Свет, который не погас. Часть 2: Без тебя.

      Мэри помогала Петре дойти до базы, пока Гюнтер отводил обеих их лошадей в стойло.       Петра хромала на правую ногу, и Мэри только сильнее перекинула ее руку за своей шеей, беря на себя часть ее веса. У самой ноги едва шли, но скорее, от усталости. Сама она была относительно цела, если не считать ссадин и кровоподтеков, но они уже давно как стали ее постоянным камуфляжем.       Олуо брел неспешной походкой впереди, Элд прихрамывал правее. База встретила их кромешной тьмой, и Гюнтер, оставив лошадей, принялся разводить огонь и поджигать факелы, чтобы осветить хотя бы обеденную зону.       Тела грузно опустились на лавки.       Элд расстегнул жакет и стал снимать с себя окровавленную футболку. Мэри помогла Петре сесть, а Олуо опустился лбом на стол. Он накрыл голову обеими руками, да так и остался.       Гюнтер, тем временем, поставил на стол два свечных фонаря, и желтые огоньки, приплясывая, осветили широкий радиус вокруг себя и разбитые, измотанные лица разведчиков, которые впервые за все время молчали. Никогда прежде в этом месте не стояла такая давящая тишина, как в тот момент.        За столом пустовало два места: Леви и Рико. И одно из них теперь навсегда останется пустым.       Гюнтер плюхнулся на лавку рядом с Олуо, и, поставив локти на стол, прижал к лицу ладони.       Как-то отошло на второй план, что в Тросте титан закрыл ворота валуном. Более того, этим титаном был человек, и все то время, что они останавливали облаву с внешней стороны укрепрайона, внутри этот титан убивал других, фактически, помогая людям.        Мэри слышала рычание, Леви — тоже, когда они мчались через весь город к воротам. Что, если это и был тот титан? Как вообще такое возможно? Что будет завтра и зачем их позвали присутствовать на суде?       Все это сейчас теряло смысл, и казалось, происходило в другом мире.       Нужно было чем-то заняться. Эта мучительная тишина лишь только углубляла Мэри в осознании всей той беды, которая свалилась на ее плечи. И, пусть она равномерно свалилась на плечи всех членов отряда, Мэри чувствовала, что невыносимее всех — именно ей. И она принялась залечивать раны товарищей.       Вымыла руки, взяла аптечку, и, придвинув фонари, взялась за ногу Петры. Девушка молчала. Мэри вообще никогда не видела ее тихой столь длительное время. Ногу обработали еще на стене, и спустя столько часов она нуждалась в перевязке. Пропитанные кровью тампоны складывались в специальный контейнер, а пинцет в руках Мэри захватил очередной, чистый, и смочил его в йодистом растворе.       Ее медпомощь никогда не станет даже в один ряд с Рико. С ним вообще никто и никогда не станет в один ряд…       Все та же тишина. Периодически, кто-то вздыхал, или потрескивал огонек свечи, как будто стараясь прорвать тьму, в которой ночь безжалостно топила остатки их сил. Даже сверчки той ночью пели совсем тихо.       — Не больно? — Переспросила Мэри, поднимая взгляд на Петру.       Девушка сидела, вообще отвернув голову в сторону, глядя во тьму, и даже сквозь.       — Хорошо, осталось только перевязать.       — Мэри, тебе что, совсем плевать?       Внезапно резкий вопрос Петры встревожил Мэри до того, что она едва не выронила бинт.       Девушка смотрела на нее рассерженно, с упреком, и лицо ее, всегда озаренное живой улыбкой, сейчас напряглось всеми чертами.       — В смысле? — Переспросила Мэри, нахмурив лоб. Она очень хотела бы понять, в чем суть упрека.       — Ты ведешь себя так, как будто ничего и не было. Как будто он не умер!       — Неправда.       Мэри сказала это, сцепив зубы, а сама принялась накладывать повязку, обматывая бинтом голень Петры с повышенной скоростью, словно это могло бы помочь ей спастись от реальности.       — Неужели ты совсем ничего не чувствуешь?       Элд осек ее:       — Петра, перестань.       — Да что «Перестань»? — Каре-зеленые глаза метнули в парня злобный взгляд и налились слезами до краев. — Он любил ее! А она…а ты…ты даже не….       Из рук у Мэри с глуховатым звоном выпали ножницы и остаток от мотка с бинтом. Она уперлась ладонями в лавку и опустила голову. Все вокруг увидели, как задрожали ее плечи.       — Петра, хватит!        Элду пришлось повысить голос и подняться.       Гюнтер убрал с лица ладони, и неподвижный воздух натянулся от напряжения.       — Я должна что-то делать, иначе я…я просто не выдержу. — Сказала Мэри сдавленным голосом. Будто кто-то сжал ее горло обеими руками. — Если у меня нет слез, это не значит, что я не плачу… ПОНЯЛА?!       Мэри подняла взгляд, острый, как лезвие, и Петра вздрогнула. Смолчала, нервно сглотнула слюну и отвернула лицо.       — Мэри, ты тоже не кричи на нее. — Сказал Элд. — Нашли время ругаться — вы в своем уме вообще?!       — Эй!       Негромкий, пропитанный стальными нотами голос, прервал густое напряжение. Вернулся капитан Леви, и в руках у него была бутылка вина, а также — папка с документами.        Олуо оторвал лоб от стола, все выровняли спины. Капитан подошел, поставил на стол сначала бутылку, потом — положил папку. Он бросил быстрый взгляд на Гюнтера, и парень тут же, без лишних вопросов, отправился за кружками.       — Как там нога?        Леви повернул голову к Петре, которая натягивала штанину на перебинтованную ногу, и параллельно вытирала рукавом глаза. Лицо ее все еще оставалось суровым.       Мэри переместила аптечку на другую сторону стола и, подойдя к Элду, взялась за его бровь.       — Все в порядке. — Ответила Петра уклончиво и всхлипнула. — Уже не болит.       — Ясно.        Леви сощурился, рассматривая ее профиль, и девушка заметно сжаласьпод весом его взгляда. Она словно стремилась понадежнее спрятать правду.       Но он успел услышать ее слова еще издалека, когда приблизился к базе. У Петры был звонкий голос, она никогда не умела разговаривать тихо.       — А ты сама?       — Вы же все сами знаете, капитан…       Леви еще какое-то время удерживал на ней взгляд, а после — переключился на других членов отряда.       — Олуо, Элд?       — Херово. — Донеслось от Олуо за всех сразу.       Мэри, тем временем, поддерживая голову Элда под скулой, обработала рассеченную бровь парня. Рана была неглубокой — просто был задет сосуд, который так сильно и кровоточил.       Пришел Гюнтер. Он расставил на столе шесть кружек, напротив каждого. Капитан открыл вино и разлил содержимое бутылки по всем кружкам равномерно.       Каждый молча взял свою. Мэри доклеила повязку, отложила аптечку и тоже сомкнула пальцы на ручке кружки.       Все поднялись. Головы понурые, вместо слов — молчание и тяжелый вздох, вырвавшейся из чьей-то груди.       — За Рико. — Сказал Леви, первым нарушая тишину. — Он был сильным солдатом, хорошим товарищем и ответственным командиром. Пусть покоится с миром.       — За Рико. — Повторили все.       Отряд прижал правый кулак к груди, и каждый выпил содержимое кружки до дна.       Капитан — тоже.       Мэри видела, как в глазах парней стояли слезы. Олуо поставил кружку первым и закрыл глаза предплечьем — почти как будто хотел стереть пот, только рука задержалась подольше. Гюнтер вытер лицо запястьем. Со стороны Петры послышался очередной всхлип, и она зажала рот ладонью, чтобы удержать его. Лицо ее было мокрым от слез, а тело вздрогнуло от немого плача.       — Рико сейчас пошутил бы что-то, я уверен. — И Гюнтер горько улыбнулся. — Про вино, про капитана…       — Да. — Отозвался Олуо. — Типа что если капитан Леви пьет, то пьянеет вино       Лица на короткий миг озарились слабыми улыбками.       Мэри молчала. Она не улыбалась, не отшучивалась, не комментировала. Физически присутствовала со всеми за этим столом, но мысленно была где-то там, где слышен его веселый смех, и где они бредут по одной из улочек Троста, и он берет ее за руку. Пустое место за столом снова попало в поле ее зрения. Оно безжалостно напоминало ей, что Рико мертв. Рико мертв.       А ведь она и сама чуть не умерла. Вспомнился клинок капитана, доставаемый из ножен, а с ним — и образ человека с ножом в руках. Вспомнился титан, с которым она осталась один на один, без особой надежды на УПМ, а где-то гулким эхом прозвучали ее собственные слова «Зачем ценить жизнь, если она не ценит меня?»       Сейчас могло быть и так, что за столом пустовало бы не одно, а два места. Осознание того, что она сама могла бы быть мертва, пришло не сразу, а постепенно, будто выдерживалось и дозревало до неотвратимного понимания. И вот, отозвалось странным ощущением, будто ее тело, расколотое пополам, сшили толстой нитью заново, с головы до ног, и поставили на ноги.        Странно, но спасение Эммы и Лии пришло ей в голову последним. Прежде, она думала, что знание того, что они живы и в безопасности, облегчит боль утраты, Мэри будет думать о том хорошем, что случилось за этот бесконечный день. Что будет думать о том, что капитан сохранил ей жизнь. Но оказалось не так. Все эти события померкли враз, старательно вытесняемые воспоминаниями о Рико и о ее пребывании в шаге от смерти.

***

      Сидеть на крыше было хоть и прохладно, но хорошо.       Она не знала, который час и сколько времени гитара лежит на ее колене. Дека оставила углубление на коже — значит, уже долго.       Пальцы задумчиво, безжалостно перебирали струны. Негромкая мелодия вибрациями прокрадывалась под кожу и заполняла тело там, где образовывались пустоты. Просто прикрыть глаза и слушать, и касаться пальцами струн — это все, что оставалось у нее тогда, когда все остальное безвозвратно терялось. Музыка увлекала ее куда-то ввысь, где тело становилось легким, а все тяготы оставались далеко внизу и казались такими ничтожно маленькими с высоты полета.        Сменить форму на платье было правильным решением: от ремней поперек всего тела легкие, казалось, были сдавлены внутри грудной клетки. Любая одежда становилась тесной и мешающей сделать вдох. Платье же было невесомым, его ткань дышала, и телу стало легче, как минимум, физически.       Он зашивал его, это платье.        То самое, одно, которое, она думала, никогда не сможет надеть. Тогда она не предполагала, что оно будет символом самого счастливого дня в ее жизни, потом — символом заботы. А теперь несло в себе память о его руках — в каждой нити, в каждом стежке.       Сверху набросила плащ: но он не грел в опустившейся ночной прохладе.        Все уже спали, уставшие, измученные, немного опьяненные. Она спать не хотела. Еще семь часов назад он был жив. Если она ляжет спать, то день, в котором он есть, канет во вчера. А ей хотелось бы растянуть его до предела, оставляя в сегодня.       Бой по струнам становился все резче, звончее, как будто только они могли выдержать ее боль, превращая ее в звуки музыки. А потом струна взвизгнула и лопнула, как голос, сорвавшийся на крик. Конец струны попал с размаху по пальцам и по щеке, обжигая болью, и Мэри втянула воздух сквозь зубы.       А затем отложила гитару в сторону возле себя и обняла колени. Теперь она осталась абсолютно одна.       Здесь они сидели вчера, когда наступил вечер. С крыши открывался красивейший пейзаж равнины, уходящей аж до стены Роза, и в свете луны мерцала легкая рябь на поверхности озера.              Они выехали из Эрмиха к обеду. Солнце раскалилось так сильно, как будто старалось компенсировать весь тот свет, который двое суток подряд поглощали тучи. И как будто дождя накануне не было вовсе. И хотя, в воздухе все еще витал запах мокрой пыли, лужи на тракте сохли быстрее, чем стук копыт рассеивался в воздухе.       Их лошади шли ровно; вмеру быстро и вмеру спокойно — словно дорога сама вела их, а они просто везли своих наездников, как старых друзей.       — Теперь как-то неловко будет перед всеми. — Произнесла Мэри тихо, как будто сама стыдясь своих собственных опасений.       — Что именно неловко? — Осведомился Рико, поворачивая к ней голову.       — Ну…мы остались на ночь у меня дома. Все подумают, что мы с тобой… ну, спали.       — Так мы с тобой спали.       Мэри почувствовала, как раздражение и стыд разом скукоживают ее в тугой узел. Поспешила посмотреть куда-то в противоположную сторону, а Рико хмыкнул:       — Скажешь, что нет?       — Я…не о том. Я…о другом. Подумают другое.       — А разве не пофиг, кто что подумает? Не знаю, как ты со мной, но я с тобой спал.       Он видел, как Мэри старательно избегает смотреть на него, заметно напряглась и, весьма вероятно, нахмурилась, пока он, как пальцем в ребра, тыкает ее в самое уязвимое.       — А еще, — съерничал Рико, — о ужас: они могут узнать, что меня в постель затащила ты. Я думаю, тебя выгонят из отряда, Мэри.       — Какой же ты идиот.       — Я знал, что ты так скажешь. — Хмыкнул Рико, устремляя взгляд вперед, на дорогу. — Всем плевать, на самом деле. Расслабься. То, что мы были вместе — разве стыдно? Мне, лично, нет.       Она промолчала.       — Я понял. Ну хочешь, раз тебе так некомфортно, я при всех скажу что-то типа «Ну и холодно было у тебя в гостевой спальне». И как будто я спал вообще отдельно.       — Было бы хорошо. — Донеслось в ответ, но плечи ее все еще оставались напряженными.        — Единственное, нам нужно будет вести себя как товарищи — думаю, и так понятно, почему. Работа есть работа. Но… вечером, в свободное время, я могу зайти к тебе. Что скажешь?       И он зашел тем вечером. Тихий стук в дверь, будто шепнувший «Я здесь». Она ждала. Так быстро подошла к двери, чтобы открыть, как если бы вместе с Рико за ней стояло и все их будущее.       Он повел ее на крышу. Все еще скованная, словно боялась, что отовсюду за ними подсматривают, а капитан вот-вот выйдет из-за угла, Мэри неуверенно осмотрелась по сторонам. Она не сразу шагнула в протянутые руки Рико, а зависла на месте, в сомнениях и в замешательстве.       Он подался вперед, обхватил ее рукой вокруг талии и подтащил к себе одним ловким и быстрым движением. Мэри не успела сделать и вдох, как оказалась вплотную к нему, с горячей ладонью, уверенной и бескомпромиссной, на своей пояснице.       — Ты слишком долго думаешь. — Сказал Рико, и его глаза, тёмные, будто вобравшие в себя ночь, но искрящиеся отблесками луны, захватили ее в плен — так, словно весь мир исчез. Остались лишь они, ночь да эта крыша.       Посмотрел на ее губы, как будто случайно.       Ее дыхание предательски сбилось, и воздух между ними стал слишком тесным. Рико наклонился чуть ближе, рука на поясинце стала тверже, и в шёпоте у самых ее губ, прозвучало:       — Ещё думаешь?..       Заулыбался. Задержался так близко, что между их губами осталось лишь дыхание и тонкая, почти ощутимая пауза. Тёплая, манящая.       Он мог бы поцеловать её в то мгновение. Но не сделал этого. Остановился в шаге от её согласия — как будто снова оставлял выбор за ней. А после дал ей сделать, наконец, вдох.       И они еще долго сидели на крыше в той тишине, которая говорила за них все.               Мэри думала, у них еще будет время…       Весенний ветер трепал волосы, и девушка плотнее укуталась в плащ, хоть и знала, что бесполезно.       Она будто до сих пор сидела на этой крыше, где он поджег ее и оставил гореть.       Одну.       Навсегда.       Поцеловались бы… Она бы хотела. Так никогда и не попробовала, каково это.       Она всю свою жизнь прожила с ним за прошлые сутки. Всю жизнь и даже чуточку больше.       И чего она тянула? Чего ждала? Смутилась, что никогда не целовалась до этого? Даже если и так, с ним это не имело значения. А он — все осторожничал, не давил. Берег даже от себя самого. Да взял бы — и поцеловал ее сам!       Посмотрела вдаль. Там блестело озеро. Прозрачная вода, каменное дно, и так приятно было окунуть в нее ноги в тот день, после интенсивной тренировки. И там в первый и последний раз с ней соревновался Рико. Нельзя было вспоминать, непозволительно, но образ его настойчиво возвращался в ее память; его покрытое брызгами тело; строгий голос, отчитывающий ее за нарушение субординации; его смех и откинутая назад голова в порыве хохота.       И ее злость.        Да пусть бы хоть сто раз отдал ей командирский приказ. Пусть бы смеялся невпопад, подначивал ее как мальчишка, провоцировал на эмоции и дрался с военными из Гарнизона, но был жив! Почему она не ценила этого раньше? Сколько времени потратила впустую, обижаясь на него, отворачиваясь и уходя, когда просто могла бы переступить себя, сесть рядом и простить. Сколько часов они провели бы вместе, дружно, плечо к плечу!       Обхватила голову руками и опустила лоб на колени. Сегодняшний день все равно безвозвратно уйдет во вчера. А вчера канет в вечность…       Кожа спины почувствовала вибрацию воздуха. Слух уловил шаги.       Мэри вздрогнула и отняла руки от головы, когда подле нее остановились чьи-то ноги.       — Капитан?       Хотела встать, как полагается, но не было физических сил, а голос прозвучал сипло, будто вместе со струной она потеряла и голосовые связки.       — Не вставай.       Леви сам присел на корточки возле нее.       Он поставил что-то рядом с ней, и она не сразу в темноте разглядела кружку, из которой поднимался пар. Подняла тяжелый взгляд на капитана, будто уточняя, потом — снова перевела на кружку.       Протянула руку и взялась за ручку. Пальцы плохо гнулись после беспрерывного хвата рукояти клинка: за целый день их скрутил спазм.       — Спасибо…       Леви ничего не сказал. Он уселся на край крыши немного правее от нее, и свесил вниз одну ногу, а другую — оставил согнутой в колене.       Аромат чая поднимался вместе с паром с поверхности чашки, и Мэри сделала глоток.       Сладко.       — Это… — Начала она.       — ….мёд       Сделала еще глоток.       Сегодня капитан чуть не снес ей голову, а теперь предложил ей чай. Это не укладывалось в голове. Вкус напитка был горько-сладкий, как и вся ее жизнь, в которой счастье неумолимо чередовалось с болью утраты, и так — не переставая.       — На вкус — дерьмо, конечно. — Прокомментировал Леви и брезгливо поморщился, будто она пила не чай а непрокипяченную воду из сточных труб Подземного города.        — Но…нужно так — ты, блин, на ногах не стоишь.        — А я люблю сладкий… — Сказала тихо, прикрыла глаза.       Боковым зрением увидела, как его рука протягивает ей что-то небольшое, белого цвета.       Повернулась. Это был платок. А пальцами другой руки Леви коснулся своей щеки, в районе скулы.       Только тогда почувствовала, что кожу лица, там, где полоснула струна, печет. Без лишних слов взяла платок и приложила к скуле. На его поверхности отпечаталась тонкая кровавая линия.       — Ты как? — Прозвучало сбоку.        Мэри ближе подтянула к себе колени и обняла их одной рукой. Другая грелась о кружку.       — Как будто я, все же, умерла. — Сказала негромко, словно сама себе, а не ему.       Он слышал, как дрогнул ее голос, но слез не увидел.       — А вы?       Капитан не ответил. Лицо его оставалось безэмоциональным, но он прикрыл глаза на несколько мгновений, а потом открыл их, возвращаясь взглядом на простиравшуюся под светом луны равнину.       Она подумала, что капитану не менее болезненна была потеря Рико, чем им всем, и даже ей. У Леви с ним была своя, особая, связь. Они не были начальником-подчиненным, так же, как и не были друзьями. Скорее, нечто среднее — товарищеское. Понимающее, с обеих сторон. В Леви было то, к чему стремился Рико; в Рико было то, чего не хватало Леви.       Порыв ветра коснулся его лица, прошелся по волосам, растрепал плащ, и стих.       Этот порыв ненадолго вернул ему воспоминания, которые он имел привычку отгораживать где-то глубоко в голове, чтобы никогда не возвращаться. Говорят, человек жив ровно столько, сколько он живет в памяти. Что звучит как полная ерунда для тупоголовых идиотов, которые все еще наивно верят, что эта ложь облегчит их боль.       Человек мертв, жива о нем память, или уже похоронена.       Но сейчас он захотел вспомнить. Ненадолго. Просто потому что Рико всегда был слишком живой, даже до тошноты живой. Наперекор всему и вопреки. Он даже после смерти умудрялся ломать все его устои — врываться без стука, как к себе домой. Сейчас Леви не хотел, но Рико настырно воскрешался в его памяти.       И он вернулся в тот день, когда Рико подошел к нему и вместо приветствия выпалил «Я хотел бы научиться, вы ж не против?»…