Двенадцатая

      Под стёртыми от времени ботинками похрустывал осенний ковёр из листьев. Двенадцатая, чьи мысли заплутали, казалось, бесповоротно, наконец-то остановила свою бесцельную ходьбу. Чёрные стрелки на циферблате указывали на глубокий, с привкусом влажного холода вечер. Двенадцатая устало вздохнула, и в подтверждение из её рта выпорхнуло сизое облачко пара. Тяжёлая голова невольно запрокинулась, будто по команде бессердечного кукловода.       Он всё ещё был на Посту. Но не обращал на неё внимания, уткнулся в записную книжку с таким сосредоточенным видом, что Двенадцатой со своей низины была хорошо видна набухшая венка на виске. Игра света и тени, конечно. Ничего она такого не видела; вообразила, что это бы ему подошло. Ишь, как старается решить свою милицейскую задачку.       Не про неё ли он читал да запоминал?       Как они оба удивились друг другу при первичном допросе. Двенадцатая знала, что Город под опекой Милиционера; и что взор его всеобъемлющ, как и руки, которые могли покрыть Старый район непроницаемым куполом. Колосс, другими словами. Вот только она его несильно замечала. И хотя высота да пряный ветер занимали в её сердце особое место, Двенадцатая никогда не смотрела на гигантского слугу Закона, закрывавшего небо.       Оказалось, как и он — на неё.       Маленькость подсудимой привела Милиционера в неприятное удивление, а потом и в раздражение — на себя и на неё разом. Всё это время будущая преступница незаметно жила под его боком, и он, Страж, не сумел предотвратить её падение — неслыханная халатность!       Двенадцатая тогда вежливо поинтересовалась, в чём её, собственно, обвиняют? Милиционер же в ответ взмахнул полуисписанным, единственным листком из её Дела, потревожив немногочисленные облака, походившие на овечек с розовой шерстью. На Его высоте у Двенадцатой сильно слезились глаза от ветра и закатного солнца, но Милиционер, — как она потом сообразила, — воспринял дорожки слёз как испуг и искреннее непонимание, — хотя последнее было правдиво. Броня колосса дала трещину, и эмоция сомнения сверкнула так ярко и быстро, как солнечный зайчик, отскочивший от бокового зеркала автомобиля.       Обвинение вынес Высший Суд, — при этом извещении на переносице Милиционера то появлялась, то исчезала глубокая складка, — его поставили над ней Стражем, дабы она не удумала уехать из Города до Слушания.       Двенадцатая медленно и выразительно моргнула, но не решилась произнести вслух: «Просто скажи, что ты сам не знаешь».       Сначала для Двенадцатой арест показался невесомой неурядицей, что быстро растворится, как дымка под тёплым солнцем; нужно чуть-чуть подождать, и Суд разберётся с ошибкой. Встретившийся у входа в подъезд домовладелец воткнул ей в спину первый нож, молча передав дорожную сумку со всем немногочисленным скарбом. Даже не попросил ежемесячную плату — то ли чуточку сжалился, то ли побрезговал.       Недолго погоревав о неуютной комнатушке на чердаке, где не было ни то что телевизора, но и приличной мебели, Двенадцатая поспешила к одинокой старушке, у которой два раза в неделю убирала квартиру — тем и наскребала себе на еду; а если экономить, то и на потрёпанную книжку в придачу. Жила она скромно, как и многие в Старом районе, — не жаловалась. Бралась за сезонную работу без проблем.       Когда-то ей особенно нравилось работать официанткой в крохотном ресторане у пирса — целых два бесплатных пирожных и бутылка газировки в конце дня! Пока за одну неспокойную ночь ресторан и пирс не ушли под воду. Поговаривали, что хозяин заведения тоже утонул. Злые языки клеветали, что от горя, — добровольно. Двенадцатая же считала, что он уехал на поезде; ведь ничего более его в Городе не удерживало. Она не могла поверить, что этот улыбчивый человек, потчевавший голодный молодняк бесплатной едой, позволил воде себя погубить. Людей и жизнь он любил больше, чем ресторан. Или это было как-то взаимосвязано?       Старушка так и не открыла. Хотя Двенадцатая явственно видела колыхнувшийся кружевной тюль на окне, когда подходила к входной двери.       Прокрутившийся в спине второй нож она ощутила чуть позже, когда солнце брызнуло алым по горизонту. Когда гудящие от усталости ноги приволокли Двенадцатую к узкому незнакомому переулку. Когда голова тяжело запрокинулась, будто по команде бессердечного кукловода.       Он всё ещё был на Посту.       Увесистый выдох могучих лёгких; еле заметное в темноте покачивание тульи фуражки, словно нависающая и грозящая раздавить всё и вся гора; глаза, поглотившие свет звёзд, — всё это подействовало на Двенадцатую, как хмельной напиток. На заплетающихся ногах она юркнула в переулок, впервые ощутив что-то похожее на страх за свою шкуру. Как грызун, спасающийся от цепкого взгляда кота-крысолова.       Не понимая, куда идёт, Двенадцатая пробиралась через полумрак — фонарь уныло провожал её подбитым глазом-лампой, — пока носок ботинка не увяз в коварной ямке, и Двенадцатая не шмякнулась оземь. И пикнуть не успела, зарылась лицом в пахнущие бензином листья. Гаражи, подумала она, ну и ладно. Не без труда подняла своё налившееся свинцом тело и выковырнула многострадальную обувь, как оказалось, из тисков приоткрытого канализационного люка.       Хотела было его закрыть, да тяжёлый кусок чугуна упорно не желал вставать на место. Вспомнив, что у неё были проблемы посерьёзнее, Двенадцатая мысленно плюнула — всё равно в дыру ничего больше мыши не пролезет — и возобновила путешествие в никуда. Проверила, не вывалилось ли чего из сумки. Характерный гулкий звук заставил её вздрогнуть и обернуться.       Люк был закрыт.       — Эй! Да, внизу. Есть сигарета?       Окрик разбился о голову Двенадцатой стеклянной бутылкой. Она недоумённо уставилась на единственное распахнутое окно многоквартирного дома, во внутреннем дворике которого присела на лавку, перевести дух и подумать. В Городе никто никогда не кричал — из-за Него. Это не было железным правилом; какой-то первобытный инстинкт управлял голосом и эмоциями, чтобы не дай небо выделиться и обратить на себя внимание. Двенадцатая не задумывалась в таком ключе, но также по привычке шепталась, когда, бывало, подзывала и кормила облезлого уличного кота.       Кот, в отличие от неё, не стеснялся громко, на грани истерики уведомлять о своих желаниях. Вот кого ей сейчас напоминал этот Курильщик.       — Ты в своём уме?       Двенадцатая внутренне скривилась, услышав в собственном голосе неприязненные нотки. Это было совсем на неё не похоже. Она замёрзла; живот крутило от голода, а голова болезненно пульсировала, не в состоянии переварить ситуацию. Страшно. Да, ей было страшно.       Она увидела, как парень опасно свесился с подоконника, будто в намерении дотянуться до неё с третьего этажа и схватить уже свою желанную палочку с никотином. И поспешила ответить:       — Нет у меня сигареты. Я не курю. Слышишь? — К удивлению, её голос не набирал силу, словно кто-то удерживал кнопку громкости. — Перестань так крутиться. Упадёшь же!       И всё же от испуга она вскрикнула; правда, возглас её потонул в отчаянной интонации Курильщика:       — Пожалуйста! Мне очень нужно!..       Когда Двенадцатая наконец догадалась, что он её не слышал, о щеку ударились колючие листья, гонимые беспокойным и солёным, как море, дыханием. Мимо прокатилась, позвякивая, бутылка из-под газировки. Над головой неистово захлопало развешенное на балконах бельё, — будто хлыст для погона скота. Но Двенадцатая не спешила убегать прочь. Просто не могла сделать ни шагу, окончательно потеряв власть над ногами. Это неправильно, думала Двенадцатая, почему она чувствовала себя виноватой, хотя и не сделала ничего плохого?       Не могла открыть глаза, посмотреть вверх. Только сжаться в комок и тонуть в Его дыхании. Холодно и влажно, как на пирсе, около которого когда-то стоял ресторан. Она работала там. Кем?.. Ах да, официанткой. Целых два бесплатных пирожных и бутылка газировки в конце дня! Как давно это было? Не могла вспомнить. Он утонул или уехал на поезде? Не могла вспомнить…       — Уснул, — разобрала она сквозь белый шум в голове громкий шёпот. — Красная Шапка, ты как?       Она вытянула руку и подняла большой палец вверх. Послышался добродушный смешок. Оказывается, Двенадцатая всё это время сидела на корточках, натянув шапку по самые глаза.       Рисковать они больше не стали. Она настороженно зыркнула на Курильщика; и хотя тот не мог видеть весь спектр эмоций на её лице, заметно присмирел и перестал выпрыгивать из окна и штанов. Насытившись адреналином, мышцы разогрелись, и Двенадцатая с лёгкостью забралась на крышу небольшой постройки. Красно-жёлтые листья мягко подхватывали подошвы ботинок и услужливо скрывали предательский шум.       — У меня нет сигарет.       Ну вот и сказала. Вот и замечательно. Не зная, чего ещё добавить, она начала растирать ужаленное место на ноге. Наивно надеялась, что не порвала колготки. Но пальцы всё же наткнулись на пропитанную влагой ткань. Двенадцатая поспешно вытерла руку о другую ногу.       — Я понял, что нету. Слушай, Шапка…       Он запнулся, чтобы склеить просьбу, о которой было нетрудно догадаться. В неловкой паузе Двенадцатая приметила бледную кожу с нездоровым румянцем и резкие, нервные движения длинных, как у пианиста, пальцев. Курильщик часто моргал и словно не мог сфокусироваться на одной точке; ни расстояние, ни синева ночи не скрывали тёмные круги под глазами. Над бровью алела свежая гематома, небрежно замаскированная маленьким пластырем. Тёмные короткие волосы стояли дыбом, как после сна.       Вылитый облезлый кот. Только не уличный. Двенадцатая прикусила щёку, чтобы не хихикнуть. Это нервное.       Она знала, что согласится. И заранее обругала себя на чём свет стоит. Где-то она уже видела подобное состояние тела и души. Не могла вспомнить. Только то, что этого человека вскоре не стало.       Спину царапнул неприятный холодок.       — Жуть как хочу курить. Передать не могу. Мне чтобы успокоиться, понимаешь? — спросил и вылупил глаза, большие и полные грязной, промозглой боли.       Двенадцатая кивнула, хотя не до конца понимала:       — Магазин через дорогу, — она попыталась парировать из последних сил и перевела взгляд в сторону ступенек, ведущих на перекрёсток. — Там наверняка стоит автомат. Всего два шага.       Не успела Двенадцатая закончить предложение, как из окна донёсся душераздирающий протяжный стон. Недостаточно громкий, чтобы перебудить всех, особенно Его, наверное; но достаточно, чтобы Двенадцатой стало дурно и страшно. Никогда она ещё не слышала, чтобы человек издавал такие звуки.       — Ты не можешь выйти из дома, да? — аккуратно спросила Двенадцатая.       Сердце колотилось от жалости. Но прорывалось что-то ещё; что-то тёмное и гадливое — первобытное отвращение к прокажённости. Она боялась заразиться… той болезнью, что пожирала сейчас Курильщика. Двенадцатая не знала, что это, но в подкорке ощущала исходящую опасность. Безнадёжность.       Курильщик еле заметно кивнул. Он раскачивался из стороны в сторону, вцепившись в волосы, и шевелил искривлёнными губами, явно обращаясь к самому себе.       Двенадцатая потёрла глаз, чтобы безуспешно остановить нервный тик.       — Я принесу тебе сигарет, — произнесла она достаточно громко, чтобы пробиться через охвативший его морок. — Только не делай ничего глупого, договорились? Я быстро. Раз и два.       Раз.       Она подбежала к краю крыши.       Два.       Прыгнула.       Высота была небольшая, но хрупкое человеческое тело не выдержало бы и покрылось трещинами и сколами, как брошенная на пол фарфоровая кукла. Если не знать, куда прыгать и как. Если не быть Двенадцатой.       Палые листья взметнулись к ней навстречу и с наигранной ленцой подхватили да опустили на твёрдую землю; жёстче, чем обычно. Кажется, не у неё одной сегодня день не задался. Иногда листья напоминали нежные объятия матери, а иногда Двенадцатую будто ловили крепкие, но неловкие мужские руки, которые время от времени оставляли синяки. Она не обижалась. Сама виновата, что предпочитала забираться повыше.       Её маленький фокус не остался не замеченным. Вряд ли это был Курильщик; какой-то полуночный зевака, смотревший из окна, издал удивлённый, а может, испуганный вздох.       Двенадцатая смущённо поправила сбившуюся шапку и поспешила к ступенькам. Могла бы сократить путь по переулку, из которого пришла. Но странный люк никак не давал покоя. Обострившиеся инстинкты так и зудели об угрозе. Подвалы и подземные туннели, особенно канализация, не были предназначены для людей. Способна ли тьма взрастить хоть что-то хорошее? Сомнительно.       Если бы Двенадцатая не была такой погруженной в свой внутренний мир маленькой Птичкой, то заметила бы, что Милиционер уже давно в полудрёме наблюдал за её полётами и метаниями по безлюдным сонным улицам. Он не слышал их с Курильщиком разговор целиком, но безошибочно угадал, что у этого балбеса вновь какие-то проблемы. И Двенадцатая ускакала сломя голову, за спасительной «медициной», которая затянет рану тонкой кожицей; пока балбес не расковыряет её вновь.       Ему нужно было дотянуться до неё бодрящим бризом, цепким словом да хотя бы подножкой, на секунды заставив померкнуть свет в её глазах. Но не хотел пугать. Достаточно на сегодня. Пускай идёт домой и не тратит силы на сомнительных персон. Почему она слонялась по улице так поздно? Почему не пускала его в объятия Морфея?       Милиционер устало прикрыл веки, наблюдая через ресницы за тлеющим огоньком у магазина «Потоп». Его пугало и чуточку нервировало, что за Двенадцатой было непросто уследить. Вот есть такие тихони, чьё сердцебиение он не мог отчётливо услышать, но они ни разу не попадали ему в руки с папкой «Дело».       Полдня он проговорил с Капитаном, у магазина которого сейчас маячила Двенадцатая, по поводу ограбления недельной давности. Это тоже нервировало. Потому что грабителя так и не нашли. Но Милиционер не сдавался. Как одержимый вновь и вновь искал зацепки; да так увлёкся, что упустил момент, когда его подсудимая Птичка лишилась крова.       Тем временем Двенадцатая с лёгкой горечью отсчитала нужное количество денег и скормила их автомату. Даже не подозревала, что сигареты столь дороги! Знала бы, подумала не один, а два раза. Но делать было нечего. Уже на полпути назад тугой ком в животе громко намекнул, что она совсем забыла про себя. Не могла припомнить, был ли там автомат ещё и с едой. В магазин заходить совсем не хотелось; вывеска горела, да и окна были освещены — так поздно, а работали.       Она нашла себя с минуту стоящей в затемнённом участке улицы и смотрящей в обшарпанную стену, обклеенную сверху донизу шелестящими объявлениями. Мяла пачку с успокоительным для Курильщика в окоченевших руках и зачем-то пыталась прочесть хотя бы предложение — не получалось! Буквы не складывались в слова, а без слов не сложить смысла. Двенадцатая не на шутку перепугалась, и уже была готова разреветься обиженным на весь свет ребёнком, как её ощутимо толкнули в спину. Чуть дух не выбило. И сигареты.       Огляделась. Никого.       Лишь оседающие на влажный асфальт кроваво-красные листья, формой напоминавшие нарисованное сердечко. Мило.       Она уже видела такие. На деревьях, что росли у затонувшего пирса.       — По правде сказать, я уже не надеялся, — с облегчением, чуть виновато сказал Курильщик, наблюдая, как Двенадцатая всё с такой же грацией, но значительно медленнее карабкалась к нему через тепловые трубы и кондиционеры.       — Почему?       Она прилагала большие усилия, чтобы не улечься на чужом балконе, заваленном многолетним хламом; отпугивали запылённые окна явно заброшенной квартиры. В Старом районе всегда было так мало людей? Столько грязи и запустения…       — Ну, знаешь, редкость, когда человек протянет руку ближнему, и всё такое прочее.       — Глупости какие.       И это говорила она. Очень смешно. Кто-нибудь протянул руку, когда Суд не за что поставил ей на лоб клеймо? Кстати, об этом. А как все так быстро узнали? Да нет…       Затуманенный изнеможением разум, видимо, совсем дал трещину. Двенадцатая торопливо сорвала шапку и уставилась на росчерки отражения в дверце разбитого комода. Ничего. Бледные царапинки тут и там, пожалуй, от ногтей. Смешные следы-полоски на коже — так сильно натянула шапку. И больше ничего.       Шумно сопевший до этого Курильщик подозрительно притих. Похоже, он наконец разглядел перед собой то, что видели остальные, но не Двенадцатая — преступницу.       — Вот дьявол… — сказал, как выплюнул.       Краски окончательно отхлынули от землисто-бледного лица, что казалось невозможным. Не сразу ему удалось ухватиться за створки, чтобы со звоном стекла захлопнуть окно и оставить Двенадцатую истекать горечью от воткнутого в спину третьего ножа.       — Это ты! — вырвалось глухое обвинение, будто сквозь толщу воды. От дребезга заложило уши. — Тебя показывали по телевизору!       О как. Теперь понятно.       Слёз не было. Может, выплакала, когда в бреду преодолевала оставшийся отрезок пути. Здравый смысл, бесспорно, её покинул, раз не сразу задумалась, почему Курильщик не открыл двери подъезда, дабы она передала посылку, как нормальный человек, а не почтовый голубь.       Птичка.       Один раз это слово промелькнуло в разговоре с Милиционером. Ага, птичка-невеличка. Такая маленькая и незначительная. И лучше бы ею оставалась. Двенадцатая была совсем не против; она скучала по тихому одиночеству и неуютной комнатушке на чердаке.       Но пожалуй, она никогда не знала настоящего одиночества; от которого буквально схлопывало изнутри щемящей пустотой.       — Возьми сигареты, — произнесла Двенадцатая спокойным голосом и осторожно, чтобы не унесло порывом, положила пачку на кондиционер под окном Курильщика. — Жалко, если мои последние силы потрачены зазря.       Она не шутила. Сползла по стенке старого холодильника, одному небу известно, сколько и зачем стоявшему на и так невеликом балконе. Вытянула ноги и с блаженством промычала, когда мышцы, наконец-то оставленные в покое, благодарно завибрировали и защёлкали. Ну прямо остывающий двигатель автомобиля.       На колготки смотреть было страшно. На сей раз Двенадцатая не отвернулась, приняла и не стала прятать в подсознание изодранную в кровь голень, — поранилась, когда лезла к этому…       «Балбесу», — подсказал дождливый, с привкусом морской соли ветер.       Двенадцатая согласно кивнула, не обратив внимания на вспененные всеобъемлющим движением облака. Они не видели друг друга, но Милиционер заинтересованно прислушивался к сначала тревожному, затем внезапно притихшему дыханию. Наутро он сильно пожалеет, а сейчас его снедал вопрос — как? Как она, исколотая обидой, не рухнула в бездну отчаяния и сидит себе. Довольная! Тихая радостная трель маленького сердца не оставила Милиционера равнодушным. И чувством лёгкой зависти отозвалась в его собственной груди.       — Шапка, ты ещё здесь?       Негромкий мышиный скрип оконной рамы и смешанный с землистым запахом листвы терпковатый сигаретный дух. Курильщик времени зря не терял.       Двенадцатая примирительно махнула рукой из кучи мусора. Удивительно, как быстро её успело замести всяким уличным сором. Только попробуй остановиться, и Город погребёт заживо да похлопает лопатой для надёжности.       — Тут. Боюсь, идти мне сейчас некуда.       — Вот как. — В паузах Курильщик жадно вдыхал никотин. Настроение у него явно улучшилось. — Прости за это… Ну, за всё. Я тут подумал, что человек, который принёс тебе сигареты, не может быть плохим. Так ведь?       — Да, наверное.       Двенадцатая пожала плечами.       Вблизи Курильщик выглядел ещё хуже. Пожалуй, сравнение с облезлым котом — вышло комплиментом. Покрасневшие, с лопнувшими капиллярами глаза смотрели насмешливо, по-доброму, но источали ядовитую насыщенную печаль, в которой ещё чуть-чуть, и увязнешь по горло. Подбородок, щёки и шея были утыканы неровными иглами щетины, сухо скрежещущими от нервозных прикосновений. Лёгкий запах пота в сочетании с лавандовым ароматом мыла от мятой рубашки говорили об удручённости с толикой надежды.       Курильщик дружески протянул ей пачку сигарет. Скорее чтобы сточить углы следующего вопроса:       — Это ведь не ты ограбила Капитана на прошлой неделе, а?       Благодаря такой наглой прямолинейности Двенадцатая не просто не обиделась, но и развеселилась:       — Не-а. — Она качнула головой, отказываясь от обвинения и сигареты. — К тому же я не знаю никакого Капитана. Он живёт неподалёку?       Большие глаза Курильщика сделались ещё больше от удивления. Если бы не залитый кровью белок и воспалённые веки, тёмно-синяя радужка перетянула бы всё внимание на себя и отвлекла от следов хотя бы физического распада. Он явно был моложе, чем выглядел. Может, моложе Двенадцатой. Совсем мальчишка.       — Наверняка ты купила сигареты у его магазина. Старый вояка уже какой год держит «Потоп» на плаву. — Курильщик усмехнулся и выдохнул горькое облачко в сторону. — Говорят, если ему понравиться, то можно рассчитывать на небольшую скидку. У этого-то скупердяя? Если только твоя печень не похожа на губку. Тогда ты с ним непременно подружишься.       Кинув взгляд куда-то вверх, Курильщик с хитрым прищуром вернул внимание на Двенадцатую, разглядел на её лице недоумение и замер в нерешительности:       — Правда не знаешь Капитана? И вообще что здесь делается? Шапка, мы с тобой раньше не виделись? Город не такой уж и большой.       Начинается. Двенадцатая внутренне взвыла. Курильщик был единственным человеком, кто сегодня не захлопнул дверь перед её носом, — наверное, окно можно не считать — и не разговаривал с ней, как с изгоем, а того хуже — убийцей. И она решилась рассказать то, что умолчала даже перед Ним.       Курильщик беспокойно заёрзал, когда Двенадцатая присела на край кондиционера, чтобы быть ближе и направить информацию лишь в одни уши. Даже если их никто не слушал, ей так будет легче. Видя, что врываться к нему не собирались, Курильщик расслабил плечи и, заинтригованный, глубоко затянулся; затушил окурок в банке из-под кофе и тоже придвинулся.       Блеснула на жилистой шее серебряная цепочка; крестика видно не было. Вместо этого открытый участок груди с редкой порослью тёмных волосков украшали неглубокие, ещё не зажившие царапины. Будто Курильщик пытался проскрести до лёгких, чтобы не задохнуться.       Когда Двенадцатая закончила подмечать детали, из которых был слеплен её новый знакомый, то столкнулась с таким же сканирующим, проникающим под кожу взглядом. За каких-то десять минут Курильщик сильно изменился, стал спокойнее и внимательнее. Интересно, что он увидел, глядя на неё?       — Иногда я слишком ухожу в себя, — начала Двенадцатая, но ещё полминуты подбирала слова. Говорить складно ей удавалось с трудом. Обычно она ни с кем долго, тем более по душам, не общалась. — Бывало, не раз, что я могла очнуться посреди улицы по дороге домой или на работу. Помнила, что делала в целом, но картина всегда была расплывчатой. Да, я работала, кажется, перегладила много белья, но забыла, было ли это сегодня или вчера. Замечаю синяк странной формы, будто… Нет, не думаю, что кто-то меня ударил; упала или ещё чего. Но когда и где? Сую руку в карман, а там — фантик от конфеты. Яркий такой фантик, но без воспоминаний о вкусе. Да и кто мне её дал? Затем вспоминаю, что та старушка, у которой я утюжила эти аляповатые кружевные шторы. Лучше бы не вспоминала.       Курильщик понимающе хмыкнул.       — Кусочки памяти постепенно возвращаются, но всегда нестройно; да как-то некстати. О Капитане! — Двенадцатая встрепенулась, чем немало напугала Курильщика; но он впечатляюще быстро взял себя в руки. — Я купила у него эти часы! Ну точно же. Валялись в коробке с прочими безделушками, выловленными из воды. Пришлось повозиться, чтобы заставить их ходить.       — Да, это похоже на Капитана, — кивнул Курильщик и соскрёб с рамы облупившийся кусок голубой краски. Добавил тише: — Наверное, там, куда ты уходишь, получше, чем здесь.       Она не сразу поняла смысл его слов.       Вот он — яд, парализующий дыхание жизни.       — Это рассеянность, — как можно бодрее ответила Двенадцатая. — Все мы иногда летаем в облаках. Наверное, я переработала. Устала.       — Устала, — повторил Курильщик и грустно улыбнулся. Отвратительная жалость залила некогда красивые, а сейчас полумёртвые глаза. — Так мы с тобой оба неудачники, Шапка.       — Чего это?       Она аж холодным воздухом поперхнулась. Будто приняла удар в солнечное сплетение, и по телу разрядами прошли обида и гнев. Откуда ни возьмись вспыхнуло острое желание садануть кулаком по старой облупленной оконной раме, но, испугавшись этой новой для себя эмоции, Двенадцатая мгновенно остыла.       Курильщик поднял руки в безоружном жесте. Аура спокойствия — и радости? — окутала его и ненароком зацепила Двенадцатую. Двенадцатая отразила широкую обескровленную улыбку, и до странного обидные слова стремительно испарились из её памяти.       — Говоришь, идти некуда? Минуту. — И минуты не прошло, как он вернулся с массивным ключом. — От подъезда. Хорошо, что держу запасной. Оставь себе, только никому, договорились? — Помолчал в нерешительности, но в конце концов сказал: — Третий этаж, тридцать третья квартира. Ключ под цветочным горшком. Который красный. Или розовый? Разберёшься, Шапка, чай не маленькая.       Не маленькая, но истощённая Двенадцатая кивнула, но насторожённо спросила:       — А если хозяева вернутся? Да и неправильно это как-то.       Курильщик вяло отмахнулся:       — Не вернутся. Эти точно не вернутся.       Сказано было столь буднично, что Двенадцатой стало не по себе. Но расспрашивать дальше у неё сил не было. Нет так нет. Ей всего ночь продержаться, — и всё вернётся на круги своя. Она-то точно вернётся, правда?       — Спасибо.       Раз.       Она свесилась с края кондиционера.       Два.       Прыгнула.       Плечи прострелило болью, когда Двенадцатую немилосердным рывком затащило в чёрную пасть окна. Внутри было душно, пахло Курильщиком и спиртовым антисептиком, чем-то лекарственным. Ноги так и остались болтаться снаружи, являя собой, должно быть, комичное зрелище.       — Сдурела?! — он не кричал, а шипел в сантиметрах от её лица. Перед глазами мелькала цепочка без крестика. — Сигануть с третьего этажа! Я ей ключ уже дал, а она по ветру; решила расплескаться по асфальту. Дурилка… — процедил Курильщик сквозь оскаленные зубы.       Разозлился он неслабо. Двенадцатая испугалась бы, — кровь Курильщика вскипела так, что от солёной кожи исходил сильный жар, — но в своём нелепом положении могла лишь слабо улыбнуться.       — Извини. Сильно дёрнул?       Курильщик отпустил её вдавленные в подоконник плечи и отстранился, совсем немного, — чтобы заслонить собой комнату. Значит, никто ей побыстрее добраться до тридцать третьей квартиры не предложит. Лицезреть на сложной физиономии Курильщика борьбу между «впустить» и «не впустить» — было невыносимо. Он имел право на личный маленький мир, в котором никому не было места. Двенадцатая понимала.       Поэтому вновь прыгнула.       — Твою!..       Концовка ругани потонула в шуршащей листве. Предательски встав на сторону Курильщика, невидимая рука угостила таким подзатыльником, что с Двенадцатой чуть не слетела шапка. А в остальном приземление можно было считать удачным.       — Мы ещё поговорим об этом! Не знаю, как ты это провернула. Но не делай так больше.       Курильщик усиленно растирал помятое лицо до красных пятен. За утихающим гневом слышался ребячий восторг. Ощущение свободного падения, пьянящий адреналин в венах и костлявые пальцы на горле — Двенадцатая лучше всех разбиралась в этом запретном чувстве. И не могла без него, как Курильщик — без сигарет. Она прекрасно знала, что он попросит при следующей встрече.       И получит отказ.       — Всё, пошла спать, ненормальная!       Двенадцатая вытянула руку и подняла большой палец вверх.       Ключи обнаружились быстро. Только не под цветочным горшком, а под запылённым ковриком. Что-то подсказывало, что Двенадцатая не первая, кто побывал здесь непрошенным гостем. Если хозяева всё-таки вернутся, то обнаружат некогда уютную небольшую квартиру разорённой и более непригодной для проживания. Двенадцатая грустно посмотрела на разбитое окно и вспученный линолеум, усеянный почерневшей от времени листвой. Таким же образом она могла спать на улице, но Курильщика не в чем было винить, — он явно не знал о плачевном состоянии раздираемой всеми ветрами и мародёрами квартиры.       Всего на одну ночь.       С этой мыслью она направилась в ванную комнату, наивно полагая, что небольшое помещение и тесная ванна защитят от холода.       Впервые Двенадцатая отнеслась к выбору своей одежды с критикой. Шорты с плотными колготками ещё никогда её так не подводили. Да и мёрзла она крайне редко. Даже зимой. Будто Суд её не только оклеветал, но и навёл проклятие мерзлявости.       Или погода так некстати закапризничала. Лить с неба стало чаще и дольше. Но то было ещё до ареста.       Превозмогая обессиленность, она тщательно убрала ванну от мусора. Без жалости раскидала чистые вещи наподобие перины, чтобы попытаться сохранить спину в целости, — шансы, впрочем, были невелики. Пока ваяла из кофты подушку, задела впотьмах притаившуюся под раковиной бутылку. Та звонко упала и, целёхонькая, покатилась прочь из комнаты. Двенадцатая равнодушным взглядом проводила её до выхода и вернулась к импровизированному спальному месту.       Протяжный жалобный звон её никак не обеспокоил. До тех пор, пока грязная бутылка из-под газировки легонько не стукнулась об ногу.       На бесконечные секунды Двенадцатая забыла, как дышать. До паники знакомое чувство сдавило грудную клетку, вынуждая сердце работать на пределе. Голова раскалывалась от необъятной мысли — бежать! Инстинкт самосохранения рвал изнутри, грыз охваченные судорогой ноги. Но она продолжала стоять на месте — как олень в свете фар.       Ничто не способно было заставить Двенадцатую пошевелить хотя бы мизинцем.       Ничто.       Никто.       Кроме Него.       За один оборот солнца Он стал её Движением. И её Оковами.       Он не был плохим. Не был монстром. Нет.       Она изменилась. Она — причина.       Навешанная на неё вина.       — Дыши, — полушёпот коснулся лба легче крыла бабочки. — Не стоит волноваться. Я тебя не обвиняю. Просто хочу поговорить. Выйди, пожалуйста, чтобы я тебя видел.       Двенадцатая зачем-то кивнула и последовала за растёкшимися по квартире алыми ручейками тумана. Так Милиционер исследовал места, до которых сам не мог добраться физически. Это было любопытно и слегка тревожно. В какие формы обращались его ощущения, когда он парил над землёй ничем? Двенадцатой не дано было понять.       Когда Милиционер хотел поговорить с кем-нибудь приватно, его глас исходил как бы изнутри слушателя. Проще сказать, внутри головы; но это было не совсем так. Пока Двенадцатая бродила по Городу, она тут и там улавливала вибрации Его голоса, но слов, как бы ни силилась, разобрать не могла. Значит — беседа не предназначалась для лишних ушей.       Привыкнуть к дрожи в каждой косточке, когда Милиционер обращался лично, — было тем ещё испытанием. Будто попытка уместить в ограниченное человеческое сознание космических размеров мысль; иной раз смысл сказанного вовсе доходил с задержкой. Она грешила на первобытный страх, когда человек впервые сталкивается с новым и непонятным для него явлением. Позже это самое явление превращается в обыденность. Хотела бы Двенадцатая знать, когда это «позже» придёт и для неё.       По спине пробежали мурашки, когда на периферии зрения на секунды из клочков тумана сплелась полупрозрачная рука и смахнула с её пути крупные куски стекла. Острые и незаметные, как капканы под пучками длинностебельной травы. Двенадцатая от испуга проглотила слова благодарности и, ступая осторожно, пробралась на крошечный балкон.       — Тебя не должно быть здесь, Птичка.       — Я знаю.       Как и при допросе, Милиционер заполонил собою её сознание, зафиксировал чувства только на нём одном, отрезая Двенадцатую от внешнего мира. Холодные звёзды в его глазах слабо перемигивались; в тёмной радужке хмуро пряталась неполная луна.       — Тогда почему ты здесь? В чужом, хотя и пустом доме. Ещё и бродишь по темноте. Это опасно. И, откровенно говоря, — подозрительно.       — У меня больше нет дома, — призналась Двенадцатая. — Думаю, домовладелец не пожелал держать у себя преступницу.       Как скоро она свыклась со своим положением… Или это Он так давил на неё своей властью?       — Ха?       На его лице появилось искреннее детское удивление, такое наивное и человечное. Отчего у Двенадцатой будто гора с плеч свалилась. Даже на балконе стало чуточку светлее; в углу угадывались очертания потрёпанного бадминтонного воланчика и старой железной лейки.       — Я не… Да как?.. — Он сильно надавил пальцами на переносицу и шумно выдохнул: — Зараза.       Двенадцатая согласно закивала, попутно пытаясь утихомирить дребезжащую в такт его голосу грудную клетку.       — Завтра я поговорю с Капитаном. У него найдётся свободная комната наверху. — Милиционер строго прищурился; из глаз брызнули алые искры: — Как у тебя с алкоголем, Птичка? Балуешься? Сильно?       Не дав себе поразмыслить над заковыкой вопроса, Двенадцатая простодушно ответила:       — Никогда не нравилось. Противно и горько.       Легонько ущипнув её за локоть ухватистым туманом, Милиционер одобрительно кивнул:       — Правильно. — Проверил часы на внутренней стороне запястья и сказал, по-видимому, самому себе: — Да, это может сработать.       Вновь обратился к притихшей Двенадцатой, ожидавшей вердикта:       — Сегодня отдохни здесь. Так будет лучше. Ты же сможешь тут поспать?.. Мне плохо видно. Кажется, квартира в некотором беспорядке.       — Всё хорошо. Мне будет удобно, — солгала она.       — Тогда иди, Птичка. Завтра нам всем предстоит трудный день.       Когда Его присутствие сузилось до крошечной звезды, блеснувшей на кокарде фуражки, Двенадцатая не нашла в себе сил поднять палец вверх.       На мгновение в Двенадцатую вцепилась мысль, что она не доживёт до утра. Глупости, конечно. И всё-таки свинцовая усталость не оградила её от холода, голода и покалываний в разодранной ноге, как она рассчитывала. Если и удавалось одним глазком заглянуть в царство Сна, жестокая волна озноба вновь прибивала к берегу Яви. И Двенадцатая собирала крохи самообладания, дабы не расплакаться. Слезами горю не поможешь. И тем более не согреешься.       По-видимому, кому-то поднадоели её лихорадочные метания, и Двенадцатую утянуло в безграничный тёмный океан сна без сновидений. Ледяная вода, неподвижная и плотная, сжимала со всех сторон, выдавливая прощальное дыхание. Ногу, набитую раскрошенным льдом, дёргало вниз.       Двенадцатая падала. Медленно. Как пёрышко.       Птичка.       Шёпот легче крыла бабочки.       Сердце, отвечая, радостно ёкнуло и забилось часто-часто.       Дышать стало труднее, но падение прекратилось. Тиски льда сменились на сковывающий руки-ноги жар. Голова отяжелела, кажется, на добрые килограммы. Двенадцатая предприняла попытку спихнуть горячую руку со лба, но ответом ей был тихий смешок.       На что-то обидевшись, она в полудрёме буркнула и поглубже закопалась в блаженное тепло. Окончательно убегая в мирную грёзу, услышала вдогонку тоскливое, но беззлобное:       — Лгунья.       Как и следовала ожидать, спина и конечности к утру превратились в сплошной негнущийся монолит. Двенадцатая позволила себе поразмяться, не вылезая из ванны и двух одеял, волшебным образом материализовавшихся за ночь. Она засмеялась про себя, довольная, что благополучно проснулась. Надо было заскочить к Курильщику и поблагодарить его. Кто ещё мог так небрежно залепить её раны медицинским пластырем? Прямо на колготки. Теперь точно на выброс.       С наслаждением умяв злаковый батончик, любезно оставленный на раковине, Двенадцатая, как могла, привела себя в порядок и на заплетающихся ногах поспешила к выходу.       Резко остановилась. Провела пальцами по лбу, чуть влажному от незатейливого умывания.       Свернула к балкону, играючи лавируя между кроваво-красными листьями, формой напоминавшие нарисованное сердечко. Мило.       Полдень, а Он спал, опустив голову к подобранным коленям и закутавшись в лёгкую золотую дымку от солнца. Двенадцатая была не единственной, кто выглянул из квартиры, чтобы понаблюдать за мирно спящим колоссом, пожалуй, впервые проспавшим Пост.       Она посидела с ним немного, мысленно прижав ладонь к хмурящемуся во сне лбу. Произнесла робкое спасибо и выпорхнула из чужого гнезда. Пора заново собрать себя по кусочкам и первой поговорить с Капитаном.