, как всё тело под ним замирает в мучительном, сладком ожидании. — Ты хотел этого? Его пальцы наконец коснулись обнаженной кожи, и Чонгук резко выдохнул, выгнувшись всем телом. - Так почему же просто не позвал меня? Чонгук не мог ответить. Его дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Каждое прикосновение Чимина оставляло на его коже огненный след, а тот властный, низкий голос впивался прямо в сознание, парализуя волю. Чимин не ждал ответа. Его вопрос был риторическим, частью игры, которую он теперь вёл. Игру, правила которой диктовал только он. — Дрожишь. Констатировал он с наслаждением в голосе, наблюдая, как всё тело под ним сотрясает мелкая, непроизвольная дрожь. - От страха? Или от желания? Он наклонился и на этот раз его губы обжигающе горячо прижались к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был захват. Завоевание. Он кусал его нижнюю губу, заставляя того слабо вскрикнуть, а потом снова приникал к ним, глубоко и властно, лишая остатков воздуха и мыслей. Отрываясь, он провел языком по его мочке уха, заставив Чонгука содрогнуться всем телом. — Ты пахнешь мной.. Прошептал он, и в его голосе слышалось дикое, первобытное удовлетворение. - Вся моя постель, вся моя комната... и теперь ты. Всё пропитано мной. Доволен? Его рука наконец скользнула чуть выше бедра, туда, где пылал самый сильный огонь. Он не стал сразу прикасаться, а лишь провел костяшками пальцев, чувствуя, как Чонгук замирает, затаив дыхание, готовый взорваться от этого мучительного ожидания. — Ты хотел этого. Повторил он, и на этот раз в его словах не было вопроса, лишь констатация факта. - Так получай. Всё. До конца. Чимин почувствовал, как всё тело Чонгука напряглось в ожидании, как струна. Дрожь, пробегающая по его коже под ладонью, была красноречивее любых слов. Он наслаждался этой властью, этой абсолютной реакцией на каждое свое прикосновение. Его пальцы, двигались с мучительной медлительностью. Он ощущал подушечками пальцев горячую и упругую, чувствовал, как напрягаются и расслабляются мышцы в такт прерывистому дыханию Чонгука. Каждый сантиметр, который он покорял, казался маленькой победой. — Так сильно хотел. Прошептал он, и его губы снова нашли его шею, оставляя не поцелуи, а влажные, горячие следы, перемежающиеся легкими укусами. Его ладонь скользнула ещё выше, накрыв его полностью. Чонгук издал сдавленный, глубокий стон, его бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению. Чимин замер на мгновение, ощущая в своей ладони его обжигающе горячую плоть. Он чувствовал каждую прожилку, каждое биение крови, его собственную, липкую от предвозбуждения влагу. Это было животно, откровенно и невероятно интенсивно. — Вот что ты хотел, да? Его голос стал ещё ниже, хриплее. Он сжал ладонь, не двигая ею, просто ощущая его вес, его полноту, заставляя Чонгука снова застонать, на этот раз более протяжно и жалобно. - Ты хотел, чтобы это была моя рука? Он начал двигать рукой. Медленно, сначала почти невыносимо медленно, скользя снизу вверх, чувствуя, как под его пальцами кожа натягивается, а самочувствие внутри становится всё тверже, всё напряжённее. Большой палец провел по самой чувствительной точке на вершине, собрал выступившую каплю и размазал её, делая каждое движение более плавным, более жгучим. Ритм его руки постепенно менялся. Он то ускорялся, становясь почти яростным, то вновь замедлялся, сводя с ума своей неторопливой, развратной нежностью. Он наблюдал за лицом Чонгука: глаза закатились, губы были приоткрыты в беззвучном стоне, на лбу выступили мелкие капельки пота. Он был полностью в его власти, пойманный в ловушку удовольствия, которое дарил ему Чимин. — Смотри на меня. Приказал Чимин, и его голос прозвучал как хлыст. Чонгук с трудом заставил себя открыть глаза. Его взгляд был мутным, неосознанным, полным животной страсти. Он смотрел на Чимина, на его тёмные, пылающие глаза, и это зрелище, эта власть в его взгляде, довело его до края быстрее, чем любое прикосновение. Чимин видел это. Видел, как нарастает волна, как тело под ним сковывает спазм. Он наклонился, прижался губами к его уху. — Кончай. Прошептал он властно и тихо. - Кончай, думая обо мне. Только обо мне. Его слова стали последней каплей. Тело Чонгука выгнулось в немом крике, его пальцы впились в простыни, а затем он обмяк, тяжело и прерывисто дыша, весь покрытый легкой испариной, дрожа мелкими, послетраховыми судорогами. Чимин медленно убрал руку, наблюдая за ним с тем же хищным, довольным выражением лица. Сознание Чонгука медленно возвращалось из белого, пульсирующего ничто. Тело было тяжёлым, ватным, каждое нервное окончание пело от пережитого. Но даже в этом состоянии полного источения он ощущал, нет, чувствовал всем существом напряженное, горячее тело Чимина над собой. Давящий вес, не дающий отдышаться. И главное, твердую, требовательную выпуклость в брюках Чимина, упирающуюся ему в бедро. Стыд, который отступил на второй план под напором ощущений, начал было возвращаться, но его тут же сменило нечто иное. Острое, щекочущее чувство ответственности. Вины. И… темного, порочного любопытства. Его взгляд, ещё мутный, медленно опустился вниз, к тому месту, где тело Чимина прижималось к его телу. Он видел напряжение в его мышцах, слышал его учащенное, сдавленное дыхание не такое, как его собственное, разбитое, а собранное, сконцентрированное, полное невыпущенной энергии. Чимин всё ещё смотрел на него тем же гипнотизирующим, тяжелым взглядом, полным ожидания. Он не двигался, словно давая ему понять. Твоя очередь. Собрав последние силы, Чонгук дрожащей рукой потянулся к пряжке ремня Чимина. Пальцы плохо слушались, скользили по металлу. Он чувствовал на себе его взгляд, жгучий и неумолимый, и это заставляло сердце бешено колотиться с новой силой. Щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко. Затем тихий шелест молнии. Чонгук, не отрывая взгляда от глаз Чимина, словно ища в них разрешения или одобрения, медленно засунул руку внутрь. Его пальцы коснулись горячей, упругой кожи. Чимин резко, почти болезненно вдохнул, его веки на мгновение сомкнулись. Чонгук почувствовал, как под его ладонью всё напряглось, готовое взорваться. Он действовал неумело, почти робко, его движения были лишены уверенности, которую всего минуту назад демонстрировал Чимин. Но в этой неумелости была какая-то особая, раздирающая нежность. Каждое прикосновение, каждый робкий взгляд снизу вверх словно говорили: «Я вижу тебя. Я вижу, что ты хочешь. Позволь мне…» Его вторая рука поднялась и обвила шею Чимина, притягивая его к себе. Он прижался лбом к его плечу, пряча пылающее лицо, и его дыхание, всё ещё неровное, обжигало кожу Чимина через тонкую ткань рубашки. — Хёнг… Его голос был сиплым, сорванным. - Прости… Я… — Не извиняйся. Голос Чимина прорвался сквозь стиснутые зубы. Он был низким, сдавленным, полным того самого напряжения, что копилось в каждом его мускуле. - Просто… не останавливайся. Его слова стали разрешением, приказом, мольбой одновременно. Чонгук послушался. Его движения стали увереннее, настойчивее. Он учился на ходу, подстраиваясь под его ритм, под сдерживаемые рыки, под то, как тело Чимина всё сильнее давило на него, теряя остатки контроля. Он чувствовал, как по его спине пробегают судороги, как сбивается дыхание. И в этот момент он поднял голову и поймал его взгляд. И в своем взгляде, полном преданности, обожания и только что открытой, темной страсти. Это стало последней каплей. Чимин с громким, сдавленным стоном обрушился на него, пряча своё лицо в его шее, вдавливая его в матрас, а его руки вцепились в простыни по бокам от головы Чонгука, белые от напряжения. Тишину комнаты нарушало только. Их тяжелое, прерывистое дыхание, смешанное воедино, теперь Чимин понял его.