маски

      В его образе нет ничего от его личности.              От улыбок уже тошнит, но Ястреб подмигивает фанатке и взлетает. К чёрту всё. Хотя бы в воздухе можно не держать лицо. Не всегда, правда, — нужно взлететь высоко. Как можно выше.              Холодный воздух пробирает до костей, тучи сгущаются, очень не хочется попасть под дождь, но лететь далеко. На самую окраину, в квартиру, о которой почти никто не знает.              Темнеет. Начинает капать, одежда и крылья тяжелеют. На улицах в этом районе уже почти нет людей, и он спускается и идёт пешком, стараясь не попадаться никому на глаза, петляет переулками. Так-то он никому не нужен, вряд ли сейчас кто-то за ним следит, — но даже если и следит… он был бы не против, если бы его сейчас убили. Даже бы не сопротивлялся. Ну, только если его убийца не будет вредить гражданским, они-то тут не при чём.              Но он добирается до квартиры, открывает дверь, заходит, кидает на полку очки, перчатки и наушники. Одежда промокла, знобит, он продрог до костей. Он сбрасывает перья и ищет самую тёплую домашнюю одежду. На полках бардак, везде бардак, он апатично смотрит на него и идёт мимо.              На кухне закидывается обезболивающими. Судя по тому, как свет режет глаза и как гудит в ушах, ночь будет сопровождаться весёлой головной болью.              Кейго заставляет себя поесть, хотя его от этого воротит, — нельзя терять вес, это бросится в глаза репортёрам. А он и так похудел.              Он заваливается на кровать и обнимает холодную подушку. И это — первое, что он делает в этот день по своему желанию. Остальное — бездушные маски. Надоело.              От подушки немного пахнет Тойей. Он засыпает.       

***

      Всё настолько одинаковое, что происходящее мешается в голове. Бесконечные повторы, одни и те же лица, действия, разговоры. Вроде и хорошо, что не назревает ничего масштабного, — он бы вряд ли это пережил, — но очень тяжело отличать день ото дня.              Кейго выныривает из лап апатии, услышав взрыв. Он не думает, автоматически взлетает и на максимальной скорости мчит на звук. На асфальте осколки и несколько искорёженных тел. На тридцатом этаже пожар.              Он бросается туда, перья вытаскивают людей, и он не обращает внимания на боль, сам идёт в огонь, совершенно не думая о себе. Нужно спасти людей. Они не заслужили такой мучительной смерти.              Пожарные, спасатели, другие герои. Живых эвакуировали, мёртвых достали. Таками расфокусированным взглядом смотрит на десяток тел, накрытых тканью. Он не смог подоспеть вовремя. Его хвалёная скорость даже в половину не настолько хороша, как о ней говорят.              Он отмахивается от врачей. Часть перьев сгорела, но лететь он ещё может. На куртке несколько прожжённых дыр, он кожей чувствует ожоги, но это его не волнует.              Когда спасательные работы заканчиваются, уже темно. На месте пожара осталась чёрная дыра. Таками прощается со всеми и летит в сторону квартиры.              Одежду приходится срезать. Местами ткань прилипла к ожогам, и избавляться от неё больно. Кожа покрыта волдырями, но откровенного обугливания нигде нет. Значит, можно обойтись и без операций и врачей.              Но крылья пострадали. Потребуется время, прежде чем перья восстановятся. Кейго пустым взглядом смотрит на своё отражение: на ребрах и плече волдыри, вокруг — опухшая покрасневшая кожа. Ещё есть ожог сбоку на бедре, но избавиться от штанов и оценить масштаб катастрофы у него пока что не хватило сил.              Надо бы в больницу, но он, конечно же, туда не пойдёт. Хорошо, что у него есть полная аптечка, в которой есть инструменты и препараты практически на все случаи жизни, но пока что он просто смотрит на неё и ничего не делает.              Оставшиеся перья, разбросанные по всей квартире, улавливают вибрацию шагов, кажется, двумя этажами ниже. Таками не обращает на это внимание, пока шаги не приближаются к двери.              Два варианта: либо кто-то спалил его место жительства, либо это Тойя. Кейго даже больше верит в первый вариант, — Тодороки не выходил с ним на связь пару недель.              Но слышится поворот ключа в замке, и сомнения отпадают. Он выходит в коридор. Дверь закрывается, и бирюзовые чуть прищуренные глаза скользят по его телу.              — Привет, — вздыхает Таками. — Давно тебя не было.              — Услышал, что ты решил стать курицей гриль, — отвечает Тойя. — Вижу, ты преуспел в этом занятии. А мог бы придумать что-нибудь поумнее.              Кейго пропускает колкость мимо ушей и подходит к нему, упирается лбом в его плечо и вдыхает. От него привычно пахнет сигаретами и дезодорантом. Но он не обнимает его — ожоги дают о себе знать.              — Ты ещё не обрабатывал, — не то спрашивает, не то утверждает Тодороки.              — Нет. Только с одеждой разбирался.              — Вижу. Пошли. Ещё успеешь прилипнуть ко мне.              Он звучит ворчливо и недовольно, но Таками прекрасно понимает, насколько это огромное проявление заботы. Никто никогда так о нём не заботился. Никто никогда так не волновался. Никто никогда не приходил к нему ночью, чтобы помочь с ранами и узнать, как он.              — Неплохо так тебя поджарило, — говорит Тойя. — Повезло, что до обугливания не дошло. Зачем ты вообще туда полез? Знаешь же, что огонь — твоё слабое место.              — Никого другого вокруг не было, — тихо отвечает он. — Не могу же я просто стоять и смотреть, как люди прыгают из окон, чтобы не сгореть заживо.              Ответом ему служит тяжёлый вздох. Он ждёт ещё один колкий комментарий, но Тодороки молчит.              — Не дёргайся, я сам всё сделаю, — говорит Тойя, недовольно посмотрев на него, когда Кейго достаёт из аптечки бинты. — Уж в ожогах я профи, поверь.              За показным ворчанием очень ярко виднеется беспокойство. Сильное беспокойство. Это понятно по складке между бровей, по внимательному взгляду. Тодороки достаёт все необходимое и надевает стерильные перчатки, вкалывает обезболивающее, немного ждёт и начинает обрабатывать.              Таками отстранённо наблюдает за его действиями. Движения точные, выверенные, уверенные. Он поднимает взгляд и смотрит на лицо Тойи. Ожоги, скобы, белые участки здоровой кожи. Больно же ему было. Но вряд ли эта физическая боль была сильнее той боли, которую он пережил из-за своей семьи.              Бинтов уходит много.              — Не перетягивает? — Спрашивает Тодороки.              — Нет.              — Тогда всё.              Он снимает перчатки, подбирает весь мусор, выходит. Кейго надевает домашнюю одежду и с некоторым сожалением смотрит на прожжённые брюки с курткой. Ничего с ними не сделать, только выбросить.              Тойя оборачивается на него, когда он заходит на кухню. Таками приближается и тихо говорит:              — Спасибо тебе большое.              Он опускает взгляд. Он чувствует себя очень слабым. Но он не прячет эту слабость, не натягивает на губы улыбку, не пытается пошутить. Его амплуа осталось за дверью квартиры. Сейчас с ним его боль и отчаяние.              — Почему ты не говорил, что тебе плохо? — Спрашивает Тодороки, внимательно изучая его лицо.              — Имею ли я на это право?              Тойя хмурится ещё сильнее.              — Право на то, чтобы написать мне? Или право чувствовать себя плохо?              — Второе.              — На это все имеют право.              — Нет, не все. Я не человек, я — картинка и функция. Мне не должно быть плохо.              — Ты бредишь.              Кейго пожимает плечами, а Тодороки устало вздыхает, трёт пальцами глаза, а потом снова смотрит на него:              — Что-то я не ожидал, что всё настолько плачевно. Нельзя тебя одного оставлять на такой срок, — ответом ему служит молчание, и он поджимает губы и продолжает. — Сегодня переночуем здесь, завтра пойдём к Лиге.              — Да кому я там нужен? — Апатично замечает он.              — Смеёшься? Тога мне весь мозг выклевала с вопросом, когда ты придёшь.              — Серьёзно?              — Абсолютно.              Забавно. Он — герой номер два, двойной агент, — как-то слишком много двоек, — и его ждёт группа опасных преступников. Ждёт не с желанием навредить, а чтобы поговорить и потусить вместе.              И эти преступники стали ему роднее, чем кто-либо ещё. И с ними не страшно показаться настоящим.              Бред. Какой же бред. Но такова жизнь.              Из мыслей его вырывает мягкое прикосновение к щеке. Он смотрит на Тойю, который гладит его кожу большим пальцем и говорит:              — Выдыхай. Сейчас ты не Ястреб, а Кейго. Мне не нужен твой театр одного актёра.              Между строк читается «мне нужен ты». Таками чувствует эту фразу, закрывает глаза и прижимается щекой к его руке.              Хоть кому-то он нужен. Слишком малодушно думать о своей смерти. Это причинит боль.              — Прости, — шепчет он. — Прости меня.              — Ты, конечно, дурак, раз в огонь полез, но за это извиняться не надо.              — Я извиняюсь за то, что я на самом деле чертовски труслив.              — Труслив?              — Я не должен покидать тебя. Я не хочу оставить тебя один на один с этим отвратительным миром. Ты и так натерпелся и натерпишься ещё.              — Думаешь о суициде?              Кейго колеблется и выдыхает:              — Да.              Тодороки берёт его лицо в руки, он очень близко, они почти соприкасаются носами. Таками чувствует, что глаза щиплет.              Он подаётся вперёд и целует Тойю. Получается очень отчаянно, а по щекам течёт горячее. Отстранившись, Кейго сжимает в кулаке его футболку и утыкается лбом в его плечо, давя в себе всхлип. Но ноги не держат, он опускается на корточки, а потом садится на пол. Он до боли оттягивает волосы на голове и воет. Просто воет. А потом захлёбывается в собственных слезах.              Тодороки кладёт руку на плечо, которое не пострадало от ожогов. Это немного возвращает в реальность. Но всё равно больно признавать, насколько он слаб на самом деле.              Актёр. Картинка. Образ.              Тойя не уходит и не отворачивается. А Таками чувствует, что сыпется осколками стекла, и остаётся только живой оголённый нерв, к которому даже прикоснуться не получится.              Он плачет-плачет-плачет, он никогда в жизни так не плакал.              Потому что двойные агенты не плачут. Герои не плачут. От него зависит слишком многое, и слабость недопустима.              Он чувствует, что его гладят по руке. Тодороки ничего не говорит, просто сидит рядом и касается. Но Кейго и без слов знает, что Тойя его понял.              — Легче? — Спрашивает он, когда Таками выравнивает дыхание и утирает остатки слёз.              — Немного.              Тодороки помогает ему встать, — хотя он скорее поднимает его и ставит на ноги, — и за руку ведёт в сторону спальни. Пока Кейго пытается лечь так, чтобы не потревожить ни один из ожогов, он возвращается с бутылкой с водой и ставит её на тумбочку, а потом садится на кровать и наблюдает за ним.              — Ещё порцию обезбола пока нельзя делать, а то потом не слезешь.              — Я понимаю.              Он находит подходящее положение и успокаивается, смотрит на Тойю. Тот ложится рядом. Таками пытается поймать в его взгляде хоть какую-то эмоцию.              Кажется, будто ничего нет. Равнодушие. Пустота. Ноль.              А Кейго любит его чертовски сильно.              К горлу почти подступает ком, он прикрывает глаза, вздыхает, чтобы успокоиться, и вдруг чувствует осторожное прикосновение к лицу. Он снова смотрит на Тодороки и наконец читает в его глазах печаль и нежность.              Печаль и нежность.              Тойя, — или, вернее сказать, Даби, — обычно смотрит на всех либо равнодушно, либо насмешливо. Редко его взгляд становится серьёзным. И он абсолютно точно никогда не смотрит ни на кого с нежностью.              Только на него.              Таками чувствует, что в край расклеился. Они не общались две недели, жизнь ему осточертела, держать лицо всё сложнее. А ему нужно держать лицо всегда.              Кроме моментов с Тойей.              И всё-таки он снова начинает плакать. Слёзы просто текут, а он смотрит в пустоту.              — Больно? — Тихо спрашивает Тодороки.              Кейго слабо мотает головой. Сил на что-то большее нет. И плакать сил тоже нет.              Тойя утирает его слёзы:              — Наверное, стоит уточнить вопрос, — шепчет он. — Я не про физическую боль.              — Больно. Очень больно, — голос Таками даже не дрожит. Потом он поджимает губы и опускает взгляд, чувствует, как мягко касаются его лица чужие пальцы.              — Почему ты не позвал меня раньше?              Кейго давно привык к его подколам, и так странно без них. Хотя… когда ему плохо, Тодороки не пытается его поддеть. Обычно он молчит.              — А так можно было? — Спрашивает Таками.              — Я бы тут же пришёл к тебе. Если я тебе нужен…              — Нужен, — перебивает его Кейго.              — …тогда я приду, — он замолкает, вздыхает и почти неслышно добавляет. — Потому что я люблю тебя.              Таками смотрит на него, с трудом понимая, что только что услышал. Тойя никогда этого не произносил. Кейго много раз говорил ему, что любит, и получал в ответ молчание или поцелуй. Он считал это достаточным ответом. Он никогда не рассчитывал, что услышит эти слова.              — И я тебя очень-очень люблю, — хрипло шепчет он. — И ты мне нужен.              — Тогда зови меня. Вместе придумаем что-нибудь. Разберёмся.              — Тойя.              — Да?              Таками растерял все слова, которые крутились в голове, и он просто берёт его руку в свою и целует ладонь и пальцы. Ему больно. Но нежности в нём больше.              — Спи. Об остальном подумаем завтра.       

***

      Кейго утром берётся самостоятельно перевязать ожоги: не хочется будить Тодороки. Он снимает бинты, снова смотрит на раны и морщится от неприязни. Он вздрагивает, когда слышит:              — Давай я.              Он удивлённо смотрит на Тойю, думая о том, что совсем расслабился, — даже не обратил внимание на шаги, а ведь перья чутко улавливают каждое движение. Он чувствовал, что тот идёт, но мозг не зацепился за эту мысль.              Таками кладёт аптечку, пока тот тщательно моет руки. Тодороки внимательно смотрит на ожоги, хмурится, а потом берётся за перевязку. Он так осторожно и при этом уверенно действует, что боль не усиливается.              До места, где обитает Лига, добираются по дворам и заброшенным переулкам. Дорога уже привычная. Кейго старается не думать о том, в каком положении находится, — между Комиссией и любовником из Лиги Злодеев. От таких мыслей ещё сильнее хочется шагнуть с крыши, не расправляя крылья, и в последний раз почувствовать свободу полёта.              Тойя кидает на него серьёзный взгляд, словно он почувствовал, о чём Таками подумал. Но это невозможно. И Кейго даже рад этому, — не хочется заставлять его переживать лишний раз.              Смешно. Если он действительно покончит с собой, Тодороки будет переживать куда больше. Поэтому нужно держаться. Отыгрывать все роли.              — Стой, — говорит Таками, и они замирают у двери. Тойя вопросительно смотрит на него, а он закрывает глаза и выбирает, какую маску нужно надеть сейчас. Он прикладывает усилия, чтобы сделать выражение лица подходящим, и слышит тихое:              — Не думаю, что здесь кто-то будет осуждать тебя за то, что ты заебался.              Кейго смотрит на него. Вздыхает и решает: чёрт с этим актёрством. У него нет сил.              Даби, — здесь он Даби, надо не забыть про это, — открывает дверь.              — Ястреб, Даби! — Радостно восклицает Тога, подскакивая со своего места. Она налетает на Таками с объятиями, а он невольно морщится от боли.              — Ты же слышала, что он вчера пострадал, не трогай его, — говорит мистер Компресс. Химико отстраняется и шумно причитает:              — Ой, прости-прости!              Она виснет на Даби, который корчит свою фирменную недовольную рожу, и Кейго невольно усмехается. Боль немного отпускает. Он восстанавливает дыхание.              — Всё нормально? — Тихо интересуется Тойя. Таками никак не может забыть его настоящее имя, только бы не ляпнуть случайно лишнего.              — Не переживай.              Кажется, этот ответ ни капли не удовлетворяет Тодороки, но он не продолжает этот разговор. Слишком много людей вокруг.              — А где Шигараки? — Спрашивает Кейго, садясь за барную стойку.              — Спит, — пожимает плечами Тога. — Думаю, скоро придёт.              Желание умереть — признак больной головы и психики. Здесь с головой проблемы у всех, и Таками чувствует себя почти на своём месте.              Иронично, конечно, но он снова гонит от себя эти мысли, потому что ну невозможно думать их все по кругу.              Химико беззаботно болтает, и где-то за спиной скрипит дверь и слышится заспанное и недовольное:              — Тога, можешь ещё погромче трындеть? А то на другом конце планеты не слышно.              Томура трёт глаза рукой. Он кивает им в знак приветствия.              Кейго отстранённо наблюдает за происходящим. Сознание уплывает от него. Голова гудит, перед глазами разноцветные пятна. Он на секунду прикрывает веки.              — Эй, Ястреб!              Свет яркий, режет глаза так, что они слезятся. Требуется время, чтобы понять, что над ним склонился Тойя.              Он лежит на полу. Под ноги подставили табуретку, — правильная первая помощь при обмороке. Только какого чёрта он упал в обморок?              — Ты как? — Спрашивает Тога.              — Нормально, — автоматически отвечает он и слышит, как Тодороки тяжело вздыхает.              — Нормально ему, — хмыкает Шигараки. — Хватит тогда пол протирать.              Тойя кидает на него уничтожающий взгляд, тот усмехается и отворачивается.              Таками чувствует слабость. Мышцы слушаются плохо, даже приподняться на локте тяжело, но он, даже не задумываясь, примеряет очередную маску.              — Пойдём, полежишь, — говорит Тодороки, помогая ему встать.              — А вы встречаетесь? — Спрашивает Химико, и Кейго растерянно оборачивается.              — Отъебись, — кратко отвечает Тойя.              Они доходят до комнаты, и Таками падает на кровать и переводит дыхание. Тут достаточно темно, глаза больше не слезятся.              — А долго я был в отключке?              — Около минуты.              Кейго прислушивается к ощущениям, но не чувствует никакой боли от удара об пол. Не ушибся.              — Ты меня поймал и я ничем не ударился, да?              — Да.              — Офигеть ты быстрый.              Тойя ничего не отвечает и садится на кровать рядом с ним. Таками прикрывает глаза. Голова всё ещё кружится, а мир вокруг зыбкий и расплывчатый. Он понимает, что это плохо, но сил сказать об этом нет. На краю сознания проносится мысль «ну помру и помру, чёрт с этим». И вдруг он чувствует, как Тодороки гладит его крыло.              Не хочется его оставлять в одиночестве. Хочется быть с ним до самого конца.              — Прости, — шепчет Кейго. — И спасибо.              — Что ты там надумал?              Он молча приподнимается, опираясь на руку Тойи, приближается и целует его. Кажется, что от этого прикосновения даже дышать легче. С ним вообще легче.              Эти две недели без него были ужасными. Таками чувствует, что внутри пролегла трещина. Он запутался. Он устал. Он не понимает, за что бороться в этой жизни.              Кейго и сам убийца. Сколько людей погибли, пока он безропотно подчинялся Комиссии? Он ничем не лучше. Он тоже убивал. Руки по локоть в крови, и от неё не отмыться никогда.              Но как же не хочется никого убивать. У него есть чёткое задание: сблизиться с Тойей и убить. Он этого не сделает. Скорее вскроет себе вены собственным пером.              — Хватит думать, — говорит Тодороки. — Вряд ли это полезно для тебя.              — Я устал.              — Я знаю.              — Не уходи от меня.              Тойя внимательно смотрит на него, а потом вздыхает и гладит его по щеке.              — Я не хочу давать обещание, которое не смогу выполнить.              Таками чувствует, что слёзы опять наворачиваются на глаза, и отворачивается. Тодороки абсолютно прав. Во всём прав. Они по разные стороны.              Тойя, кажется, каким-то невероятным образом чувствует, о чём он думает. Он приобнимает его очень осторожно, чтобы не коснуться ожогов. Кейго не успевает прикусить язык и говорит очень уязвимо:              — Может, хотя бы в следующей жизни у нас получится быть вместе. Построить семью. Просто тихо жить. Без этой вечной войны и без бесконечного круговорота насилия.              — Ты действительно думаешь, что я подходящий человек для того, чтобы создать семью?              — Ни с кем другим мне это не нужно.              — Почему ты улыбаешься?              Только после этих слов Таками понимает, что маска снова закрыла его лицо. Это уже привычка такая — улыбаться всегда и везде. Смешно. Очень смешно. Только умереть хочется. Но Тойя…              Каша, какая же каша, мысли живут своей жизнью. Смех, боль, улыбка, слеза, Даби, Комиссия, шрамы, улыбки, улыбки, улыбки.              — Приди же в себя, — эти слова врезаются в сознание, картинка перед глазами проясняется. Тодороки крепко держит его руки в захвате.              Что только что было?              В районе предплечья саднит, он опускает взгляд и видит царапины.              Всё. Крыша уехала, даже не помахав ручкой на прощанье.              — Слышишь меня? — Спрашивает Тойя, и Кейго смотрит на него.              — Слышу, — выдавливает он из себя.              Тодороки ослабляет хватку, но не отпускает.              — Давай. Дыши.              В груди так тяжело, что воздух не пробивается внутрь, лёгкие словно набиты пенопластом. Он хрипит и невольно наваливается на Тойю. Сил нет никаких.              — Дыши.              Вдох. Выдох. Вдох.              Он обмякает и дышит. Таками чувствует, как его тело перекладывают. Тодороки умудрился уложить его.              — Как ты?              — Прости.              — Может, ты поговоришь со мной? Вряд ли я смогу помочь, если буду слушать одни извинения. Ты мне ничего такого не сделал, — добавляет он тише. — Не за что прощения просить.              — Полежишь со мной?              Требуется много сил, чтобы отодвинуться в сторону, и Тойя ложится рядом. Кровать односпальная, места мало, и они совсем близко. Знакомо пахнет сигаретами и его кожей.              Кейго обнимает его за талию.              — Мне тяжело, — произносит он наконец. — Я не понимаю уже, какое у меня лицо. Когда голова плывёт… совсем не понимаю.              — Со мной тебе необязательно притворяться.              — Я знаю, — говорит он и прижимается ближе, утыкается носом в его шею. — Тойя, — шёпотом зовёт он.              — Что?              — Не отпускай меня сейчас.              Тодороки мягко гладит его и говорит:              — Не отпущу.              От этих слов сразу становится легче. В его руках можно быть собой. В его руках он в безопасности.              Они долго так лежат, и у Таками немного восстанавливаются силы. Муть в голове проясняется. Мысли приходят в порядок. Он садится, запоздало понимает, что сделал это слишком резко. Тойя приподнимается на локте и выглядит немного сонным. Кейго невольно улыбается, протягивает руку и треплет его по волосам.              — Поспал?              — Немного, — Тодороки трёт глаза и смотрит на него уже более осознанно. Таками скользит пальцами по его щеке, челюсти и подбородку, и тот чуть склоняет голову, прижимаясь к руке. — Как ты?              — Лучше. Уже соображаю.              Тойя кивает. Раздаётся стук в дверь, и выражение его лица резко меняется с расслабленного на раздражённое. Он встаёт, открывает дверь и ворчит:              — Что?              Кейго немного погружается в свои мысли и не слышит, о чём они разговаривают. Он вздрагивает, когда раздаётся:              — Ястреб, пошли.              Он слушается, даже не задумываясь. Он поднимается с кровати, потягивается и идёт за Тодороки. Он устраивается рядом с ним, пока Шигараки снова рассуждает о вещах, которые они тысячу раз слышали. Таками иногда хихикает с колких и едких комментариев Тойи. Но Кейго прекрасно видит, что тот привязан к ним. Просто Тодороки выражает это не так, как с ним, — тут он не позволяет себе никаких нежностей, но заботится, как может, помогает, слушает, хоть и делает это грубовато. Таками и сам давно заметил, что в некоторые моменты тот словно не понимает, что можно как-то иначе. Но он заботится. И делает это от всей души. Хотя душу свою он давно спрятал глубоко под рёбрами.              В этом их схожесть. Кейго тоже спрятался за своими масками. И за ними потерял себя, и в этом отличие: Тойя помнит, кем он является на самом деле. А Таками не знает, где вообще можно найти свои настоящие чувства.              Из мыслей его вырывает весёлый смех Тоги.              И он снова автоматически улыбается. А потом шутит. Внутри всё скрутилось в спираль. Ещё и от боли ожогов тело кажется ватным.              Он чувствует на себе тяжёлый взгляд. Он оборачивается на Тодороки. У того лицо спокойно-равнодушное, как и большую часть времени. А эмоцию где-то в глубине глаз Кейго никак не может уловить. Что-то есть, но что?              Уже поздно, когда они возвращаются в комнату. Ожоги горят и зудят. Едва закрыв за собой дверь, Таками сползает на пол и перестаёт сдерживать себя, начинает дышать тяжело. Он откидывает голову и ударяется затылком, отчего на секунду темнеет в глазах.              Тойя, едва глянув на него, достаёт рюкзак Кейго и ищет там шприцы и лекарство. Он быстро протирает кожу и ставит укол в здоровое плечо.              У Таками нет сил благодарить и вообще что-либо говорить. Голова кружится от слишком глубокого дыхания. Он чувствует, что валится вбок, но чужие руки ловят его. Тодороки не даёт ему упасть и замирает, а потом пытается его поднять, не задевая ожоги. Почти получается, но от случайного прикосновения он жалобно стонет.              — Прости, — тихо говорит Тойя, уложив его на кровать. — Надо ещё перевязку сделать. Подожди, сейчас обезбол подействует.              Кейго чуть дёргает головой, пытаясь кивнуть. Он чувствует, что держать лицо спокойным больше не получается. Брови явно сведены, глаза щурятся, а губы подсохли из-за дыхания ртом. Тодороки смотрит на него с беспокойством, и Таками выдавливает из себя:              — Не надо так переживать обо мне, — голос звучит слабо, почти неслышно. — Тебе явно было хуже.              — Это не так работает, — качает он головой. — И свою боль переживать проще, чем чужую.              Тут он прав, и у Кейго нет никаких аргументов против. Хотя, на самом деле, у него в голове сейчас осталось очень мало.              Дыхание восстанавливается, боль отступает. Глаза снова могут фокусироваться, и Таками говорит:              — Спасибо тебе.              Тойя неопределённо пожимает плечами и спрашивает:              — Готов к перевязке?              — Дай ещё пять минут.              Потом Кейго раздевается. У него дрожат руки, и Тодороки шикает на него, чтобы он просто позволил ему обработать раны, не пытаясь сделать ничего сам.              — Так больно? — Спрашивает Тойя, и Таками поднимает на него взгляд и бормочет:              — С чего ты взял?              — Ты плачешь.              Кейго моргает несколько раз и понимает это. И правда.              Совсем он расклеился. А это всего-навсего пара ожогов. Не дело.              Он оборачивается и смотрит на часть крыла, где обгорели перья. По-хорошему завтра надо бы выйти на патруль, но так явно не получится. Летать он, конечно, может, но в случае чего-то серьёзного это будет сильно мешать. А значит, нужно идти в Комиссию. И посетить там врача.              Таками утирает щёки, судорожно вздыхает, а Тодороки заканчивает бинтовать его плечо и спрашивает:              — Останешься?              — Нет, — он качает головой. — Но… спасибо тебе за всё, что ты сделал. Я очень это ценю. И прости.              — Я завтра вечером приду.              Это не вопрос, поэтому Кейго просто кивает.              На улице он снова смотрит на ожог на крыле и принимает решение лететь до дома, а не идти пешком. Заодно снова посмотрит, насколько это будет больно.              Терпимо. Только немного саднит.              Он ещё раз думает о том, что расклеился. Потому что заснуть без Тойи очень трудно.       

***

      — Давай сбежим? — Сорванным голосом просит Таками. — Пожалуйста. Словно не было никогда Даби и Ястреба. Это всё — маски. Мы — Тойя и Кейго. Нет никаких героев и злодеев, это всё бред. Мы с тобой одинаковые, просто грёбаная система распределила наши роли вот так. Мы ещё в детстве оказались никому не нужны. Я убивал, ты убивал. Я защищал то, что дорого мне, ты защищал то, что дорого тебе. Пожалуйста, давай сбежим. Только мы вдвоём и всё. Подальше ото всех.              Кейго поднимает взгляд. Тодороки смотрит на него внимательно, чуть поджав губы. Прочитать его эмоции не получается, либо же Таками так глубоко увяз в своей истерике, что разучился это делать.              Внутри всё горит гораздо больнее любых ожогов. Он сгорбился, обнял себя руками, надавил пальцами на ожог на плече, пытаясь вернуться в реальность с помощью физической боли. Не получается. Тойя берёт его за запястье и отводит его в сторону, прочь от забинтованной кожи.              — Глупая птичка, — вздыхает он, и Кейго пропускает это мимо ушей, зацепившись за интонацию: она гораздо важнее слов. Тодороки говорит грустно и одновременно мягко. — Ты сам прекрасно понимаешь, что это невозможно. Для этого мира мы — Даби и Ястреб. И так будет, пока мы не умрём. А Тойя и Кейго давно сгорели на костре этой геройской системы.              Таками знает, что он прав. Но грудь скручивает от желания кричать. Он наклоняется вперёд, пока не упирается лбом в бедро Тодороки, и беззвучно плачет. Он чувствует, как пальцы Тойи зарываются в его волосы и поглаживают.              — Я не хотел, чтобы всё было так, — шепчет Кейго.              — Мы не могли это выбрать, птичка.              — Как думаешь, — он поднимается и смотрит на его лицо. — Мы сможем после смерти быть вместе?              Тодороки чуть склоняет голову вбок, задумываясь, и потом медленно отвечает:              — Зависит от того, во что ты веришь.              — Но во что веришь ты?              Тойя молчит и смотрит на него с сожалением. Таками чувствует, как у него дрожат губы, отворачивается, утирает щёки.              И правда. Жизнь после смерти — это сказки. Сердце перестаёт биться, питание мозга прекращается, личность исчезает. И после этого нет ничего. Нет и не может быть.              — Но я всегда буду любить тебя, — тихо говорит Кейго. — Неважно, что произойдёт. И даже когда я умру… моя любовь к тебе будет жить. Чувства оставляют след в реальности. Вот в это я верю.              Тодороки берёт его руку и целует ладонь, прижимает её к своей щеке и произносит:              — В твои чувства я верю. И в свои тоже верю. Они будут жить.              Таками обнимает его, утыкается лбом в плечо, слушает его дыхание.              Он не знает, сколько объятий у них ещё будет. Может быть, эти — последние. Может быть, и эта искренность — последняя. Умрут они с масками на лице.              Но чувства будут жить.              Да ведь?..