Материнский инстинкт

Вечер складывался удивительно спокойно, Сону лежал в любимой кровати, утопая в мягкой свежести только что постиранного белья. Белоснежные простыни пахли порошком и чем-то домашним, успокаивающим, словно весь мир за дверью вдруг перестал существовать. Ким раскинул руки, прикрыл глаза и позволил себе роскошь впервые за долгие дни — просто ни о чём не думать. Именно в этот блаженный момент кто-то начал стучать в дверь. Гулко, настойчиво, так, словно собирался вышибить её с петель к чертям. Сону вздрогнул, недовольно нахмурился и даже на секунду поверил, что это снова соседи с их вечным ремонтом. Но нет, звук был слишком чётким — именно стук. — Кого нелегкая принесла, — пробормотал Ким, нехотя вставая. Когда дверь распахнулась, на пороге стояла действительно нелегкая судьба. Безупречно одетая, с совсем покрасневшими глазами, в которых плясали остатки дешевого алкоголя. На щеке красное пятно, пепельные волосы чуть растрёпаны, а галстук вовсе сбился набок. — Привет, — протянул Хисын нарочито небрежно, а затем громко икнул, едва не потеряв равновесие. — Пустишь?  Запах спиртного тут же ударил в нос, и Сону машинально отступил назад. — Ты пьян, — вышло холодно, даже слишком.  Сону зажмурился на пару секунд, считая до трёх. Каждый раз появление Хисына было как стихийное бедствие, но сегодня оно пришло ещё и с градусом. — Чего тебе надо? — спросил Ким, пытаясь сдержать нарастающее раздражение. Хисын икнул снова. Сону машинально зажал переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Возможно, он бы и впустил его сразу. Всё-таки Хисын был не просто одноклассником или соседом по дому. Они знали друг друга всю жизнь. Их матери были лучшими подругами: проводили бесконечные чаепития-сплетни на кухнях, устраивали совместные пикники, делали фото с одинаковыми кепками на детях.  Проще говоря, Сону ещё мальчишкой привык к тому, что Ли Хисын всегда где-то рядом — слишком громкий, слишком яркий, слишком вездесущий. И, может быть, Ким относился бы к нему нейтрально, даже хорошо, если бы однажды Ли, при всем классе, не назвал его маму «сочной милфой». Тогда в столовой раздался взрыв смеха, уши Сону запылали так, словно их поднесли к костру. В руках как раз оказался стаканчик с черничным йогуртом.  Всплеск — густые фиолетовые капли размазались по идеально-удивлëнной физиономии Хисына, стекая прямо к подрагивающему от злости кадыку.  В тот миг Сону почувствовал мимолетное облегчение. Но Ли не забыл об этом случае. И, как оказалось, не забудет никогда. С тех пор между ними словно выросла стена. Нет, даже не стена, а поле боя. Каждая встреча — обмен занозами под кожу. Каждый разговор — повод уколоть больнее. Взгляд Хисына всегда искал слабое место, а Сону слишком хорошо знал, что найдёт его рано или поздно. И вот теперь этот недочеловек — подобие мачо или неудачный эксперимент курсов пикапа — стоял на пороге квартиры Кима. Пьяный, шаткий, с отвратительной смесью аромата излюбленного диор саваж, пролитого на поло коньяка и рвоты. — Пустишь или будешь любоваться?  На неудачное подмигивание Хисына, сразу двумя глазами, но с разной скоростью, Сону оставалось лишь громко хмыкнуть и усмехнуться. Белоснежное постельное бельё ещё хранило тепло его тела и запах уюта. Ким мечтал о тишине в свой единственный выходной. Но теперь — нелегкая судьба. Да, будь это Чонвон или Рики, Сону бы впустил сразу. Но очередные воспоминания вонзались иголками в память, мешая сделать хоть шаг в сторону. И всё же рука Сону легла на дверную ручку крепче. — Проходи, — процедил Ким сухо, стиснув зубы. — Ура-ура, — глупо захихикал Хисын, вваливаясь в коридор. Было тяжело мыслить. Но базовые вещи он чувствовал и понимал: домой в таком состоянии нельзя, а Сону ближе и точно не откажет. В обычное время, когда мир не рябит, а перед глазами не мелькают вертолёты, Хисын бы ни за что не оказался тут, на пороге в логово существа с которым у них вечные «тëрки». Но сейчас, когда мозг работает по принципу «да» и «нет»: домой — точно «нет», к Сону — точно «да». И вот — он здесь. Доковылял и сейчас пытается вылезти из обуви так, чтобы не наклоняться. Корпус шатает. Голову кружит. А от Сону пахнет чем-то недоступно-нежным.  Пьяный мозг переключается быстро. Хисын как во сне наклоняется вперёд, тянется, чтобы ткнуться в чужую макушку. Как ребёнок, которому дали понюхать огромный яркий цветок. Он буквально нырнул носом в Сону и громко втянул воздух.  — От тебя всегда пахнет, как от овечки с лавандовых полей, — прохрипел, почти засыпая в положении стоя.  Квартира, кстати, ко сну располагала, приглушённый свет и тишина, которая нарушалась только хозяином квартиры. И Хисыном. И шумом машин за окном. Сону замер, едва почувствовав, как чужое дыхание коснулось волос. Секунду он просто стоял, не двигаясь, не веря в то, что Хисын, этот заносчивый, самодовольный идиот, позволил себе подобное.  В груди Кима всё неприятно сжалось. Он резко втянул воздух, не то от отвращения, не то от растерянности. Пахнуть «овечкой с лавандовых полей»? Самая нелепая пьяная чушь, которую только слышал Сону. — Ты дебил? — риторический вопрос. Рука сама собой поднялась, готовая оттолкнуть Хисына, но пальцы предательски дрогнули. Вблизи враг выглядел иначе: глаза, обычно острые и насмешливые, были затуманены, ресницы отбрасывали тени на скулы, губы тронула лениво-усталая улыбка. Всё это сбивало и ломало привычное ощущение борьбы. Сону громко сглотнул, пытаясь найти опору в раздражении. И раздражение действительно было — густое, липкое, с примесью злости на самого себя.  Зачем он сам впустил его? Зачем позволил приблизиться? Ким резко отстранился, сделав шаг назад, и лишь так смог снова вдохнуть полную грудь ночного воздуха, что залетал через открытую форточку со сквозняком. — Снимаем обувь и валим на диван, Ли Хисын. Уснёшь здесь, а утром — домой. И поблагодари, что не на коврике. Но сердце стало биться неровно, выдавая с головой. Это ж насколько хотелось Хисына… уебать самодовольной рожей об стенку. — Иногда ты такая бесчувственная сука, Ким Сону.  Хисын почти не ныл. Почти. Он вëл себя, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку, ещё и раздразнили этим.  Причмокнув губами, Ли всё же соизволил попытаться снять обувь вновь, но мозг снова перевёл внимание на другое. На дискомфорт. Руки потянулись к ремню, чтобы распустить его.  Мозг не подавал сигналов адекватности. Ли всё же освободил одну ногу от обуви, вторая пошла легче, но даже так попыток разобраться с ремнëм он не оставлял.  — Кто придумал эту хуйню, — негодование на уровне истерики. Хисын не мог разобраться с ремнëм. С чем он мог вообще разобраться? Он даже не мог вернуться домой, потому что был не в состоянии... И ведь даже не сказать никому... Почему он пил, зачем вообще это всё устроил...  Перед глазами посинело и плечо столкнулось со стеной в прихожей. Хисын перекинулся на стену спиной, чтобы удержать равновесие. Мысли уплыли совсем далеко. Настолько, что он напрочь забыл, где он и кем является. Сону тяжело выдохнул из себя раздражение, усталость и нарастающее чувство какой-то обречённости. И всë же шагнул ближе, сжав губы в тонкую линию. Хисын выглядел жалко. Его всегда идеально собранный образ трещал по швам. Это должно было радовать Сону — он всегда ждал момента увидеть Ли абсолютно униженным. Но радость почему-то никак не рождалась. Сону наклонился к нему, вглядываясь в нездорово бледное лицо. Пальцы неуверенно коснулись гладкой щеки. Ким пару секунд поколебался, прежде чем слегка похлопать по ней. — Блевать у меня в квартире ты не будешь, ясно? — произнёс тихо, но жёстко. Глаза Хисына едва приоткрылись и Сону ощутил, как где-то под кожей зашевелился гнев. Как можно довести себя до такого состояния? Как можно появиться вот так, внезапно, без предупреждения, ввалиться в чужую квартиру? — Где ты вообще был? — сорвалось почти рычанием. Сону смотрел на Хисына и никак не мог понять, что именно раздражает его сильнее: запах алкоголя, его лицо, бессмысленные движения или то, что сердце стучало так, словно всё происходящее имело какое-то значение. Сону хотел ненавидеть. Должен был. Но видеть Хисына в таком состоянии оказалось куда тяжелее, чем он ожидал. Ким даже успел успешно понять понятие «материнский инстинкт». Воспоминание породило странное ощущение. Хисын не мог прийти в себя, но ощущал, как по спине ползëт волна мурашек. И всё из-за этого похлопывания. Щека всё ещё горела. Хисын даже не помнил, кто именно ударил его, но помнил, как кто-то, кто наблюдал за этим просто бездействовал. Кто-то близкий, но теперь очень далëкий.  Хисыну некуда было идти. Даже домой ему нельзя. Не в таком состоянии. Не когда хочется всё бросить и- в голову дало сильным болевым импульсом. Ли нахмурился и понял, что его правда скоро вырвет. Это он действительно понял, так что смог озвучить лишь одно: — Помоги пожалуйста.  Это разрезало собственный слух. Разорвало идею того, что Хисын может всё сам.  Он не может. Он нихуя вообще не может. Он не может даже справиться с ебучим ремнëм! Ненависть к себе сжигала. Ненависть к ожиданиям стыдила. Но ненависть к Сону почему-то ощущалась как угодно, но не ненавистно.  Хисын бежал к нему, как к тому, кто правда поможет. Эгоистично? Безусловно. Но был в этом и азарт: рано или поздно все от него отвернутся, Сону впустил, но когда его терпение лопнет? Когда он оттолкнëт и ткнëт мордой в «ожидания»?  И Ким имеет право, в отличие от многих, кто этим нагло пользуется. Ругаться. Говорить Хисыну, что он грязь и абсолютно бессмысленный. Сону может, потому что он хоть чего-то в своей жизни добился. Своими руками и головой. Ким едва не зашипел. Слова застряли на языке острыми колючками — он хотел бросить что-то едкое, привычное, злое, чтобы сохранить дистанцию. Но вместо этого тихо выдохнул, прикрыв глаза. На секунду в голове стало пусто, только стук сердца напоминал, что он всё ещё здесь, рядом с Хисыном. Сону открыл глаза и медленно, осторожно положил ладони на плечи Хисына. Тепло чужого тела отозвалось неприятным уколом под кожей, но оттолкнуть его Ким уже не мог. Только повести вперёд, шаг за шагом, словно ребёнка, который разучился держать равновесие. Диван в гостиной принял чужое тело мягко, Сону ещё раз проверил, чтобы Ли не рухнул на ковер. Пальцы непроизвольно задержались на чужом плече чуть дольше, чем нужно, затем Ким резко отдёрнул руку и выпрямился. Не сказав ни слова, Сону направился на кухню. Открыв шкафчик, нашёл таблетку для растворения — простое средство от «голова раскалывается». Вкинул её в стакан с водой и тупо смотрел, как поверхность бурлит, а пузырьки поднимаются вверх, разрывая тишину. Когда шипение стихло, Ким вернулся в гостиную. Шаги были ровными, голос он не включал вовсе. Лишь протянул стакан Хисыну — молча, даже без издёвки. Взгляд, холодный и спокойный, словно говорил за него: «Пей и не вякай». Хисын осознал, что скучает, когда тепло Сону оказалось ближе, чем обычно. Раньше Хисын был рядом часто, он мог лезть обниматься и не спрашивать. Сейчас, тот факт, что Сону помогал ему двигаться — уже сбивал с ног.  «Я скучал» — так и не слетело с языка. Голова закружилась. В горле всë заполнилось солью.  Осушив стакан, Хисын сел так, чтобы ткнуться лицом куда-то в живот Сону. И вновь вдохнуть. Руки сгребли в объятия под коленями. Всë. Не выпустит. Не сможет. Без Сону совсем страшно и дурно. Совсем плохо.  Но одно Хисын не рассчитал: его состояние не располагает к контакту. Тем более к такому. Тем более с Сону.  Низ живота свело легче лëгкого, а бёдра пробрало напряжением. Он возбудился от одного лишь ощущения тепла рядом. От Сону назло пахло безопасностью и чем-то интимно-ласковым. К нему хотелось ластиться уличным котом, чтобы выпросить даже не еды — нежности.  Да, как же Хисын соскучился по ней — простой и тихой ласке.  Ли вцепился в Сону сильнее. Ему нужно было перестать думать о чём-то таком. Нужно было... Сону не должен был видеть его реакцию. Только не такую. Только не так. Организм предавал Хисына, выставлял напоказ всю его гниль. Ким слегка наклонил голову, уставившись на макушку Ли, пальцы сами собой скользнули в спутанные волосы — жёсткие, чуть влажные, с запахом утреннего шампуня и вечернего клуба. Сону пригладил пряди неровным движением, а затем позволил себе странную нежность — едва ощутимый массаж у корней, размеренный и спокойный. Чужое дыхание в живот упиралось горячо и неровно, это выводило Кима из равновесия куда больше, чем он готов был признать. — Что за повод пьянки в говно? — прозвучало почти мягко. Сону продолжал двигать пальцами по волосам Хисына, сам себе поражаясь, зачем. Это не было прощением. Не было даже сочувствием. Скорее — привычкой, оставшейся с детства, когда тот всегда лез ближе, когда нельзя, и всегда получал больше, чем заслуживал. Но Сону, вопреки собственной упертости, не отталкивал. Внутри кипело раздражение, язык чесался от новых упрёков, но руки упорно продолжали мягко приглаживать выцветшие пряди, словно именно в этом движении было хоть какое-то равновесие логики. Хисын пахнул домом и болью. Это действовало хуже всего. Ли мог бы выëбываться. Мог бы сказать: «Я слишком хорош для этого мира, поэтому меня никто не понимает». Но Хисын не смог ответить. Даже не нашёл слов для этого.  — Лучше бы ты закрыл дверь, когда меня увидел.  Невпопад. Но честно. Хисын расслаблялся и одновременно боялся сказать что-то лишнее. Пальцы Сону творили чудеса.  — Я ведь не смогу уйти. Так скучал по тебе... Сону, я так скучал. Язык превращался в бескостную предательницу, а руки зачем-то заползли выше. Бёдра Кима мягкие и упругие. Их бы так всю ночь жамкать, чтобы было спокойно. И вообще всего Сону... Господи, о чëм Хисын опять думает?  — Сону, мне так жаль. Я такой- отвратительный. Сону? Ким подался корпусом назад, словно пытаясь найти хоть сантиметр воздуха между собой и Хисыном. На коже ползло неприятное тепло — то ли от чужого дыхания, то ли от собственного раздражения. Хотелось вывернуться, нагрубить, ткнуть Хисына носом в его же жалость к себе. Сказать что-то резкое, что поставило бы точку в пьяной перенежности. Но слова застряли в горле, словно обросли колючками. — Нет, Хисын, — вырвалось почти шёпотом. Слишком тихо и мягко. Непривычно. Внутри что-то оборвалось, Ким мысленно влепил себе звонкую пощёчину за слабость и мягкий тон, который не имел права звучать. Сону действительно должен был оттолкнуть, разорвать хватку и не поддаваться на чужие бредни о «скучал» и «жаль». Ким едва заметно сжал губы, уставился в стену, чтобы не видеть лица, и только крепче вцепился пальцами в волосы Хисына — наказание себе. Самое ужасное — отстраниться не хотелось вовсе. Отвратительно. Сидеть и мечтать о том, чтобы подмять под себя прекрасное тело. Единственного человека, который сейчас не толкал и не предавал — у Хисына на него стоит. Каменно. Так, что кажется, ещё пару движений в волосах и Хисын позорно кончит.  Ли стал тереться носом о низ живота Сону, как котëнок в поисках молока. Он тянулся не смотря на явное отторжение к своей персоне. Он желал, чтобы его оттолкнули по-настоящему. Чтобы перестали жалеть вовсе. Чтобы не метались... — Не могу думать ни о чëм, кроме того, как хочу тебя сожрать. Я всегда хотел. Особенно, когда ты хмуришься или ругаешься, Сону. Так люблю, как ты говоришь мне, что я отвратительный. Слышать это от тебя — лучше похвалы всех лицемеров в моей семье. Слезы навернулись на глаза. Хисын зачем-то представил, как Сону с усмешкой полной презрения наступает на него, и по всему телу побежала дрожь. Да, он любил Сону, который на взводе поступает так, как велит ему его взрывной характер. У Сону на секунду перехватило дыхание. Воздух стал вязким, горло сомкнулось, живот непроизвольно напрягся, а мышцы сжались от неловкости, паники и чужой близости там, где её быть не должно. «Пиздец», — проскользнуло в голове огромными красными буквами, когда Ким резко, но осторожно ухватил Хисына за плечи, приподнимая и отрывая от собственного тела. Лицо Ли оказалось слишком близко, влажные глаза смотрели так, словно сейчас разобьются прямо на ладонях. Сону хотел выдать что-то едкое, но язык не слушался. Взгляд сам собой соскользнул ниже. На секунду. На то, что лучше бы не видеть — стояк. У Хисына. На Сону.  Против воли дыхание сбилось, грудная клетка дёрнулась и Сону поперхнулся воздухом. Взгляд снова на лицо Хисына — растерянность и какое-то ошарашенное оцепенение застыло в зрачках. Внутри Кима всё кричало. Нужно оттолкнуть, уложить спать и оборвать контакт, но пальцы на плечах Хисына так и не разжались. — Прости меня, прости, прости...  Ничтожный и жалкий, Ли выглядел как зверёк, что провинился перед своей хозяйкой. Губы шептали-просили, пока глаза метались по всему лицу Сону. Хисын правда боялся. И дело не только в его положении. Он знал, что надежды на хороший финал нет, потому что Сону Хисына ненавидит. Почти всю осознанную жизнь. Но сейчас Ли хотел хотя бы остаться.  Глаза зажмурились от странного ощущения, что свело низ живота сильнее. Знать, что Сону видит проблему — стыдно... И хорошо. Да, Хисын почти нагло кайфует от чужого взгляда на своём паху. Если бы только Сону сейчас сорвался и сказал, всё что он о Хисыне думает... Если бы...  Противоречивое положение довело до скулежа. Хисын хотел быть неидеальным, даже ущербным, главное перед Сону. Только перед ним.  — Скажи мне уйти и я уйду, только не молчи сейчас, пожалуйста... Сону резко выпрямился, вытянув позвоночник в струну. Нижняя губа оказалась зажата между зубами, Ким прикусил её сильнее, чем следовало, словно хотел заглушить свои же мысли. Но рука сама собой потянулась к лицу Хисына. Осторожно, кончиками пальцев, Сону убрал выбившуюся прядь за ушко. Несколько секунд он колебался — дышал неглубоко, словно каждый вдох обжигал изнутри. Затем, едва слышно прохрипел: — Ложись здесь. Я… сейчас принесу подушку. Сону резко отстранился, словно испугался собственной ласки, и мигом поднялся с дивана. Движения были неловкими и слишком резкими, чтобы скрыть явное напряжение. Стало вдруг мягко. Тихо. Так, словно Хисына простили. До конца. Полностью. За всë.  Ли дëрнулся, он хотел продолжить, продлить ласку. Но опомнился так же резко, как сам Сону.  — Спасибо.  Голова закружилась, так что Хисын безвольно повалился на диван. Но притормозил.  — Спасибо, — он забыл, благодарил ли он. И поблагодарил вновь. Вновь. Голова кружилась всё сильнее, а возбуждение не спадало, что бесило.  — Пожалуйста, обними. Обними меня. Мне так жарко. Что бесило Сону сильнее всего — это собственное желание действительно обнять-помочь. Ким переминался с ноги на ногу, глядя куда угодно, только не в глаза напросившемуся на ласку, а затем с тяжёлым выдохом опустился ниже и заключил Хисына в объятия. Когда до сознания дошло, что он правда обнимает Хисына — уши Сону вспыхнули алым, загорели так, словно их окунули в кипяток. В следующую секунду ноги не выдержали напряжения и Ким осел прямо на колени Хисына. Горячее, обидно непрошеное возбуждение упёрлось в бедро Сону, неловкость достигла пика. Хисын чуть неуклюже обнял талию Сону руками. Стало совсем жарко. Душно. Но от этого почему-то уютно. До нового протяжного скулежа куда-то в грудь Сону.  Ким резко втянул воздух, ладони на спине Хисына непроизвольно сжались, а взгляд метнулся в сторону, лишь бы не видеть выражение на его лице. Было всё спокойнее в голове. Ли хныкнул, смещаясь к шее Кима, чтобы дышать стало совсем невозможно-хорошо.  Одно очень беспокоило — возбуждение болезненно давило и без веса Сону, но теперь, когда Ким оказался сверху, всё стало хуже. Мысли плыли лишь в одну сторону — хотелось ощутить Сону и его тепло сверху, на себе, оказаться глубже, чем сейчас. — Твой член упирается мне в бедро, Хисын. Если ты думаешь, что им можно выбить сочувствие, то ошибаешься. В голове что-то щёлкнуло. Взгляд Сону упал на перекошенное лицо Хисына, губы, сжимающие стоны, и в ту же секунду рука — та, что мирно лежала на спине — словно сама собой скользнула ниже. Медленно, осторожно, но решительно, Ким провёл ладонью вдоль позвоночника, затем через поясницу, пока пальцы не оказались на бедре. Горячем и дрожащем от напряжения. В груди стукнуло тревожно и слишком громко. Раз. И всё равно пальцы легли прямо на пах. Хисыну так и хотелось помочь. Это абсурдно, несуразно и почему-то… приятно? — Одно корявое слово и я его оторву. Бесстыдство. Смущение смешалось с полным отсутствием границ. Хисын всхлипнул и почти зарыдал от безысходности. Но Сону сделал то, чего делать им не стоило. Они оба должны были остановиться. Хисын вообще должен был валяться где-то далеко отсюда под огромной дозой какого-нибудь вещества, которое не отпустило бы назад в жизнь.  Сону привëл свою руку туда, где всë не просто горело. Там жглось. Больно жглось.  Хисын двинул тазом навстречу. Неосознанно. Его глаза совсем потемнели и заплыли слезами. Вместо всех слов, которые он мог сказать — вышел лишь жалкий забитый скулëж. Бёдра задрожали, а грудная клетка стала вздыматься реже, но глубже.  Гулко сглотнув, Хисын откинул голову назад, чтобы не видеть. Картина пальцев на возбуждении сводила с ума, не только физически. Хисын хотел толкнуться, хотел тереться, хотел умолять. Но вместо этого лишь заглянул в глаза исполненные какого-то почти нездорового веселья и жалости? Хисын не мог понять эмоции Сону. Он видел там слишком много. — Verstehen, — всё, что смог выдавить из себя Ли, когда понял, что Сону был серьёзен. Хисын правда постарается не говорить ничего лишнего. Ким вдруг мягко улыбнулся. Хисын выглядел жалко, растерянно, словно потерянный щенок, к которому так и просится протянутая рука и тихое «ну иди сюда». Его бы сейчас прижать к груди, пригреть, закрыть от всего мира и просто держать, пока он перестанет дрожать.  Ужасно, но у Сону к Хисыну и правда проснулся какой-то материнский инстинкт. Только вот рука, медленно скользящая по чужому вставшему члену, о его мыслях не знала.  Едва ли это можно было назвать утешением… утешительная дрочка?  Пальцы упрямо отрицали слова разума, задерживаясь там, где стоило бы отдёрнуть ладонь, нащупывая слабые места, словно нарочно испытывая предел терпения Хисына. Рука резко остановилась, взгляд вернулся к хныкающему лицу Ли. Улыбка. Сону улыбался. Его щеки всегда были милыми и мягкими, их хотелось искусать, но сейчас... Сейчас Сону улыбался так, словно имел в своём распоряжении всего Хисына и всю его жизнь. Ли ощущал себя глупым беспризорным щенком, которому подарили тепло и дом. Сону же знал, что он может делать сейчас, что угодно.  От одной только мысли, что Ким встанет с места и просто уйдёт, так, будто наигрался, мурашило. Хисын даже не сможет и слова сказать. Просто потому что он уже сейчас полностью в его руках. Как Сону решит — так и будет.  Алкоголь выветривался, но возбуждение оставляло Хисына в пьяной дымке. Кадык дрогнул, когда Ли громко проглотил скопившуюся слюну. Дышать становилось всё сложнее — скулежи и тихие стоны мешались на выдохах.  Бёдра вновь двинулись навстречу остановившейся руке. Хисын сжал в руках обивку дивана и, с мольбой во взгляде, стал продолжать тереться. Пытаться тереться. Сону на мгновение застыл — то, что ещё минуту назад казалось почти заботой, вдруг резко изменило оттенок. Внутри проснулось что-то другое, тёплое и жадное, от чего по коже пробежала дрожь. Это был уже не материнский инстинкт — нечто куда темнее и плотнее, с желанием довести Хисына до края и увидеть, как тот ломается. Пальцы потянулись к расстёгнутому ремню, с которым Ли так беспомощно возился раньше. Одним движением Сону вытянул его и без лишних слов откинул в сторону. Характерный звук упавшей на пол пряжки отозвался в тишине комнаты финальной отметкой того, что пути назад больше нет. Сону опустил ладонь ниже, к застёжке ширинки, и, медленно, словно нарочно смакуя каждую секунду, начал расстёгивать ту. Глаза искрились колкой усмешкой, уголки губ дрогнули: — Так вот зачем ты приполз ко мне? Не выдержал без моих рук? Ткань штанов подалась вниз, ладонь вновь улеглась на заметное возбуждение, скрытое влажным бельем, и принялась поглаживать, в этот раз быстрее. Хисын был согласен со всем. Не важно о чëм — он был уверен, что Сону прав во всëм. Сейчас Ким формировал реальность Хисына. А значит с ним нужно было соглашаться. Даже если стыдно и до ужаса жарко.  Выдохнуть-выскулить «да» вышло совсем жалко. У Хисына пропало желание сопротивляться. Его и так не было. Но сейчас оно просто склонило голову перед Сону, который медленно освобождал возбуждение Ли, не прекращая выглядеть, как ангелок с улыбкой искусителя-чëрта.  «Пожалуйстапожалуйстапожалуйста», — Хисын не был уверен, что шептал это в мыслях. Нет, он был уверен, что губы не слушались его, воспроизводя эту простую бесформенную просьбу.  Бëдра податливо задëргались в попытке подстроиться под темп руки Сону, но то ли из-за алкоголя, то ли из-за собственной ведомой стороны, Хисын просто запрещал себе делать излишне много.  А ещё скулить и смотреть, как пальцы Сону сжимают и посылают по телу дрожь, было хорошо.  Брови сошлись, зубы впились в нижнюю губу, а по правой щеке вдруг скользнула слеза отчаяния. Хисын трезво осознавал своë положение и почему-то это доводило его до грани удовольствия. Слишком быстро.  Неужели он кончит в трусы, как мальчик-пубертатник? Довольство, слишком густое и сладкое, скользнуло по лицу Сону, а уголки губ дёрнулись в хищной усмешке. Он наслаждался тем, как Ли цеплялся взглядом, как дрожал, как не мог скрыть ни звука, ни слабости. Рука медленно скользнула к резинке белья. Сону нарочно задержался там, чуть оттянул ткань, а затем резко отпустил. Хлопок, хлёсткий и почти обидный, заставил Хисына всхлипнуть и ещё сильнее зажмуриться. — Милый, — хихикнул Ким и наклонился ближе, почти касаясь губами уха Ли. — Потерпишь? Пальцы снова потянулись к резинке, на этот раз не для забавы. Последняя преграда мешала ему так же, как и самому Хисыну. Сону чуть замедлил движение, а затем решительно стянул с Ли последнюю ткань. Глаза скользнули вниз. На лице отразилось что-то среднее между удивлением и азартом. В голове пронеслось очередное короткое, грязное «пиздец». Проблема — большая, горячая, пульсирующая и явно долго терпевшая. Сону откинулся чуть назад, позволяя себе насладиться картиной целиком. Хисын лежал прямо перед ним, с раскрасневшимися щеками и мокрым от слёз со слюной лицом. Сочетание уязвимости с проблемой в виде каменного стояка било по мозгам сильнее любого красного вина. Ким выдохнул сквозь тихий смешок, позволив пальцам сжаться в кольцо и скользнуть вдоль члена. Каждое движение намеренно задерживалось — то у основания, то у самой головки, словно Сону играл на новом инструменте и смаковал первые ноты. — Вот это, — Сону качнул головой, не отрывая взгляда от глаз напротив, — беда, Хисын. Понимаешь? Рука обхватила плоть крепче, Ким начал выстраивать свой ритм, не быстрый, но мучительно выверенный, почти издевательский. Внутри что-то щёлкнуло: власть. Она пульсировала вместе с каждой реакцией Хисына — стоны, подрагивания, хватка за диван. Всё это принадлежало ему — Сону. Ли готовился кончить, он правда думал, что ему позволят. Правда верил...  — Ты же даже не успеешь попросить, да? — он снова наклонился ближе, позволив дыханию коснуться уха Хисына. — Я сам решу, когда. С этими словами Ким вдруг замедлил руку, едва касаясь, скользя подушечками пальцев так легко, что это уже было хуже пытки. Член Хисына дëрнулся в руке, чем вызвал жжение во всём теле нуждающегося. Хисын натурально плакал, пока Сону мучительно медленно ласкал его кольцом пальцев. Глаза то и дело закатывались, а бëдра дëргались навстречу. Хисын пытался не мешаться, пытался отдать Сону всю свою покорность, но тело всё равно подавалось и стремилось к удовольствию. Низ живота втянулся, его свело так сильно, что теперь не пробить даже железом.  Влага издавала свои звуки. Хисын обычно слышал подобное, когда сам занимался кем-то, когда тянул или дрочил своим партнершам или партнëрам. Сам Ли никогда вот так не тëк.  На нëм правда можно было играть. Его чувства и ощущения — струны. Сону взялся за самую толстую струну и сейчас доводил её до алой краски.  Таз жалко толкнулся вперёд, чтобы ощутить чуть больше. Хисын всхлипнул и отвернулся от Сону. Глаза зажмурились. Стыдно.  Ужасно стыдно.  Хисын кончит и от этого. От дразнящих скользких касаний и обжигающих слов на ухо. Пьяная покорность, влажный, сбивчивый скулёж, жалкие попытки терпеть — всё смешивалось в один бесстыдный коктейль и заводило куда сильнее, чем Сону хотел бы признать самому себе.  — Ты же сам себя выдаёшь, — прошептал Ким, в очередной раз чувствуя, как чужая горячая реакция бьёт током в ладонь. — Стоит мне чуть притормозить, и ты готов на всё. Сону склонился ближе, прижимаясь губами к мокрой от слёз щеке, и почти срывающимся шёпотом сказал: — Давай, кончи, милый. Пальцы вновь сжали член сильнее, темп ускорился — ровно настолько, чтобы Хисын больше не мог сдерживаться. Бёдра дëргано подавались навстречу. Ли стонал-скулил. Его несдержанность добивала, доказывала, что Хисын совершенно слаб перед Сону. Так было с самого начала и в итоге пришло к нему вновь.  В ком бы Хисын не искал это принятие, найти его он смог лишь там, где стыд обращается в украшение удовольствию.  Движения ускорились, звуки стали громче, а губы распахнулись. Хисын больше не пытался быть ожидаемо-терпеливым и стойким. Он скулящий и нуждающийся. Он просящий. Он молящий. Он совсем рядом с конечной точкой.  Мольбы вновь затянулись и смешались с блаженным «Сону». Глаза заплыли синевой, Хисын распахнул их, чтобы заглянуть в глаза напротив, но подступающий оргазм ослеплял.  Щеку зажгло. Хисын почти попросил ударить себя. Почти попросил оттянуть ещё. Он был готов наслаждаться Сону и мучением сполна...  Последние пару движений и Хисын коротко вскрикнул. Тело задрожало, а член запульсировал извергая белёсые капли на волю. Голова откинулась назад. Хисын расслабился. Только грудь ходила ходуном, и слëзы почему-то продолжали стекать по щекам, шее и ключицам. Сону задержался всего на миг, вслушиваясь. Прежняя непривычная мягкая нежность пронзила грудь, и Ким наклонился, чтобы коснуться губами влажной щеки. Короткий поцелуй — как точка, поставленная в конце мучительного предложения. — Умница, — прошептал Сону, почти ласково, почти так, как утешают ребёнка. Рука нехотя оставила разгорячённую кожу. Он потянулся к низкому столику рядом, зацепил пачку салфеток и одной рукой рванул несколько шуршащих листков. Тишина в комнате стала вязкой, нарушаемой лишь дыханием Хисына и лёгким шорохом бумаги. Сону тщательно вытер пальцы, затем мягко коснулся бедра Хисына. Осторожно и бережно убрал последние остатки спермы. — Теперь ты уснешь, паршивец? Голова Хисына была тяжёлой, как и всë тело. Но это не помешало обнять Сону вновь. Притянуть ближе и просто уткнуться носом в излюбленное место на шее.  — Ты выгонишь меня утром?  Влажное после слез лицо приятно охлаждалось, касаясь кожи Сону. Губы не смели касаться без разрешения, так что Ли просто дышал.  В голове была ещё мысль, но озвучивать еë было страшной наглостью. Хисын хотел сделать Сону хорошо тоже. Но так, как он сам умеет и желает, а не так, как обычно от него требуется.  Господи, как Хисын пришёл к тому, что от него требовали что-то даже в сексе? Какая глупость. Особенно сейчас, когда Сону слишком мягкий и уютный. Такой, что прямо тут завалиться с ним и уснуть.  — Если бы я почистил зубы, ты бы поцеловал меня сейчас?  Вопрос звучал тем же тоном, каким обычно спрашивают: «ты бы любил меня, если бы я был червяком?» Сону хрипло выдохнул, прижимая подбородок к макушке Хисына. Тепло дыхания скользнуло по спутанным волосам Ли, а руки, сами собой, сильнее сомкнулись на спине. Всё внутри кипело от противоречий — от нежности, от злости, от желания держать идиота крепче и одновременно вытолкать за дверь. Ким медленно прикрыл глаза, позволяя себе одну секунду тишины, прежде чем ответить. Голос прозвучал низко, спокойно, словно оттуда, где нет места обычным колким насмешкам: — Спи, пьянь. Утром поговорим. Сону чуть сдвинул ладонь, чтобы уложить Хисына удобнее, позволяя тому устроиться у себя на плече. Ему казалось, что если сейчас он позволит себе хотя бы один лишний жест — поцелуй или лишнюю ласку — то границы не удастся восстановить никогда. Сону помолчал, проверяя, дышит ли вообще Хисын, и только потом заговорил снова: — Ты даже не представляешь, как ты меня бесишь. И всё равно… спи здесь. Сону проглотил остаток слов, что так и рвались наружу: «спи здесь, потому что я не хочу, чтобы ты уходил». Но оставил их при себе. Уголок губ дёрнулся — то ли от смеха, то ли от злости, что ещё где-то подло сидела. Сону провёл пальцами по щеке Хисына и с неожиданной мягкостью добавил: — Поцеловал бы. Хисын муркнул что-то нежно-глупое, что-то, что понял бы только другой, такой же довольный, сытый кот. И прижался ближе. Так, чтобы Сону совсем-совсем не отлип. Так, чтобы оставить его запах на себе и подольше. Так, чтобы тело трепетало от ощущения спокойствия всю ночь.  — Прибереги поцелуй мне на утро.  И судя по слишком мерному дыханию и прикрытым глазам — Хисын говорил это всë уже в глубокой дрëме.