Свет, который не погас. Часть 2: Без тебя.

The good die young

Лучшие умирают молодыми

The flame will burn forever

Их пламя будет гореть вечно

("The Good Die Young", Scorpions)

      Палаты для старшего офицерского состава находились в конце коридора, в отдельном крыле.       Ей бы лечь, но упрямое желание не оставаться с горем один на один и увидеть капитана — живого, двигало Мэри вперед, хромым, неуклюжим, шагом. А если не застанет Леви — то к Эрвину Смиту, к Ханджи или Мике — хоть кому-то из старших, чтобы понять, прояснить, разобраться. Мэри отказывалась верить, что для ее отряда все закончилось просто так: выброшенными телами где-то по пути да напрасной смертью, а Женская особь ускользнула из рук всего Разведкорпуса, даже от Ханджи с ее оружием.       Мэри не привыкла ходить так медленно и через боль. От прежней ловкости и скорости не оставалось и следа — и, скорее всего, надолго. Коридор из-за этого казался ей бесконечно длинным. Эхо хромало за ней по пятам, пока Мэри двигалась, придерживаясь о стену, в сторону соседнего крыла. В свободной руке, бережно сложенный вдвое, она несла рисунок Лии.       Из-за пересменки, о которой говорила врач, медики и санитары сновали туда-сюда с документами, контейнерами и стопками постельного белья. Каждый — в мыслях о своем и в заботах, и на Мэри, одиноко бредущую по коридору, с перемотанной ногой, никто, казалось, даже не обращал внимания.       — Кого вы ищете? — Осведомилась одна из медсестер, которая вышла из манипуляционной аккурат, когда Мэри попавнялась с дверью. Из помещения доносился приглушенный стон какого-то раненого, и оттуда пахнуло пропитанными кровью бинтами.       — Капитана Леви. — Ответила Мэри, чуть сдавленным болью голосом. — Я…с его отряда.       — Но…вам нельзя ходить.       — Мне нужно к капитану Леви. — Повторила Мэри с нажимом.       — Насколько я знаю, капитана сейчас нет. Вроде как говорили, что он у господина командующего. Можете, конечно, проверить — может, он уже вернулся. Палата — последняя слева.       Капитана Леви в палате действительно не оказалось. В раскрытое настежь окно хлынул сквозняк, как только Мэри открыла дверь. В палате была своя раковина, кровать — побольше той, на которой очнулась Мэри, да и белье было снежно-белым, накрахмаленным. И опять застелено без единой морщинки: неужели, подумалось ей, капитан Леви, даже с травмой, так и не прилег и не отдохнул? Она поймала себя на мысли, что вообще никогда не видела его спящим или обедающим, как простые люди.       Придержавшись об откос, Мэри ступила внутрь палаты. Она не была уверена, что поступает правильно и подобающе ее званию, но долгий, как тогда казалось, путь уже был проделан через весь бесконечно длинный коридор, и Мэри прошла к кровати.       На ее спинке висел плащ, сплошь покрытый темными кровавыми пятнами и зацепками. Недолго думая, Мэри положила на покрывало рисунок, предварительно развернув.       Лишь мельком взглянула на него, позволяя себе на долю секунды один-единственный, последний, взгляд на лица товарищей. А после — развернулась и, медленно перебирая ногами, покинула палату.       Коридор, примыкающий к больничному крылу, был оживленнее, чем лазарет. Сквозняком оттуда принесло запах кожи и чернил. Голоса в тот день, однако же, звучали приглушенно: о погибших не было принято говорить громко, а в обед за них поднимут последний тост — за тех, кто отдал сердца и ушел дальше стен.       Мэри могла бы так и остаться незамеченной, сливаясь с монотонной серостью массивных стен. Но вдруг в поле её зрения мелькнуло то, что выбивалось из привычной зелёно-коричневой палитры плащей и жакетов: синий рабочий халат иженера-разведчика. Он спешил быстрым шагом в соседнее крыло, и распахнутые полы, не перехваченные поясом, мягко развевались за ним.       Черные кудрявые волосы Мэри узнала сразу же: это был Кит.       И как-то неожиданно быстро в памяти всплыл их совместный ужин после испытания пневматического гарпуна. Именно в тот день ей пришло первое анонимное письмо, и Кит узнал бумагу, на которой оно было написано.       Они и не виделись с тех пор, но Мэри отчетливо вспомнила следующее: «Это — из столицы. Только в тех краях продается такая плотная белая бумага. Знаю точно, потому что закупаю ее для чертежей. Если кто и шутит, то он, как и я, закупает такую бумагу» — Говорил он, а Элд добавил, что только партиями.        И Мэри, еще до того как успела обдумать свои последующие действия, окликнула Кита.       Парень сразу же обернулся, и она махнула ему рукой. Двинулась в его сторону, с трудом наступая на правую ногу. Привычная ловкость и легкость шага, казалось, принадлежали кому-то другому, а не ей.       — Мэри? — Кит моргнул, будто не веря собственным глазам. — Погоди, я подойду.       Он перешел на трусцу, чтобы побыстрее сократить между ними расстояние, и, едва приблизившись, тут же протянул Мэри руку, чтобы она смогла опереться.       — Ты… почему вообще ходишь? — Изумился он, кивая на перемотанную ногу. — Как ты себя чувствуешь?        А Мэри, не раздумывая долго, положила руку на его, и сразу стало легче стоять. Легче на порядок.       — Другое дело. — Выдохнула она, слегка прикрыв глаза, как человек, испытавший неимоверное облегчение.       — Так что ты здесь делаешь? Ты же должна лежать. — Не унимался Кит, и небесно-голубые глаза его смерили Мэри сверху донизу внимательным взглядом, оценивая ее состояние.       — Мне нужно поговорить с тобой.       — Да? — И Кит моргнул опять. — О чем?       — Можешь ли ты дать мне название бумажной фабрики, имя поставщика и адрес, откуда идут поставки?       — Легко. Если не секрет, зачем? Ты не похожа на того, кому сейчас очень нужна дорогая бумага.       — Мне нужен список их клиентов. Пока не могу сказать, зачем, но история все та же.       Кит, не задавая лишних вопросов, кивнул и похлопал ладонями по карманам халата, в надежде нащупать карандаш или блокнот, но карманы оказались пусты.       — Черт, не на чем записать. — Выдохнул он и как-то внезапно засуетился. — Может, подождешь тут, а я быстро сбегаю и запишу? Тут недалеко.       — Нет, я…пойду с тобой. — Запротестовала Мэри, нервно оглянувшись в конец коридора, котрый вел к ее палате.       И, пока она смотрела, коридор как будто стал сокращаться и сокращаться, дверь ее палаты приближалась и приближалась, а за ней — вещи ее товарищей. Ее боль. Ее опустошенность и чувство тревоги.       — Я с тобой. — Повторила Мэри, спешно отворачиваясь.       — О, ладно. Тогда…пойдем присядем? — Предложил он сразу, бросив взгляд на перешеек, ведущий в северное крыло, где работали инженеры.       Мэри кивнула. Облегчение от ушедшей боли было таким редким и глубоким, что ей хотелось просто побыть в нём — не тратя сил на лишние слова.       — Мне… очень жаль, что ребята погибли. — Сказал Кит негромко, поддерживая её под руку. Он держал её так, будто нащупывал точку равновесия: не слишком крепко, чтобы не душить вниманием, и не слишком легко, чтобы она не подумала, что он боится к ней прикасаться. Его ладонь была уверенной, но бережной — словно он предложил опору и ждал, примет ли она её сама.       Следующий коридор встретил их тяжёлым, душным воздухом: все окна почему-то были плотно закрыты.       — Я не хочу сейчас об этом. — Прошептала Мэри, смыкая веки.       — Да, прости. Я…я как узнал вчера…в общем, до сих пор не могу прийти в себя.       Под ногами попадались то опилки, то стружка — они глушили шаги, не давая эху отскакивать от стен. Мэри никак не могла понять, почему инженерный корпус выглядел так, будто здесь годами не наводили порядок. Воздух густел: запах свежего спила и какого-то кисловатого химического раствора становился всё ощутимее по мере их приближения к мастерской. Рядом был кабинет.       Мэри остановилась на пороге, пока Кит тихо прикрыл за ними дверь.       Ей казалось, что воздух здесь пропитан маслом, древесной пылью и горьковатым запахом табака. И в этой густоте — теплая дрожь света от подвешенных масляных ламп, подрагивающих над верстаками.       — Заходи. — Пригласил Кит таким тоном, будто они к нему в дом пришли. Но Мэри не успела ответить. Она уже сделала шаг вперёд.       Она увидела всё сразу, но по частям.       Захламленный стол с чертежами, где ровные, аккуратные линии соседствовали с резкими, перечёркнутыми штрихами. Свёртки бумаги, перевязанные верёвками, некоторые — с отпечатками пальцев в чёрной туши. Несколько недописанных расчётов были прижаты к столу тяжёлым гаечным ключом, который кто-то использовал как пресс.       Мэри шла медленно, как по маленькому храму, и за каждым шагом тянулись едва слышные хрусты опилок под ногами.       — Тут я и работаю. — Стремясь разрядить напряжение, тихо прокомментировал Кит, когда они оказались внутри.       Мэри подошла ближе к длинной стойке, где был закреплён новый прототип направляющей.       — Присядь. — Мягко предложил Кит, указывая на ближайший к окну стол, подле которого, заваленный бумагами, стоял стул.       Он быстро сгреб ворох листов в охапку и перенес на свободную пустующую поверхность соседнего верстака. На всякий случай, ладонью отер пыль со стула и жестом пригласил Мэри сесть.       — Кстати, может, чаю пока?       Он взял в руки небольшой чайничек, покрутился у верстака напротив. Чем-то щелкнул, поджег спичку, послышался звук вспыхнувшей серы, ею и запахло. А после — отошел к рабочему столу, достал чернильницу, перебрал какие-то документы и срочно принялся записывать то, о чем просила его Мэри.       Приняв сидячее положение, Мэри с удовольствием вытянула ноги. Ей стало так хорошо, что она была уверена: если закроет глаза, непременно уснет. И тут, взгляд сам собой упал туда, где Кит только что хлопотал над чайником, и зацепился за странную конструкцию на верстаке.       Сначала она подумала, что это очередной разобранный механизм от УПМ — баллон, металлические трубки. Но присмотревшись, увидела, что шланг и редуктор отличались от привычных ей, еще и какой-то вентиль присоединен к трубке. Но через секунду поняла: баллон функционировал как-то совсем иначе.       Сбоку к нему была прикручена короткая латунная насадка — нечто между трубкой и маленьким соплом. На конце — крохотная решетка, весьма быстро раскалявшаяся до матового, опасно оранжевого. Из наконечника трубки вырывался узкий, ровный язык пламени редкого, лазурного цвета. Тонкий, чистый, яркий — и оттого ещё более завораживающий.       Пламя не плясало, не дёргалось: оно стояло неподвижно, и будто было выточено из сине-голубого света. Мэри на секунду перестала дышать, будто пламя узнало её, а она — его.       На тонкой решётке из металлических пластин чайничек начинал закипать. Слабый пар пошел из носика.       Кит сделал шаг к приспособлению, протянул руку и завернул вентиль. Мэри увлеченно наблюдала за тем, как ярко-синий язычок пламени гаснет, и чайник перестает так яростно кипеть.       — Кит? — Спросила Мэри, не сводя глаз с баллона. — Это что? Баллон УПМ?       — А, да. — Улыбнулся тот уголком губ. — Что-то вроде горелки сделал.       — Ты сделал?       — Ага.       Девушка, оперевшись рукой о стол, неуклюже поднялась и склонилась над горелкой.       — Как…ты приспособил его?       — Смена клапана, гибкая форсунка и контроль потока. — Просто ответил Кит, натягивая рукав халата на ладонь и снимая горячий чайник с решетки. — Газ очень горючий, а расход медленный. Это пламя горит равномерно и не теряет тепло, даже когда вокруг холодно.       Парень начал заливать кипяток в заварник, и запах чайных листьев сразу же наполнил воздух.       — Зато как полезно оказалось, а? Температура горения высокая, и очень удобно греть чайник. Пара минут — и готово.       Кит как-то странно улыбнулся, как будто и довольный результатом своей работы, и одновременно — неловкий в проявлении эмоции. Улыбка была некстати, но он не смог ее удержать. Наверное, как и Мэри, он на минуту отвлекся.       Мэри поняла, что перед ней вовсе не горелка, и не случайное приспособление для нагрева — а гениально-безумная попытка согреть воду тем же газом, что в бою способен дать достаточно тяги, чтобы поднять в воздух взрослого мужчину.       И что самое странное — это работало.       Её взгляд задержался на устройстве чуть дольше, чем следовало бы. Любопытство? Или странное, почти интуитивное чувство связи с тем, что добывали её предки? В каждом движении, в каждом контролируемом всплеске лазурного пламени она видела и наследие, и открытие, и живую связь с прошлым, которая вдруг стала осязаемой здесь, в этом кабинете.       — Ты так рассматриваешь. — Прокомментировал Кит, заметив, с каким неприкрытым любопытством Мэри разглядывает баллон. — Так что, будешь чай?       Она не знала, как объяснить ему то, что не могла объяснить самой себе, но на короткий миг забыла обо всём: о смерти друзей, о боли в ноге, о злости на командиров. Её мысли сосредоточились лишь на том, как мало она знала о свойствах этого газа и как неожиданно увлекательным это стало казаться прямо сейчас. Почему эта тонкая связь с ее семьей внезапно вспыхнула в ней, прмямо как тот тонкий огонек напротив?       — Нет, спасибо. В другой раз. — Коротко ответила Мэри, отрывая, наконец, взгляд от горелки. — Мне…мне надо бы идти.       — Ты уверена? Погоди, записку тебе передам.       Снова отошел к столу, где хранил документы и бланки.       — Вообще, скажу тебе честно, если такие баллоны делать побольше, то можно горелку и помощнее соорудить. Легко. — Говорил Кит, вырывая страницу из блокнота. — Я бы занимался чем-то таким, — все лучше, чем торчать здесь днями и ночами.       После этого Кит, наконец, вернулся. В длинных пальцах его, сложенный вдвое, был блокнотный лист. На нем — точный адрес и имя владельца фабрики. Затем, поддерживая ее под локоть, Кит медленным шагом провел ее до палаты, где они и распрощались.       Боль притупилась лишь немного, а страх оставаться одной опять подступил, тихо и неизбежно. Ощущение под кожей было таким, будто чья-то невидимая рука все тянется и тянется к ней, через пространство.       Мэри села на кровать, еще раз покрутила в пальцах лист. Ей нужно действовать: написать Эмилии письмо, отправить его с пометкой «Срочно». Как сотрудник полиции, Эмилия может послать запрос владельцу фабрики и потребовать список их основных заказчиков. Если все удачно сложится, среди фамилий будут и адреса доставок постоянных клиентов.       Постоянных клиентов…       Посмотрела на кровать напротив. Мягконабивной мишка выглядывал на нее из рюкзака Петры. И вдруг она вспомнила: Том, экипажный двор, извозы, и ее собственные слова: «Я даже думаю, что этот человек мог сразу же уехать в каком-нибудь экипаже.»       Черт, почему она раньше не вспомнила?       Мэри так резко спрыгнула на ноги, забыв о том, что стоять может только на одной, что едва не упала. Спасло лишь то, что тумбочка попалась под руку, и Мэри успела выставить руку и опереться о ее поверхность.       Покопошившись в своих вещах, выудила блокнот Рико, папку с бумагой, карандаш и пустые конверты. Припадая на правую ногу, отшагнула обратно к прикроватной тумбе и, ссутулившись, уселась писать письмо Эмилии.       От полицейской требовалось отправить два запроса. Один — в бумажную фабрику, а другой –Тому Блеку. Нужен был лишь список клиентов, которые нанимали экипаж тридцатого мая — в тот самый день, когда мальчишка в Тросте принес Мэри второе письмо. Это могло оставаться лишь предположением, и не было доказательств тому, что ее преследователь скрылся на экипаже, но Мэри помнила слова мальчишки о том, что человек сразу же уехал.       Черную лошадь, сносящую все на своем скаку, горожане, которые в тот день плотно наводнили рынок, могли заметить и проводить возмущенными возгласами. Ни лошади, ни шума они тогда не услышали. Версия с экипажем была более похожа на правду. И если эта версия верна — значит, Том отыщет фамилию и даже адреса, по которым экипаж перемещался.       Мэри знала: извозчик мог бы быть и столичный, и даже из Стохеса — не обязательно из Троста. И шанс найти того, кого им нужно, был невелик. Но он не равнялся нулю.       Оба документа сузили бы поиск, а при удачном раскладе, одна или несколько фамилий могли бы совпасть…       И Мэри принялась усердно писать. Она потеряла счет времени, с головой ушла в то, что временно помогало наглухо замуровать мысли об отряде и о невидимой руке. Карандаш торопливо шуршал по бумаге, а грифель стирался быстрее, чем она хотела бы.       Тот, кто преследовал ее, окружил себя помощниками. Такими, которые и могли бы сказать «нет», но не могли. Туо говорил: «этот человек добр к нам». Он помогал им, вполне вероятно, и тем самым расположил к себе, а после — подсадил на свой крючок. А лицо постоянно скрывал.       Потому что понимал: Мэри может его узнать.        Рука ее резко замерла, и шорох грифеля стих. Строка, которую она думала написать, осталась лишь в ее уме, а вместо этого появилась другая. В ней Мэри попросила, чтобы все ответы прислали на ее имя в штаб, а не в полицию. И не потому что в отделении вероятность затерять его среди прочих писем, была велика. А потому что Мэри должна была увидеть эти списки первой.       Второе же письмо Мэри написала Эмме. Думать нужно о живых — о тех, кто еще ее ждет, кто переживает. Она знала, что известие о гибели отряда пошатнет Эмму еще больше, но она должна была это знать. Они все были вхожи в ее дом, они были детьми и ей, всегда поджидавшей их с бинтами и йодом посде миссий, да с накрытым обедом на кухне. Мэри не хотела думать о Лии. Лишь надеялась, что пока что Эмма убережет девочку от этой травмы. Письмо было коротким, но информативным.       Оба конверта передала дежурному солдату, и в палату вернулась с чувством облегчения и толикой надежды на то, что хоть какой-то камень она сможет сдвинуть с места, а не будет сидеть сложа руки.       В поле зрения настырно прорывались вещи, лежащие на соседней кровати. Рюкзаки Петры, Элда, Гюнтера и Олуо.       Мэри крепко сомкнула веки. Сколько времени ей еще торчать здесь в одиночестве? Куда бы уйти, чем бы занять себя, лишь бы не смотреть и не думать опять?       Когда зашла врач, Мэри пребывала в каком-то отстраненном состоянии. Она настолько привыкла к боли в ноге, что уже даже ее и не чувствовала.       — Вы еще легко отделались, милая.       Это была пожилая, щупленькая на вид женщина, чей лоб и веки уже давно покрыла сеть морщин, а карие глаза выцвели. Под маской две трети ее лица были скрыты, но улыбку выдали слегка сощурившиеся глаза, глядящие на Мэри с заботливым теплом.       На тумбочку поставила медикаменты и взялась за перевязку. Мэри не смотрела. Она не хотела видеть свою распухшую лодыжку. Предпочла перевести взгляд в окно, пока ногу обрабатывали мазью.       Снаружи увидела нескольких гарнизонцев в районе оружейного склада, что располагался напротив, метрах в пятидесяти от больничного крыла. Насчитала восьмерых. Раньше она гарнизонцев там не наблюдала, да и бывала-то в штабе лишь несколько раз — и то, у командующего, на тренировочной площадке или в центральном дворе. Никогда не думала, что другое подразделение периодически патрулирует и окрестности штаба Разведкорпуса.       — Здесь раньше бывал гарнизон? — Вдруг спросила Мэри у врача.       — Говорят, их прислали в подкрепление, на случай, если титан выйдет из-под контроля.       Мэри все еще смотрела в окно каким-то отстраненно-невидящим взглядом, чувствуя как прохладная мазь мягкими руками заботливо втирается в ее кожу и дарит минутное облегчение. После — ей сделали укол.       Гарнизонцы были вооружены до зубов: все с УПМ, и все с карабинами и магазинами патронов. С каких пор Гарнизон присылают присматривать за Эреном, если до этого его вообще отправили только с отрядом Леви в отдельный штаб, без подкрепления? Но тут же вспомнила и сообразила: отряда нет, а капитан ранен…       — Спасибо. — Выговорила Мэри, когда врач закончила манипуляции.       — Поправляйся. Капитан твой не имеет времени даже на это.       — Где он? Вы не знаете, случайно?       — Стало быть, срочное дело какое-то с командующим и офицерами. Даже мальчика того забрали. Йегера.       Когда врач ушла, Мэри несколько раз она вдохнула и выдохнула, созерцая потолок и чувствуя, как под тугой повязкой пульсирует боль. У разведкорпуса и командиров были свои проблемы — куда большие, чем у нее. Она это понимала. Да и не ждала, что кто-то будет нянчиться с ней. Армин говорил про предателя, Эрен — про Женскую особь, а у Эрвина были полсотни погибших всего за одну неудавшуюся миссию. Проблемы Мэри были ее проблемами, безделицей в масштабе всего подразделения.       Отряд не вернулся. И не вернется. Она не знает, как они погибли: не видела, ее там не было. Их могил она тоже не увидит — впрочем, ей не привыкать.       Все, что у нее оставалось — их вещи, сложенные беспорядочной грудой на соседней кровати. Ее успокаивала надежда, что, как поправится, отвезет их родным все эти рюкзаки и свертки. Не хотелось думать о родителях вообще: ни об отце Петры, ни о Таре, которая так и не дождется свадьбы, ни о братьях Олуо, ни о папе Гюнтера. Боль родителей и близких не сравнится с ее, и вещи, принадлежащие ее друзьям, куда нужнее их семьям.       Разложенные в аккуратный ряд спустя лишь пару минут, на Мэри смотрели до боли знакомые предметы, каждый из которых звучал далеким эхом в ее памяти.       Мягконабивные медвежонок, зайчик и две шкатулки Петры. В одной она хранила нитки, а в другой, круглой, лежало печенье. «Я страшно люблю сладкое. Но ем только когда нанервничалась. Ты бери. И садись, не стесняйся.» — Послышалось Мэри откуда-то издалека, как будто сама Петра все еще предлагала ей угоститься тем, что оставалось.       Рядом — вязаные носки из овечьей шерсти, секундомер и потертая книга с рецептами. «Интересно, когда я стану дедом, что я буду дарить своим внукам?» И теплая улыбка Гюнтера. Не дожил он до деда. Даже до своей собственной женитьбы не дожил, а ведь всегда в душе хотел.       Чертежный набор, несколько учебников да стопка прочитанных писем от Тары. «Свадьба через две недели, тридцатого июня. И мы с Тарой хотели бы вас видеть «. Пригласительное, обмотанное ленточкой, так и осталось в кармане ее жакета — как билет туда, куда уже не было пути, в тот праздник, который уже не состоится.       Последней была коробочка с деревянными солдатиками Олуо. Мэри лишь раз видела, как он крутил в пальцах небольшую игрушку, вырезанную его братом, Яковом, из дерева. Оказывается, у него была целая коробка, самых разных. Держал, небось, где-то под кроватью или в глубине шкафа, чтобы парни не засмеяли. «Идем, Мэри, она еще более неадекватная, чем ты. К тебе я хоть привык.» — Прозвучало его голосом, и губы Мэри невольно тронула улыбка. Никогда не думала, что признается себе в этом, но Олуо действительно нравился ей. Он был очень добрым парнем, душевным и отзывчивым глубоко внутри, а еще — остался навсегда влюбленным в Петру.       А после — Мэри открыла блокнот Рико на том месте, где заканчивалась последняя запись. Пока листала, у обложки промелькнул одинокий конверт. Судя по тому, как он был сплющен, а бумага — потемнела, конверт лежал, зажатый среди страниц, уже очень давно. Мэри посмотрела адресата: это было письмо от Эмилии. Распечатанное, вложенное обратно в конверт. То самое, последнее, которое она отправила ему, когда эмоции улеглись, и девушка захотела поговорить. Но Рико так на него и не ответил, а просто сберег. Где-то одновременно и далеко, и близко — в блокноте, в котором была вписана вся его история, начиная с первых дней в Разведкорпусе.       Там же, несколько старых рисунков Лии. Черный грифель со временем стерся, но лица Рико, Олуо, Петры, Гюнтера, Элда все еще узнавались. Все пятеро сидели на ступеньках крыльца дома Рико. Все с кружками, общаются и отдыхают. Навсегда молодые, навсегда живы в том мгновении. Рико хранил этот рисунок. Может, случайно вложил внутрь, может — намеренно. А теперь этот рисунок останется и ей на память.       Мэри не была уверена, что уже готова почитать его блокнот. Слишком мало времени прошло, и рана все еще болела. Но, взяв карандаш, она просто захотела написать туда пару строк. Просто так, просто сказать ему то, чего не говорила никогда, и сейчас не могла сказать никому.       «Так странно, что я пишу тебе. Но мне почему-то кажется, что ты все еще жив вот здесь, на этих страницах. Сейчас больше всего на свете я хотела бы обняться с тобой и стоять, как тогда, в Тросте. Чтобы ты не отпускал меня. Почему-то мне кажется, что с тобой рядом все как-то было бы легче, спокойнее. Вдвоем мы были бы сильнее, чем по одиночке. Ты мне нужен как никто.»       И как будто они сейчас войдут к ней — вот так ей казалось, стоило вспомнить их лица и услышать голоса. Лазурный огонек, ровный и яркий, вспыхнул перед ее глазами. Такими и они все были: горящие жизнью, стойкие, яркие. «Это пламя горит равномерно и не теряет тепло, даже когда вокруг холодно.» Их пламя будет гореть всегда.