Пальцы

В салоне пахло бензином и чем-то еще — металлическим, холодным, что, казалось, исходило от самого Сайласа. Он не включал музыку, не пытался заговорить. Время от времени постукивал по рулю в каком-то своем, незнакомом мне ритме. Я сидел, вжавшись в пассажирское сиденье, стараясь занять как можно меньше места. Мои пальцы бесцельно скользили по потрескавшейся кожице салона, нащупывая стертые временем швы и пятна неизвестного происхождения. В бардачке, приоткрывшемся на очередной кочке, я мельком увидел свернутый в трубку топографический план, пачку сигарет без фильтра и тусклый блеск обоймы. Гарнитура на торпедо отсчитала ближе к часу ночи, а за бортом в темноте мелькали отбойники, редкие встречные фары и густые, непроглядные сумерки. Я смотрел в заляпанное мухами окно на проплывающие леса и поля, чувствуя, как границы знакомого мира остаются далеко позади. Мы ехали в никуда. Вернее, туда, куда вез меня он. Сайлас казался изваянием. Лишь легкое движение век и едва заметная работа скул выдавали в нем живое существо. Я украдкой наблюдал за его профилем: жесткая линия челюсти, тонкие, плотно сжатые губы, тень от ресниц, падающая на щеку. В его молчаливой сосредоточенности была такая абсолютная, всепоглощающая мощь, что мои собственные страхи перед ним казались мелкими и суетливыми. Он был воплощением самой дороги, этого ночного рейса в неизвестность. Через несколько часов вдалеке, на обочине, замигал одинокий желтый огонек. По мере приближения он превратился в невзрачную заправку на отшибе. Несколько ржавых колонок, замызганный магазинчик с выцветшими наклейками на окнах, умирающая лужайка и одинокий фонарь, вокруг которого роились мошки. Оазис цивилизации, который выглядел как декорация к пост апокалипсису. Сайлас подкатил к дальней колонке, заглушил двигатель. — Сиди тут, — бросил он безразлично, будто оставлял в машине сумку, а не человека. — И не высовывайся. Он вышел, воткнув пистолет в бак, прислонился к машине, уставившись в ночь и пошел к заправщику на кассе. Я остался в салоне, чувствуя себя пленником в металлической коробке. Запах бензина стал резче. Я вглядывался в грязное стекло, пытаясь разглядеть что-то кроме собственного отражения. Тогда с противоположной стороны, из-за здания магазина, выполз другой автомобиль. Такой же темный, безликий седан, будто брат-близнец нашего. Он остановился в отдалении. Сперва никто не выходил, и лишь тусклый свет габаритов отражался в лужах на асфальте. Затем открылись двери, и из него вышли двое. Местные парни в простой, немаркой одежде, но с неестественно прямыми спинами и быстрыми, цепкими взглядами, которые сразу же, будто по радару, скользнули по нашей машине. Их глаза задержались на номере, а потом прилипли к фигуре Сайласа в окне. Они переглянулись, и один, тот, что пошире в плечах, едва заметно кивнул другому. Медленно, без всякой суеты, словно просто разминая ноги, они начали двигаться к дверям магазина, но их траектория неминуемо вела их прямо к Сайласу. Сердце ушло в пятки. Это был шанс. Не идеальный, единственный. Эти люди явно были не друзьями Сайласа. Похоже, на его пути встали местные «волки», почуявшие чужака на своей территории. Значит, они могли быть врагами. А враги моего врага... Значит, хаос, давка. Значит, можно улизнуть, пока они разберутся друг с другом. *Они сами напросились*, пронеслось в голове оправдание его будущему поступку. *А я никого и не звал на помощь. Я просто воспользуюсь ситуацией. Он же сказал — если я привлеку чье-то внимание, он убьет их. Но если они сами нападут на него... это не моя вина. * Логика была кривой, эгоистичной, но она дала последний толчок. Отчаянный взгляд забегал по салону, выискивая слабину, щель, любой выход. И тогда я увидел его. Рычаг ручного открытия на водительской двери. Он был так близко, всего в метре от меня, через разделяющее нас пространство, и так недостижимо далеко. Я перегнулся через центральный подлокотник, протянув руку. Пальцы скользнули по холодной пластмассе руля, я потянулся дальше, растягиваясь как струна, чувствуя, как мышцы спины протестуют. Кончики пальцев едва коснулись гладкого пластика рычага. Не открывается. Сделал отчаянный рывок всем телом, почти падая на водительское сиденье. Ремень безопасности впивался в шею. В ушах стучала кровь. Еще сантиметр... И вот он, шершавый пластик под указательным пальцем. Я нажал на него изо всех сил. Раздался долгожданный, оглушительно громкий в тишине ЩЕЛЧОК. Звук свободы. Звук предательства. Сердце колотилось где-то в горле. Я отпрянул назад, на свое сиденье, и снова схватился за свою ручку. На этот раз она поддалась, и дверь распахнулась, впуская внутрь запах бензина и ночной прохлады. Я отстегнул ремень и выскользнул из машины, пригнувшись. Бросился бежать к ближайшей линии деревьев, что начиналась метров через пятьдесят от заправки. Ноги были ватными, но адреналин гнал вперед. Я не оглядывался, только бежал, вжав голову в плечи, ожидая крика, выстрела в спину. Крика не последовало. Я добежал до деревьев, спотыкаясь о кочки и хватая ртом ночной воздух. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за одежду, словно пытались удержать. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и останется барахтаться в грязи где-то позади. Ноги, все еще ватные подкосились, и я грузно рухнул за толстый, смолистый ствол сосны, судорожно глотая воздух. Земля подо мной была влажной и холодной, запах прелой листвы и хвои ударил в нос, такой реальный и осязаемый после удушливого салонного плена. Только теперь, дрожа всем телом, я осмелился выглянуть из-за своего укрытия. Сайлас как раз выходил из магазина будто он вышел прогуляться с бутылкой воды в руке. Он не посмотрел в сторону машины, его внимание привлекла тень, упавшая от фонаря. Двое незнакомцев были уже рядом, блокируя ему путь к автомобилю. Один из них что-то сказал, растягивая лицо в ухмылке беззубым ртом. Сайлас остановился, его поза выражала лишь легкое раздражение, как у человека, которому навязчиво предлагают ненужный товар. Все произошло мгновенно. Сайлас двигался с пугающей эффективностью. Без лишних движений, пафоса или криков. Первый, тот, что ухмылялся, сделал неосторожный шаг вперед, и рука Сайласа метнулась ему навстречу. Короткий, хлесткий удар ребром ладони и нападающий рухнул на асфальт, как подкошенный, хватая ртом воздух. Второй, застигнутый врасплох скоростью, потянулся к поясу, но Сайлас был уже рядом. Он, дернул того за одежду на себя и вниз, как мешок с песком, одновременно поднимая колено. Раздался отвратительный, влажный хруст ломающихся ребер и хрящей. Тело второго мужчины обмякло и замерло, глаза закатились, на миг показав белки. Сайлас стоял над двумя телами, его грудь слегка вздымалась. Он потратил на это меньше усилий, чем обычный человек на завязывание шнурков. Он даже не запыхался. Он просто окинул взглядом окрестности, его взгляд скользнул по темным окнам магазина, по пустынной дороге, и на мгновение задержался на открытой пассажирской двери нашей машины. Его глаза как сканер, обследовали местность, и неизбежно остановились на том самом дереве, за которым я сидел, сжимаясь в комок. Казалось, он ощутил мой взгляд, мой страх, словно радар засек самую горячую, самую паникующую точку в этом ночном пейзаже. Он не побежал, не закричал. Он просто смотрел. И в этом взгляде, холодном и тяжелом, как свинец, было обещание. Обещание того, что моя маленькая отсрочка закончилась. Он не стал кричать. Не побежал сломя голову, не стал метаться по опушке. Он просто повернулся в сторону леса, туда, где я сидел, пригнувшись за деревом, и куда любой бы побежал в подобной ситуации. Сайлас смотрел точно на меня, будто он видел меня сквозь хвою и стволы, сквозь страх и темноту. Он не искал. Он просто знал. Мозг отказывался верить. Это невозможно. Лес был огромным, темным, я бежал наугад, петлял. Как он мог вычислить меня будто я был отмечен невидимым маячком? Что он за человек такой? Он не спеша, подошел к открытой двери машины, наклонился и достал что-то длинное и темное из-под сиденья. Не пистолет, а компактную винтовку с прикладом, которую он одним разом пристегнул к ремню на плече. Потом он так же медленно, с убийственным, нечеловеческим спокойствием, начал идти в мою сторону. Его шаги были мерными, неспешными. Он не пытался догнать. Он приближался что бы потащить меня обратно. Ужас, ледяной и тошнотворный, вытолкнул меня из-за укрытия. Я вскочил и побежал глубже в лес. Страх сдавил горло, в висках стучала одна мысль: беги, просто беги! Я слышал только стук собственного сердца, хруст веток под ногами и оглушительную тишину за спиной. Он не кричал, не звал, не гнался. Эта тишина была страшнее любых угроз. Я бежал, уже не разбирая пути, прыгая через бурелом, чувствуя, как легкие горят огнем. И все это время я ждал. Ждал звука погони, топота ног, крика. Но сзади была только мертвая, зловещая тишина, давившая на спину тяжелее любого груза. Не услышал выстрела. Только короткий, хлесткий, почти беззвучный пфффф с глушителем, похожий на удар плетью или на то, как рвется плотная ткань. Потом пришла боль. Сначала я не понял, что произошло. Показалось, что я просто споткнулся о невидимую ветку, но нога вдруг перестала слушаться, став чужой и непослушной. Потом в задней поверхности бедра, чуть выше колена, вспыхнула жгучая разрывающая боль, будто мне в мышцу вогнали раскаленный докрасна металлический прут. Боль была настолько острой и неожиданной, что у меня перехватило дыхание. С криком рухнул лицом в гнилую листву и мир опрокинулся. Я схватился за ногу, и пальцы тут же стали липкими и теплыми. Сквозь порванную ткань джинсов нащупал что-то мокрое, горячее и живое. Пуля вошла аккуратно, сорвав кусок плоти, оставив после себя рваную, пылающую рану. Боль была адской, всепоглощающей. Я лежал, не в силах пошевелиться. Он даже бежать за мной не стал. Просто остановил. Как надоедливую муху. Сдаваться? Нет. Еще нет. Мысль пронеслась сквозь туман паники, хлесткая и ясная. Адреналин, горький и спасительный, накатил новой волной, отодвинув боль на задний план, превратив ее в назойливый фон. Я поднялся и снова бросился бежать, уже не разбирая дороги, почти не видя ничего перед собой Лес превратился в сплошную темную стену, которая слепо хлестала меня по лицу гибкими прутьями веток, цеплялась за рукава, царапала кожу. Заправка с ее ярким, ядовитым светом оставалась все дальше позади, надежно скрытая чащей. Я молился, чтобы эта стена из листвы и теней сомкнулась и надо мной, навсегда скрыв от того спокойного, всевидящего взгляда. Но боль была коварной хищницей. Она не исчезла затаившись, поджидая своего часа. Когда первый всплеск адреналина начал иссякать, она вернулась. внезапным, разрывающим мышечную ткань огнем, который с каждым новым шагом вонзался в ногу все глубже. Я споткнулся, едва удержав равновесие, и прислонился к мшистому стволу, пытаясь перевести дух. Взгляд сам опустился вниз. Темное, алое пятно на штанине было уже большим и с каждым ударом сердца расползалось все больше, пропитывая ткань теплой, липкой влагой. Я истекал кровью. И где-то там, в тишине, он это видел. Чувствовал. Как гончая чует запах свежего следа. Я замер, вжавшись в дерево, и заставил себя замереть, затаить дыхание. Лес молчал. Ни криков, ни сдавленных команд, ни торопливых шагов. Только бесконечный, шепот листвы над головой и собственное громкое дыхания. Слабая, безумная надежда шевельнулась в груди: а вдруг? Вдруг он задержался, раненый или... Нет. Я видел, как это закончилось. Попытался идти дальше, но теперь это давалась невероятным усилием. Я волочил непослушную, пылающую ногу, ища опору в стволах деревьев. Мои пальцы, липкие от крови, оставляли на коре темные, хорошо заметные в лунном свете отпечатки. Могло пройти пять минут, а могло и полчаса. Тишина стала осязаемой, тяжелой, как свинцовый колпак, давящий на темя. Боль из острой превратилась в тупую, выворачивающую наизнанку, монотонную пытку, высасывающую последние силы. Я снова остановился, прислонившись к шершавой коре сосны, пытаясь загнать в легкие хоть немного воздуха. И именно в этой звенящей тишине я уловил иной звук. Едва слышный, но четко различимый на фоне шелеста. Сухое, размеренное похрустывание валежника. Не случайное, а ритмичное, как шаги. Он шел. Шел по моему следу, не спеша, точно зная, что я никуда не денусь. Холод, тотальный и пронизывающий до костей, сковал все мое тело, остановив дыхание в горле. Я оттолкнулся от дерева и поплелся прочь, уже не надеясь убежать, а лишь пытаясь отсрочить неминуемый финал. Я путался в колючем кустарнике, проваливался в невидимые ямы, прикрытые листвой. Каждое падение отзывалось в ране тошнотворной агонией, и я тут же закусывал губу до крови, пытаясь заглушить крик. Но это было бессмысленно. Он уже был здесь. Рискнул оглянуться через плечо, и ледяная волна прошибла меня до самых пяток. Между стволами, метров за пятьдесят, четко вырисовывалась высокая, знакомая фигура. Она не металась, не искала. Он двигался с неумолимой прямолинейностью призрака, его темный силуэт плавно скользил между деревьями. Взгляд был опущен вниз, будто он читал самую увлекательную книгу, написанную моей же кровью на лесной подстилке. Каждый его шаг был безошибочным. Он шел по алым каплям, как по расставленным для него одному заметным вехам. Нога окончательно отказала, подкосившись. Я рухнул вниз, в небольшой овраг, густо заросший папоротником. Падение было мягким, но удар боли от сотрясения выжег в глазах черные пятна, заставив мир поплыть и померкнуть. Я лежал на спине, беспомощно уставившись в серое, предрассветное небо, проглядывающее меж ветвей, и слушал. Тот самый шорох приближался, становясь все громче, обрастая новыми деталями: теперь я слышал скрип подошвы о влажную землю, легкий звон металлической фурнитуры на его снаряжении. Казалось, он наслаждался каждой секундой этой погони, растягивая мою агонию, смакуя ее. Он остановился на самом краю оврага, и я зажмурился, затаив дыхание, притворяясь мертвым, надеясь на чудо и слышал его ровное, спокойное дыхание — Встань, — раздался его голос. Не громко, но абсолютно четко в лесной тишине. Даже как-то скучающее. Я не шелохнулся, вжимаясь в землю, продолжая лежать, прикидываясь трупом до последнего. Пистолет опущен вниз. — Либо ты встаешь и идешь сам, — он тяжело вздохнул, и раздался мягкий, маслянистый щелчок взведенного курка. Звук был негромким, но абсолютно однозначным. — Либо я сделаю так, что ты никогда больше не встанешь. Выбирай. — он сделал паузу, дав мне прочувствовать вес этих слов. — Встань и иди к машине. Собрав последние силы, я с трудом перевернулся на живот и попытался встать на одно колено, и из раны хлынула новая, теплая струйка. Мир заплясал перед глазами. Он не предложил помощи. Он просто спустился в овраг и встал рядом, молча наблюдая, как я, рыча от боли, упираясь руками в вязкую землю, пытаюсь подняться. Сайлас ждал терпеливо пока я, наконец, не встал на одну здоровую ногу, судорожно ухватившись за тонкий ствол молодой березы. Тогда его рука с железной хваткой впилась в мое плечо, резко развернув меня в сторону заправки. — Иди, — прозвучал лаконичный приказ. Егопальцы впились в мою мышцу, не позволяя упасть, но и не поддерживая по-настоящему. — Я не могу! — вырвалось у меня. Я сжал окровавленное бедро, чувствуя, как темнеет в глазах. — Ты же... ты же стрелял! — Я стреляю, чтобы убивать. Если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв. Это не смертельно. Вставай и иди. Боль была моей и только моей проблемой. Его интересовало лишь мое послушание. И я пошел. Хромая, спотыкаясь, оставляя за собой на траве четкий, прерывистый след, по которому он только что прошелся с убийственной уверенностью. Он шел в полшага сзади. Дорога обратно растянулась в бесконечную процессию. Когда сквозь деревья наконец показался силуэт машины, я чуть не разревелся от истощения и боли. Он открыл пассажирскую дверь. Я, весь в грязи, крови и пережитом ужасе, буквально вполз на сиденье, без сил рухнув на него. Он обошел машину, устроился за рулем, завел двигатель. Перед тем как тронуться, он достал из бардачка сверток с чистой ветошью и бросил его мне на колени. — Зажми. Чтобы не запачкать сиденье. Машина тронулась. Когда мы выехали на пустынное шоссе, он бросил на меня через зеркало заднего вида короткий, оценивающий взгляд. — В следующий раз, — сказал он тихо — я выберу колено. И оставлю тебя истекать кровью в том лесу. Понял? Я молча кивнул, уткнувшись лбом в ледяное стекло, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Угроза была не просто обещанием боли. Она была констатацией факта. И я ему безоговорочно верил.