Роман с ее руками

— Scusa, дверь не зап… От волнения Фабрицио не заметил, как перешел на родной. Посреди залитой ярким светом позднего весеннего утра крохотной гостиной верхом на стуле восседала Одетт — в чем мать родила. Ни ее саму, ни Джека, вольготно расположившегося на вытертой и побитой молью софе, прикрытой старенькой шалью, это не смущало. Она позировала. Тяжелые груди с темно пигментированными пятнами сосков колыхнулись, Одетт расхохоталась, бросив взгляд на покрасневшего по самые уши итальянского мальчишку. — Эй-эй-эй! — протестующе воскликнул Джек, поднимая в воздух обломок угольного карандаша, которым делал наброски. — Не двигай руками! Закусив полную нижнюю губу, женщина деланно-стыдливо опустила глаза. Ее руки, которые прямо сейчас любовно переносил на бумагу вольный художник Джек Доусон, лежали запястьями на спинке стула. Широко разведенные бедра ничуть не скрывали ни темной массы волос меж ними, ни розового полумесяца плоти. Левая нога мадемуазель Одетт заканчивалась до коленного сустава округлой культей, и ее это ничуть не смущало. Как и ее клиентов, а кое-кого поразборчивее — даже возбуждало. Фабрицио, красный, как вареный рак, тихо проскользнул на крохотную кухню, где из мебели помещались только буфет, занимавший положительно все пространство, и крохотный рукомойник в углу. — Если я увижу, что ты, как в прошлый раз, нарисовал только их… — прошипела она, угрожающе сузив глаза. Что поделать… У Джека Доусона был роман с ее руками. С ловкими и изящными пальцами, с манерой держать руки, с мягкими и удивительно нежными для женщины ее достатка и образа жизни ладонями. С тем, как она обхватывала его плоть, как чувствовала и как прикасалась. У этой девки были совершенно волшебные руки — в чем Джек Доусон имел возможность убедиться не более чем за четверть часа до прихода Фабрицио из лавки. Наскоро расстегнув мешковатые штаны, из тех, которые носят дорожные рабочие или каменщики, мадемуазель Одетт улыбнулась — Джек был рад видеть ее. Руки, нежные, еще сонно-неловкие, заскользили по быстро твердеющему и поднимающемуся члену, нажимая и поддразнивая. Мадемуазель дело знала — облизав большой палец, она осторожно нажала под самой головкой — и Джек застонал, понимая, что именно он нашел в этой женщине. В ее руках. Более того, она могла подставлять рот или зад любому желающему, платили бы только, но вот руки… Он был уверен, что эти восхитительные руки — только его и ничьи больше. — Дорогая, ты вся — мое вдохновение, — тут же возразил Джек, отвлекаясь на Фабрицио, завозившегося у монументального буфета, разгружая пакет с нехитрым завтраком: сардины, хлеб и немного сыра. На голодный желудок рисовать было не слишком вдохновляюще, однако, хотя Джек не покривил душой относительно своей щедрой натурщицы. — Отрадно слышать, — милостиво согласилась она, пожимая плечом. — Я хочу, чтобы мой портрет появился в вестнике «Путеводитель удовольствий», и никак не меньше. Она вновь расхохоталась, и Джек фыркнул вместе с ней, но тут же вновь зажестикулировал — чтобы Одетт вновь заняла прежнее положение. Она картинно закатила глаза и вздохнула. — Жаль будет тебя потерять, знаешь ли. — Я не приношу тебе ничего, кроме необходимости мне позировать, — грустно выдохнул Джек, сверяясь с перспективой — ему показалось, что она сбилась от неловкого движения женщины. — Предположим, — на сей раз она не шевельнула руками, однако бедрами сделала вполне однозначное движение по сидению стула — вперед и назад, прямо вот этим своим нежным розоватым полукружием. Шумный выдох Фабрицио свидетельствовал, что и с его ракурса это выглядело более чем впечатляющим. Джек белозубо рассмеялся. Его другу в любом случае ничего не светило — денег, чтобы расплатиться с мадемуазель, у него все равно не было, а если бы и были, то Фабрицио, упертый, как корсиканский баран, каждый сантим откладывал на поездку в вожделенную Америку. Ему не по карману были трансатлантические пароходы, но Джек, этот непроглядный оптимист, убедил его, что довольно легко можно будет наняться в матросы или в кочегары… Поездка в Нант в феврале не дала ничего, кроме расходов и лихорадки, от которой несчастного Фабрицио выхаживала сердобольная мадемуазель Одетт — разумеется, с небольшой финансовой помощью Джека. Всю зиму и весну он рисовал, как в последний раз, нанимался на любую работу — Европа ему наскучила, Париж опротивел. Он хотел домой, и радостно было, что Фабрицио, закадычный друг, охвачен той же мечтой. Мадемуазель Одетт, хоть и не верившая в успех затеи, вздыхала и позировала Джеку для афишек и третьесортных развлекательных картинок — Джек делился и с ней скромными гонорарами. — Когда вы отправляетесь? — спросила она, откидывая плечом копну расплетшихся волос за спину. Пышная грудь вновь колыхнулась — под прерывистый вздох Фабрицио. — Послезавтра. В субботу. До Кале нас довезет папаша Бекю, хоть и не с комфортом поезда, но что-то. А после — паром… — Море ужасно пугает меня, — суеверно перекрестилась мадемуазель, обернувшись на Фабрицио. — Берегите себя. Джек недовольно поморщился. Натурщица совершенно точно сменила положение, перспектива сломалась, свет стал интенсивнее, обозначив тени. Разговоров о будущем Джек не любил, предпочитая настоящее, каким бы оно ни было. Поэтому он, бросив мадемуазель Одетт ее легкомысленный пеньюар, валявшийся на подлокотнике софы, объявил, что свет непоправимо сместился и наступило время завтракать. Беззаботный солнечный зайчик полз по вытертому ворсу ковра, пахло сардинами и сыром. Мадемуазель Одетт смеялась над попытками Фабрицио ухаживать за ней, бесхитростными, как и сам черноглазый корсиканец. Кофе, одолженный у соседки, тонкой и язвительной Жизель, которую Джеку тоже однажды довелось рисовать, того же, что и мадемуазель Одетт занятия, отдавал сеном, но лучшего в это нежное утро и желать было нельзя. — У меня есть все, что мне нужно, — ласково смотрел Джек на скорчившую недовольную гримаску мадемуазель. Она не давала себе труда поправить накинутый пеньюар, и он упрямо сползал с плеча, смущая Фабрицио еще больше. Она не верила Джеку, она не любила море. И Фабрицио ей было жаль. — Вы можете остаться, — милостиво позволила она, когда Джек засобирался по своим неотложным художественным делам. Фабрицио вопросительно уставился на него, словно спрашивая разрешения. — Поможете мне с уборкой здесь. Эти творческие натуры любят оставлять после себя невыразимый творческий кавардак. Она устало посмотрела в сторону разворошенной софы, разбросанной бумаги и кусков угля на полу. — Можешь остаться, — позволил и Джек. Он понимающе улыбнулся — приятелю невероятно повезло. — Поработай как следует!

***

Спустя два с небольшим часа, когда рисунки были собраны, софа поставлена на место и приведена в порядок, следы угля и краски оттерты с пола, а сам пол до блеска вымыт, Фабрицио церемонно попрощался. Настоящий корсиканский мужчина, он поработал как следует, не убоялся никаких трудностей — принес тяжелый жбан от водоноса, дрова от коридорного, растопил небольшую печь в общей ванной, поругавшись с кем-то из соседей, чтобы согреть воду. Ползал на коленях, устраняя любые следы пыли так, что даже его матушка осталась бы довольна. Вытряхнул ковер рядом с черной лестницей, недовольно цыкнув языком на дыры и проплешины. Скормил остатки завтрака кошкам у палисадника. Был учтив и любезен, прикладываясь на прощание почтительным поцелуем к ручке мадемуазель Одетт: — Addio, signora, chì a bona furtuna sia cun voi!