Золушка

      Бомгю бросает телефон на постель и подползает на коленях поближе к Ёнджуну, падает головой на подушки и раскидывается расслабленно, закинув одну ногу на чужие; затягивается с прикрытыми глазами, выпуская дым в потолок густыми струйками, и довольно выдыхает. Такими темпами он точно на неё подсядет. И задравшуюся футболку он намеренно не поправляет, оставляя полоску кожи открытой, потому что развезло от одних лишь картинок в галерее. Слюна копится от поступающего в тело вещества, а под веками пляшут только мелькающие кадры весёлой «вечеринки» прошлой ночи.              На языке жжётся желание что-то сказать. Может быть, что-нибудь глупое, бессмысленное, неуместное, лишь бы Ёнджун посвятил ему всё своё внимание. За все эти дни это первый раз, когда они могут просто провести время вместе, не испытывая болезненных переживаний, отчаяния, уныния и печали. Островок покоя и единения не в горе, а в радости, пусть и с сомнительными приписками.              — Почему ты не жил в этой комнате? Почему гостиная?              Ёнджун подносит к губам блант и прикрывает глаза, замирая на вопросе на секунду. Ладонь рефлекторно ложится на чужую ногу, оглаживая от колена к бедру и сминая кожу, пробегаясь по ней пальцами.              — Какую комнату дал Кай, в такой и жил, в целом. — Ёнджун пожимает плечами, склоняя голову вбок, а затем переваливает себя через ногу Бомгю, чтобы завалиться сверху меж его разведённых бёдер и упереться локтями в матрас по обе стороны от тельца, грудью навалиться на чужой торс, мельтеша прямо перед личиком. — Мне было всё равно, где быть. Главное, что место для меня нашлось.              Он едва заметно улыбается, крутит меж пальцев блант и припадает к нему губами для затяжки, чтобы скудный узорчатый дым выдохнуть куда-то струйкой в сторону. Рука со скруткой вновь устойчиво опирается на локоть, пока он сам окидывает взглядом принт на чужой футболке, болтая ногами, согнутыми за своей спиной, несколько беззаботно, потому что и ему в голову дало уже отчасти.              Бомгю вальяжно держит косяк левой рукой, согнутой в локте над постелью, пока свободная тянется к чужой макушке, с нажимом проходясь пальцами сквозь пряди. Он смотрит взглядом, подёрнутым сладкой дымкой, и улыбается.              — Не самый хороший друг он, я так скажу. — Он чуть сдвигает голову к плечу, чтобы удобнее глядеть на Ёнджуна, играет с его волосами, накручивая их на палец и оттягивая. — Спасибо, что не выгнал, как говорится.              Бомгю очень хочется всего и сразу, ему хочется слишком много, и это подпитано таким глупым, неуместным и иррациональным желанием быть главным интересом Ёнджуна, хотя более чем очевидно, что он таковым и является. Но трава так не считает — ей нужно больше.                    Ему нравится всё: Ёнджун между ног, выглядывающий из-под футболки поблёскивающий пирсинг и косяк, тлеющий в руке, которой он неуклюже тянется к мобильному и открывает камеру. Щёлкает бездумно Ёнджуна, улыбается довольно и сменяет камеру на фронтальную, чтобы сделать селфи. Всё как он любит: ракурс повыше, глаза приподнять и выдохнуть густой дым.              Ёнджун лишь медленно кивает в ответ на слова Бомгю, хрипловато выдавая тихое «угум», и рассматривает черты лица напротив вблизи, которые без размытости видит едва ли не впервые. Действительно. Так близко.              Мобильный в чужой руке мелькает перед глазами, едва ли Ёнджун успевает среагировать. К камере он привык, но момент, когда её в руках держит Бомгю, для него будет поприятнее многих других. Поэтому он корчит для фото сучью рожицу и язык высовывает с закатом глаз, несуразно на него же припечатав средний палец свободной руки. Делает очередную затяжку и слегка глаза сощуривает, посматривая на парня с интересом и подтекстом, плавно переплывающим за грани под действием травы. Голова запрокидывается, и он выдыхает дым в потолок, переминаясь локтями на постели по сторонам от Бомгю, чтобы спуститься чуть ниже и подбородком упереться в его грудину, покусывая нижнюю губу.              — Любишь фотографировать?              — То, что мне нравится, — да, — хрипло отвечает Бомгю, кусая щёку изнутри, затягивается снова и выпускает дым прямо в лицо напротив, не отрывая взгляда. Всё тело зудит от жажды прикосновений, подогретое лишь тем, что на нём лежит.              Он безумно хочет потрахаться с Ёнджуном, но смелости сказать это вслух у него нет. Бомгю будет выжидать, сделает ли тот первый шаг или нет.              Захочет или нет.              Но он смотрит на болтающиеся длинные ноги, на довольную моську перед собой и перебирает пальцами пряди уже неосознанно, непроизвольно. Зарывается вновь широким движением, зачёсывает отросшую чёлку и соскальзывает на затылок, слабо прижимая к груди.              — Сам стрижёшься или ходишь куда-то?              Вопрос всё такой же бессмысленный и тупой, но он сводит фокус мыслей на что-нибудь, что угодно, но не на то, что на самом деле крутится на языке назойливым червём.              — «Нравится»… — Едва слышный шёпот рассыпается меж двух тел. Ёнджун тушит истлевший косяк о край стола, бросая его где-то там же, чтобы вновь слегка поменять положение. Зарывается ладонями под футболку Бомгю, задирая её край невзначай чуть повыше и подбородком проходясь под спайкой арки рёбер уже по оголённой коже, пока пальцы в волосах расслабляют с эффектом посильнее марихуаны. — Стригусь сам, иногда помогает Хюнин… В прошлый раз он помогал…              Ёнджун нижнюю губу изнутри оттягивает от того, как тело неосознанно напрягается под прикосновениями. Вдоль позвоночника мелкая дрожь, а пальцы под чужой футболкой опаляются жаром тела, сжимаются на нём, касаясь кожи. Большие пальцы ненароком пробегаются по соскам, прежде чем ладони нагло смещаются на грудь Бомгю, поглаживая почти невесомо.              — Отращу ещё немного и обстригу.              Веки Ёнджуна смыкаются: кайф от чужих почти невинных и далёких касаний превалирует над чем-то пошлым. Невероятно приятно, и хочется ещё, поэтому Ёнджун склоняется и мягко касается губами нежной кожи живота Бомгю, влажными и короткими поцелуями спускаясь к украшению пирсинга, чтобы поддеть его языком игриво и прикусить зубами.              Бомгю понятливо мычит, прочищая горло от хрипов, делает финальную глубокую затяжку и вдавливает самокрутку в бедную столешницу; сжимает ладонь в чужих волосах сильнее, надавливая. Спина невольно гнётся едва заметно, но Ёнджун явно это чувствует. Колени сгибаются, расходясь шире, подтягиваясь выше, пока он кусает губу до боли, вдавливая затылок в подушки. Глаза закрываются рефлекторно, а он постепенно начинает плыть под такими мягкими, тёплыми прикосновениями и поцелуями будто бы невзначай. Ему уже хочется скулить, выпрашивая большего.              — Надо назло поставить твою фотку на обои. — Он следит за Ёнджуном сверху, но замыленность и потяжелевшие веки не дают ему полностью насладиться видом. Зато может камера телефона. Снова.              Он дрожащим пальцем вновь скользит по экрану, настраивая фокус. В полумраке видно мало, но отчётливый контур собственного полуобнажённого тела и копны волос снизу, так недвусмысленно склонившейся, выглядит идеально.              — А то, знаешь, хуй отвадишь очень смазливого босса.              Губы Ёнджуна растягиваются в усмешке, пока язык скользит по коже вниз, очерчивая едва ощутимые изгибы напрягающихся мышц. Он улавливает каждую реакцию Бомгю ежесекундно, ловит её в прямом смысле каждой клеткой своего тела, что соприкасается с чужим.              Раскуренная травка развязывает скованные руки и потоки мыслей, стекающие в яму развязного поведения и беспросветной похоти. Ёнджун всегда знал точно: повёрнутость на сексе в нём была запечатана. Наркотики просто раскрыли её окончательно, прежде чем позволили утонуть в грязи, хоть и не совсем того оттенка пошлости, которого он хотел.              Он погряз в саморастлении, а хотел чувственной мазуты, которой пишут картины камасутр. Возможно, любви.              Под чужие вздохи и мычание, под звук затвора Ёнджун ладонями смещается вслед за собой — ниже, — двигает их вдоль талии, накрывает выпирающие тазовые кости, чтобы после мягко проскользнуть под бёдра, удерживая их пошире цепким захватом.              — М-м… смаз-ливый, говоришь?              Ёнджуну хочется больше. Больше касаний, звуков, влаги, грязи. И слюна копится на языке, с которого она стекает на низ живота Бомгю обильно, вязко, впитываясь в резинку его нижнего белья. Ёнджун глаза закатывает от удовольствия одним лишь этим процессом, припадая туда же губами и обцеловывая контур тонкой ткани. Зубы подцепляют её следом, оттягивают и отпускают с лязгом о влажную кожу.              Блядство.              Ладони идут в ход, взмывают вверх по бёдрам и через колено перетекают на их внутренние стороны, оглаживая, надавливая до упора.              Бомгю стонет едва слышно, приглушённо, сомкнув губы плотно, чтобы заткнуться, отбрасывает телефон не глядя и поддаётся послушно немым просьбам на языке тела. Ему нужно догнаться срочно.              Он тянется вслепую за новой скруткой, судорожно поджигая конец, кидает зажигалку к мобильному и затягивается, выдыхая на повышенной тональности всё так же тихо. В голову долбит всё одновременно: и Ёнджун, и марихуана, и нестерпимая нужда в сексе именно с ним. Прямо сейчас.              Всю ночь. Пока есть время побыть в спокойствии наедине.              — Ага… Такое, м-м-м… Знаешь… — Он с трудом приподнимает себя на локтях, трясущейся рукой удерживая косяк в губах. — Типичный «сын маминой подруги».              Бомгю издаёт сиплый смешок, наблюдая сверху за Ёнджуном, чувствует, как начинает безбожно течь, и думает о всякой дряни. Особенно похотливая идея всплывает в голове, как огромная неоновая вывеска.              Безумие чистой воды.              — Хочешь когда-нибудь записать на мобилку домашнее порно? Со мной.              Ёнджун губами спускается ниже, вдоль прошитых строчек на боксерах, где заметно твердеющая плоть выделяется контуром, позволяя себя целовать влажно через тонкую ткань. Язык мгновенно находит вязко пропитанное пятнышко на натянутой материи, кратко зализывая солоноватую похоть с упоением. Ёнджун глаза закатывает от всего осознания, а конопля только повышает градус его отчаянного желания в этот момент. До мычания сдержанного.              — Что угодно… Я только… — Голос гнусаво снижается до полухрипа, пока тело прогибается, раздвигая бёдра собственные в стороны, чтобы пахом притереться к скомканному одеялу. Потому что невыносимо: уже сейчас влага щиплет до замирания дыхания, по крепко вставшей плоти стекая и пропитывая ткань. — Только «за».              Ледяные кончики его пальцев пробегаются вдоль взмокшей резинки боксеров, подцепляя её и стягивая к чёрту с раскинутых в стороны ножек Бомгю без колебаний. Головка стукается с хлюпом смазки о низ живота юноши, и ладонь обхватывает её плавно. Ёнджун вновь льнёт к ней языком уже без барьеров, круговым движением собирая каждую новую каплю сочащихся соков и посасывая сладострастно, с упоением. Подушечки пальцев оттягивают крайнюю плоть, позволяя уделить внимание каждой клетке чувствительной слизистой, прежде чем спуститься ниже по стволу поцелуями влажными до самого основания.              Конец Бомгю приходит быстро, потому что всё, что он может, — свести брови к переносице, когда члена касается комнатная прохлада, выгнуться безвольно и распахнуть губы в грудном прерывистом стоне. Рука с блантом дрожит сильнее, и он едва ли попадает им в рот, рвано вдыхая сладкий дым.              Пальцы свободной руки вплетаются в чужие волосы, давят на затылок. Бомгю толкается навстречу бёдрами настолько плавно, насколько у него хватает сил сдерживаться от резких движений. И коленки разводятся шире, ступни скользят по простыни выше.              Слишком хорошо, и трава усиливает кайф в разы. Кажется, его тело рассыпется сверхновой от того, как сильно перегружена паутина нервных окончаний. Он распадается на звёздную пыль.              — Давай нормально потрахаемся, умоляю… — Хриплый скулёж теряется в сизом облачке, что расползается бледной вуалью по комнате. — Пожалуйста… Я очень хочу тебя…              Ёнджун едва слышно мычит, пока радужка вновь уходит куда-то под верхнее веко, оставляя только сизый дым в разрезе глаз. Губы искажает улыбка довольная, потому что Бомгю просит о том, чего ему самому хочется до дрожи в коленях. Просит ломающимся голосом с напряжением в теле, а его член с каждым словом, кажется, течёт сильнее, поблёскивая в полумраке хрусталём предэякулята прямо перед глазами.              — М… Если… Ну, раз умоляешь, — язвит Ёнджун раскованно, выталкивая языком с губ каждое слово с напряжением в глотке от нетерпения и внутренней дрожи.              Ёнджун отлипает от парня, шагает на дрожащих ногах в сторону оставленных «вещиц», что принёс с собой. Проходит два шага, но его успевает мотнуть из стороны в сторону, пока перед глазами всё расплывается, и ноющий пах, передавленный посредством тесного белья, лишь ухудшает ситуацию. Но в полумраке руки находят на столе аптечку, откатившуюся на противоположный край стола, распахивают её и наощупь пальцами захватывают несколько шелестящих разноцветных квадратиков.              Он возвращается к ножной части кровати, забирается коленями поочерёдно и втискивается меж разведённых ног Бомгю. Презервативы летят куда-то на смятую простыню, пока Ёнджун собственными бёдрами упирается в чужие и ладонями переминается по постели, вновь нависая над желанным тельцем. Пальцы уверенно перехватывают блант из чужих, перетягивают его к своим губам для длительной затяжки, чтобы после потушить о тот же несчастный краешек столешницы, сминают почти полностью, рассыпая остатки дури по поверхности.              Дыхание сбивается, а язык в накопившемся безумии лижет искусанные губы.              Хочется. Хочется. Хочется.              И Ёнджун опадает с опорой на предплечья по обе стороны от головы Бомгю, кончиком носа ведёт по его щеке, жадно вдыхая аромат. Губы размыкаются, пытаясь вдохнуть больше, потому что мало до ломки в теле. Ломки новой природы, совершенно отличной от привычных.              — Хо-чу тебя… Х-хочу тебя, Золушка… — Слышится нежный, прерывистый, сиплый полувсхлип на ушко и чувствуется мокрый поцелуй за ним с последующей дорожкой вниз, вдоль изгиба шеи.              Кажется, эти слова и интонация, с которой Ёнджун их произносит, осядут перманентным пятном на стенках черепа Бомгю, которому так нравится быть столь желанным.              — Хотя бы сейчас забудь эту ебучую «Золушку», — хрипит недовольно юноша, разводя ноги пошире для удобства, наблюдая за Ёнджуном сверху. Ладонь, что переплетена с прядками на чужой макушке, стискивает их невольно и надавливает в затылке. — Я хочу слышать своё имя.              Бомгю тянет его к себе, смотрит таким чистым взглядом, мерцающим явным желанием, и целует жадно, проталкиваясь языком внутрь, кусаясь. Ладони ныряют под дряхлый свитер и с нажимом скользят по талии вверх к рёбрам, чтобы опуститься рыком вновь, поглаживая выгнутую спину с проступающими косточками.              Хочется нестерпимо настолько, что живот заливается сладостью. Бомгю обхватывает собственный член плотно, в размеренном темпе надрачивая, размазывая предэякулят с громкими хлюпами под аккомпанемент своих же тихих стонов в чужие губы.              Локализация нежных губ на собственных обескураживает Ёнджуна, пока он едва слышно посмеивается с бурчания Бомгю. Его несдержанная речь только подстёгивает, испепеляет остатки трезвости, затушёванные штриховкой конопли.              Ёнджун кончиком языка проталкивается в рот юноши дразняще и меняет опору на одну руку, пуская вторую вдоль тела под собой. Пальцы оглаживают каждый изгиб рёбер с чуткостью до миллиметра, съезжают ниже, перекатываются к бедру и ягодице, чтобы оттянуть её в сторону. В ушах треск и шум, поверх которого накладываются влажные хлюпы поцелуя; смесь слюны от жажды течёт по уголкам губ, пачкая собой щёки, подбородок и, может быть, даже далее. Ёнджун этого почти не чувствует: вся влага с него достаётся Бомгю, что захлёбывается в желании и своей обкуренности, пока ладошка блудит на собственном члене нестерпимо.              Ёнджун ловит себя на дерьмовой мысли, что такой вид возбуждает его сильнее прежнего, и спускается вновь ниже, нарочно мажет вязкость блестящую по чужой коже онемевшими и распухшими губами. Сосаться с Бомгю хочется часами.              Блять…              — Бомгю… — Каждую мышцу его тела пробирает дрожь, стоит произнести имя.              Ладони в следующую же секунду уже увереннее обхватывают чужие бёдра с внутренней стороны, поглаживая с нажимом от колен до паха, вновь возвращаются наверх, чтобы надавить и получить желаемый вынужденный прогиб изящного тельца. Ёнджун приподнимается со скрипом матраса и цепляет каждый новый кадр, впитывая в себя новую дозу удовлетворения.              — Тебе место в порнухе… Дорогой порнухе… Подойдёт даже соло… — комментирует он, прикусывая кончик языка и пару мгновений наблюдая за движением чужой ладошки вдоль вставшей плоти, истекающей влагой. Не лишает себя удовольствия, склоняясь и коротко собирая пухлыми губами капли смазки с головки пульсирующей, пока собственные пальцы огораживают ложбинку меж ягодиц Бомгю, надавливая подушечками на колечко мышц.              — Дорогая порнуха — дрянь та ещё. Домашняя лучше. — Слова льются низким бархатом с хрипотцой. Бомгю гнётся послушно, раздвигая ноги так, как просят, самозабвенно оглаживает пальцами плоть, размазывая густые капли по коже и слизистой, растирая большим пальцем уретру до волны мелкой дрожи, и всё это под его тихие полустоны. — А смазка? — рассеянно возникает он, прекратив дрочить, склоняет голову к плечу и смотрит на Ёнджуна вопросительно.              Бровки сведены, а лицо покрыто тонкой плёнкой испарины.              Трава продолжает долбить в голову, накапливая свою концентрацию в крови. Перед глазами всё мельтешит мелкой рябью, но фокус на Ёнджуне между его ног поразительно чёткий, выраженный. Тот такой же распалённый, развязный, готовый облизываться с ним обоюдно с ног до головы. Но несколько резинок в фольге рядом вместо одной слегка устрашают неозвученными намерениями и планами парня.              — Она есть, но ты бы знал, насколько ты влажный, — шепчет вмазано Ёнджун, пальцами проходясь выше и оглаживая контур основания члена Бомгю, собирая скопившийся предэякулят. — Ты же… течёшь, как… последняя недотраханная сучка…              Язык едва ворочается во рту, формируя слова. Ёнджун и сам течёт безбожно и сдерживает прерывистые выдохи от болезненности в нижнем белье.              Но ему нравится.              Пальцы увлажняют вход, к которому и без того скудно стекла смазка, ввиду обилия повыше. Ёнджун проталкивает внутрь верхнюю фалангу среднего и выводит её наружу, чтобы отодвинуться подальше и растянуть его уже большими пальцами обеих рук, раскрывая дырочку пошире.              Просто так, для своего удовольствия.              У-до-воль-стви-я.              Юноша медленно склоняется и губами припадает к ней, изгибаясь, чтобы языком толкнуться в неё поглубже без преград. Привкус солоноватый, и горячие стеночки горячей слизистой сжимаются складочками узко. Ёнджун двигает кончиком посредством фрикции, закатывая глаза от эйфории, от грязи, которую совершает, и отстраняется лишь иногда, чтобы оставить несколько поцелуев на разведённых ягодицах. Но тело затекает в неудобном положении, пробирая тремором мышц и вынуждая отстраниться. Руки наощупь бешено проходятся по простыни в поисках шелестящего квадратика и тут же притягивают его к губам, чтобы прикусить и рывком вскрыть упаковку.              В голове Бомгю собственный голос орёт лишь «блядство-блядство-блядство». Он готов чистосердечно признать, что ему нравится лежать с раздвинутыми ногами в подчинении кого-то вроде Ёнджуна. Нравится, каким грязным тот делает их секс, как порочно его сознание, как он движется не на инстинктах, нет.              На сущей и сучьей изобретательности и фантазии.              Растянуть большими пальцами? Верх надругательства над канонами растяжки. Оральная гиперфиксация? Занимательный бонус. Бесконечное, неиссякаемое либидо? Возможно, проблематично, но решаемо.              Сквернословие — вот это корень всего пиздеца.              «Ты же течёшь, как последняя недотраханная сучка».              — Сам не лучше, — огрызается Бомгю, выстанывая очень жалобно и тихо после. Ладонь, перемазанная в предэякуляте, скользит непроизвольно по животу выше, пачкая влагой украшение, рёбра, грудь, лезет снизу под ворот футболки к шее и сдавливает несильно, выгибаясь для Ёнджуна.              Трава, наверное, ему противопоказана, потому что крышу сносит капитально, выпуская всю дрянь наружу.              Ёнджун прикусывает нижнюю губу, засматриваясь на Бомгю, и всё же тянется трясущейся рукой к аптечке на столе, притягивает ближе и шарится в ней в поисках полупустой баночки смазки, решая использовать тоже из собственной прихоти, несмотря на обилие соков, потому что хочется видеть и слышать картину, дополненную звуковыми красками, увеличивающими её ценность и «впечатление на самого творца».              Нижнее бельё летит на пол, и Ёнджун вновь усаживается удобнее — демонстративно, — покачнувшись в сторону, выуживает презерватив, плавным движением натягивает тонкий латекс на свой член и раскатывает тянущийся материал до основания. Колени разъезжаются в стороны, пока он напряжённым пахом жмётся к бёдрам Бомгю, которые тот неосознанно, в блядской агонии разводит до упора. Собственный член трётся о яйца юноши до чёртового всплеска цветастого глиттера прямо перед глазами.              Каким-то образом в руке вновь появляется бутылёк с вязкой ароматизированной субстанцией, и большой палец одним движением отщёлкивает крышечку. Ёнджун приподнимает смазку повыше над их прижатыми друг к другу телами, выдавливает тягучую прозрачную жидкость на две изнывающие плоти, обильнее смачивая свою. Капли блаженной росы окропляют низ живота Бомгю, теряются в изгибах его тела, стекаются на ямочках у бедренных суставов, что явно изнывают от вынужденного положения.              И Ёнджун больше не медлит — смачивает смазкой несколько пальцев и тут же обмазывает вход, чтобы протолкнуться двумя сразу по самый корень с характерным звуком.              Бомгю терпит немеющие ноги, терпит дрожь, терпит жжение от растяжки наспех — всё ради того, что он получит после. Под веками уже мелькают картинки, которые он воссоздал ещё задолго до этого, потому что для него Ёнджун ещё с первого дня был очень красивым, смазливым нефором.              Прям как он любит.              Он сводит бёдра и морщится от боли, скатываясь на бок, из-за чего чужие пальцы выскальзывают с влажным звуком. Суставы ноют безбожно, а концентрироваться на удовольствии не получается, поэтому Бомгю тянется к подушке, привстав на постели с большими усилиями, утягивает её к себе и подкладывает под живот, плюхаясь грузным тельцем лицом вниз, согнув ноги в коленях и разведя их для устойчивости.              — Не могу, мне больно, — приглушённо бубнит он куда-то в наволочку второй подушки, укладываясь удобнее и так, чтобы спина была в прогибе, а задница выставлена. — Продолжай…              Бомгю кладёт голову на скрещённые руки, тихо выдыхая, когда Ёнджун вновь толкается пальцами внутрь до упора, теперь доставляя большее удовольствия, чем боли. Бёдра едва заметно плавно насаживаются сами, поддаются, просят без слов больше даже через дискомфорт.              Ёнджун позволяет юноше поменять положение, когда на секунду в грудной клетке что-то сжимается, а в стеклянных глазах мрачный оттенок сменяется на беспокойный из-за нанесённого дискомфорта. Но вид, открывшийся ему, доводит до обильного слюноотделения, как у собаки Павлова, и он плавно оглаживает дырочку пальцами снова, толкаясь двумя подушечками внутрь осторожнее, глубже, параллельно из бутылька смазки роняя капли на ложбинку межъягодичной складки.              — М-м… потерпи немного, киса, — шепчет Ёнджун надрывисто, едва не переходя на рык от нетерпения.              Будь перед ним кто-то другой, было бы поебать. Клиенты никогда не отказывались от его грубости, податливо откидывая голову и вскрикивая от болезненного наслаждения, будучи мазохистами, вероятно, гораздо извращённее, чем сам Ёнджун.              Обилие хлюпающих звуков, сжимающийся жар вокруг пальцев, стекающая по костяшкам и тыльной стороне ладони смазка…              Ёнджун плавно склоняется и слизывает сахарную крошку испарины вдоль прошибающегося позвоночника Бомгю, добавляя третий палец, но не сбавляя темпа движений. Собственные волосы липнут к шее, щекам, лбу, мешают видеть полноценную картину перед собой. Блядскую картину, которая может вынудить его кончить в любой момент без прикосновений к самому себе.              — Будь громче… — лепечет он, языком вырисовывая невидимые картины на коже. — Хочу тебя слышать.              Бомгю хорошо от самого факта, что он под Ёнджуном, что он раскрыт полностью, не считая скомканной на лопатках футболки. Он всё ещё не чувствует чего-то, что могло бы вознести на небеса, но думает и осознаёт то, что сейчас доведёт его до распада личности.              — Мне ещё не из-за чего, — ворчит Бомгю, шумно выдыхая, когда добавляется четвёртый палец. Рука ныряет под подушку, находя родной под, и тянет его к губам. Шипение глицериновой смеси заглушается непрерывными влажными хлюпами, а никотин всё подкидывает масла в травяной костёр. Перед глазами всё плывёт жёстче, а тело короткой волной пробивает блаженной релаксацией.              Дым вытекает с губ водопадом, когда он приоткрывает их в очередном тихом вздохе. Ему хорошо просто от самого процесса и от того, с кем он сейчас.              Ёнджун прикусывает нижнюю губу, сдерживая себя от преждевременного прерывания растяжки на словах Бомгю, но четыре пальца толкаются глубже и резче в «наказание». Он улыбается, слыша ответную реакцию, растягивает горячие тесные стеночки и притирается к ним.              — Не из-за чего? — шипит Ёнджун, улыбаясь шире прежнего, делая ещё несколько резких толчков, прежде чем пальцы плавно выскальзывают из дырочки, теперь обильно сочащейся смазкой.              Он не даёт времени на раздумья — колени перемежаются по постели ближе. Юноша оглаживает плоть собственную и обтянутой тонким латексом головкой прижимается ко входу до податливого расхождения складочек, до собственного заката глаз и прогиба в спине до хруста позвоночника.              С губ срывается жаркий выдох и полустон, а на языке чувствуется привкус травянисто-землистый, сладковатый. Жар по телу проходится вместе с холодным потом до дрожи. Ладони скользят по простыне, позволяя нависнуть над Бомгю, коснуться губами позвоночного изгиба меж лопаток, прикусить нежную кожу выпирающего рельефа, оттягивая.              Бёдра к бёдрам прижимаются, когда Ёнджун входит по самое основание. Брови заламываются, а с губ дрожащих льётся мат один за другим.              Бомгю скулит сдержанно, сомкнув губы. Хорошо, так хорошо, так сладко — слышать, что другому так же. Это какой-то новый уровень кайфа, новые миры в сознании. Ёнджун кусается, словно метит, прижимается плотно, вынуждает Бомгю сжать под в ладошке и локти прижать к рёбрам, сжимаясь от того, как правильно ощущается парень с ним, на нём, в нём.              — Блять, да… — ноет он полушёпотом, как жалкая шавка, притирается щекой к наволочке, пуская слюни по подбородку. Как мало ему нужно: член внутри по самые яйца. Он дышит истерически часто, всхлипывает тонко, приподнимая зад навстречу, пытаясь вжаться ещё сильнее. — Не торопись…              «Я хочу тебя долго, медленно, плавно, мучительно хорошо, глубоко».              Он превращается в расплывшуюся массу, постанывающую жалобно. Лишь одно срывается с языка бессознательным лепетом меж скулёжа и хныканья:              — Ёнджун-Ёнджун-Ёнджун…       Ладонь расслабляется, выпуская под. Ёнджун трахает податливое тельце под собой неторопливо, ощущая, как подмахивают чужие ягодицы навстречу его движениям автоматизированным в определённом ритме. Колени разъезжаются чуть шире с шелестом простыни — что уже перепачкана смесью их общего блядства под накуркой, — чтобы вдолбиться поглубже.       С мучительно медленной фрикцией, но резким шлепком яиц о перепачканные ягодицы.              Зубы стиснуты плотно, а сквозь них раскатываются стоны сдержанные, переходящие в жалкий низкий скулёж дворовой псины, что оприходовала царскую сучку, так давно запримеченную. И явно не на один раз. Слишком сильно запала своим острым язычком, своим блеском глаз, своими тихими шагами следом во мрак. Бесстрашно как-то. Но сучка явно такая же неизлечимо умалишённая, а значит… Зализать раны друг другу смогут.              — М-мх… Бом-гю… — Ёнджун елозит на юноше грудью, жмётся лбом, едва выстанывает имя, одним лишь тазом работая неторопливо и мучительно для самого себя. Хочется ускориться и оттрахать как следует до криков с губ, нашёптывающих в полубреду. — Бомгю…              Ладонь протискивается меж подложенной Бомгю под живот подушкой, проезжаясь вниз вдоль дорожки волосков до лобка. И у Ёнджуна столько желаний и планов на Бомгю, что слюна капает градом с подбородка от одной мысли о будущих экспериментах.              Опыт развил его фантазию. Опыт развил его. Опыт совратил его. Боль…              Ёнджун просто растворяется в своей «Золушке» — она выбивает из его мыслей те, что могут спровоцировать вполне неконтролируемые действия. Сейчас не хочется думать о поломанной жизни, неподъёмном грузе в виде своего тела и сознания, обрекающем на вероятное одиночество: он думает лишь о своём члене в узкой раскрасневшейся от натяжения дырочке, принимающей его с таким огромным желанием. Дырочке Бомгю — такого домашнего, нежного, заботливого, хрупкого ангела.              Процесс растления. Грехопадения.              И чёртова тяга заявить свои права на эту живопись под ним проскальзывает по венам тремором, ускоренными толчками в сопровождении хлюпов обильно залитой смазки — новой зарождающейся зависимостью, хотя Ёнджун зацикливается в водовороте мольбы. Он бы не хотел этого. В корне неверно.              Для Бомгю это может означать смерть. Но отдать всё своё скопленное баблишко при достаточном понимании, что «конец» близок, вполне подойдёт как вариант. Ёнджун почему-то готов отдать ему всё. И вряд ли здесь дело в простом человеческом отношении и плотском желании. Признаваться себе не хочется — тянет.              — М-м-м-мой, — «сейчас ты…», — м-мой, — рычит Ёнджун, вжимаясь и ощущая скольжение груди о спинку, изящно выгнутую, потому что тела липнут друг к другу, словно карамель. — Хочу… Бом-гю… Б-Бом-гю, хочу… трахать. Трахать тебя…              Травка делает своё дело поперёк «героиновой и метамфетаминовой недостаточности», добавляет смелости, развязывает язык в унисон набирающим темп толчкам, пока ладонь, добравшаяся до плоти Бомгю где-то внизу, надрачивает в том же темпе.              — М… Блять… Кончи… К-кончи для м-меня. Дл-для ме-н-ня, я так н-нуждаюсь в этом, Б-Бомгю, — едва не скулит он на таких же низких чистотах и децибелах, смаргивая слёзы вожделенные с ресниц на щёки, уже ранее ими же обожжённые.              «М-о-й».              Этого Бомгю достаточно. Оно накладывается поверх целого спектра ощущений — от члена внутри и руки на собственном; от такого жадного обожания; от того, как Ёнджун льнёт требовательно, как искренне заявляет о своих желаниях и умоляет кончить для него.              Бомгю едва не ноет, дышит часто до гипероксии в такт каждому движению, стонет измученно от медленно накатывающих волн оргазма, которые заставляют балансировать на грани. Если нафантазировать другие обстоятельства, это мог бы быть их регулярный секс на выходных после тяжёлой рабочей недели в их общей постели в общей квартирке где-нибудь в тихом спальном райончике.              А может быть, это их возможное буд…              По телу расползается тепло, сладко скручивая низ живота, проходясь дрожью вдоль позвоночника. Он может только постанывать хрипло — так тихо, но так жалко, — отчаянно, потому что слишком хорошо; потому что он течёт, как псинка по весне; потому что он с Ён-джун-ом.              Бомгю теряется в темноте и ряби перед глазами, напрягая спину в оргазме, дрожит крупно и цепляет пальцами простыню, вытягивая из бортиков. Стонет жалобно, как-то совсем порнушно, пытаясь сбежать от оверстимуляции, и лепечет несвязные слова, распадаясь на составные.              Ёнджун улавливает каждый выдох Бомгю, замирание его дыхания и, наконец, стоны протяжные, перебегающие от гортанных к скулящим до предоргазменной дрожи в его собственном теле. И свободная ладонь с опорой на локоть тянется к уголку чужих горячо распахнутых губ, испускающих глубокие выдохи, средним пальцем проскальзывает меж них, чтобы протолкнуться глубже и надавить на корень языка изворотливого от изощрённой агонии.              — В-вот так… — Горячий полушёпот прилетает куда-то в изгиб шеи сзади, после чего Ёнджун вновь спускается пониже, осыпая напряжённые и выпирающие лопатки — надломанные крылья своего падшего ангела — мокрыми поцелуями с характерным причмоком на каждом. Слюна течёт, словно Ёнджуном овладело бешенство, тонкими нитями прозрачной паутинки переплетаясь, оставляя на гладкой коже мазки глиттера в полутьме.              Палец плавно движется во рту Бомгю, не позволяя продохнуть, на язык надавливает сильнее, глубже проскальзывает. Ладонь сминает его член у самого основания, надрачивает мучительно быстро, норовя выжать как можно больше. Больше всего: стонов, хрипов, кряхтения, мольб остановиться, затяжных перерывов в дыхательном ритме. А таз продолжает подмахивать плавно, но учащённо, вдалбливаясь плотью твёрдой меж выставленных ягодиц, лязг яиц Ёнджуна о которые заполняет комнату дополнительными блядскими звуками, помимо уже имеющихся.              Если бы вместо пальца была копия Ёнджуна, Бомгю бы сосал активнее, но он всё равно старательно облизывает его, сомкнув губы, отстраняется, чтобы взять в рот сразу два, и заглатывает до костяшек. Из горла льются рваные грудные стоны, больше похожие на плач. От напряжения, жара и кайфа по щекам к шее скатываются крохотные слезинки, сорвавшиеся из-под прикрытых век. По подбородку течёт собственная слюна, а под животом подушка насквозь пропитывается предэякулятом, прилипая к телу раздражающе.              Бомгю давится пальцами, когда оргазм накрывает резкой волной, заставляя замереть на долгие секунды. Он сжимается хрупкой куколкой, чтобы мгновением позже приглушённо заскулить от боли, что сменяет наслаждение, в ошмётки раздирая его тело вместе с душонкой.              Он приподнимает голову, выпуская пальцы изо рта, морщится жалобно, оглядываясь на Ёнджуна через плечо, дышит рвано.              — Ёнджун, стой… Пожалуйста… — Очередной глубокий, резкий толчок заставляет вскрикнуть, потому что разнеженная плоть трётся болезненно о чужую ладонь и грубую ткань наволочки. — Ёнджун, Ён… Ёнджун, хватит.              Бомгю пытается отползти, дрожа от смешанной с удовольствием боли, гнётся, ёрзает на постели, задыхаясь, и стонет протяжно, вымаливая пощады.              Ёнджун замедляет движение ладонью и замирает на месте, вслушиваясь в слова Бомгю, что тот выговаривает с трудом, едва шевеля губами среди стонов наслаждения и боли. Он ослабляет хватку на теле Бомгю, опираясь на ладонь с вымоченными в слюне пальцами, останавливается, проскользнув плотью внутрь по самое основание, что пульсирует в предоргазменной судороге, пока перед его глазами расплывается картина откровенного разврата и изящества.              Пальцы с плоти юноши скользят вниз, касаются почти невесомо в нежелании причинять боль; Ёнджун соображает с огромным трудом. Трава, наложенная поверх сулящего прежде желания ширануться чем-то потяжелее, вмазывает его, затрудняя способность соображать без торможения, поэтому он просто замирает, отпуская Бомгю с дрожью в собственном теле.              Просто боится перейти к насилию неосознанно. Перейти грань.              — Бом… гю… Бом-гю, что… Что случилось?.. — хрипловато и гнусаво, но с явным беспокойством в голосе спрашивает он, утыкаясь лбом во впадинку меж лопаток на чужой спине.              — Ничего… Всё нормально, просто… Я кончил, я больше не… не могу. — Юноша пытается отдышаться, упираясь ладонью в матрас, дрожит всем телом крупно и приподнимается на локтях, оборачиваясь на Ёнджуна. — Можешь продолжить, дай только… подвинуться… и член не трогай.              Бомгю подаётся назад, приподнимаясь над подушкой, чтобы скинуть её на пол, и гнётся в спине глубже, утыкаясь лбом в простыни.              — Давай, ты ещё не закончил. А мне хочется, чтобы ты это сделал, — несмотря на дрожащий голос, говорит он с нажимом уверенно, почти приказывая, бросает взгляд через плечо на Ёнджуна, мерцая чернотой, и улыбается обкуренно-затраханно. На лице поблёскивают дорожки слёз поверх румянца. — Покажи мне, как это красиво.              Ёнджун едва заметно улыбается, оглаживая влажными от смазки и слюны ладонями талию, ягодицы и бёдра Бомгю. Его на большее не хватает — сдерживаться долго не выходит.              Дрожь от желания оттрахать это вымученное тельце до предела только усиливается от сучьего, отъёбанного взгляда снизу. Бомгю смотрит на него с вызовом, поблёскивает, истекает, просит большего, пока в воздухе витает сладковатый аромат секса, перебивший терпкий шлейф марихуаны.              Ёнджун от удовольствия глаза закатывает: речи сладковатые нежат слух до безумия. По телу жар, оно отзывается. Кожа влажная, покрытая поволокой плотного кристаллического слоя испарины. Тонкое подобие свитера липнет к коже раздражающе, его бесформенный край болтается на уровне лобка, цепляясь за отросшие волоски, пока юноша бёдрами подаётся, вновь начиная медленное скольжение внутри, растягивая Бомгю движениями плоти со сменой направления угла толчков. Вожделение берёт верх над фрикцией, выходящей из-под контроля. Шлепки о ягодицы становятся всё учащённее снова.              — Тебе надо заклеивать рот… — лепечет Ёнджун обескураженно, откидывая голову назад и после клоня её к плечу от мучительной дрожи в коленях, на которые он опирается. Влажные простыни натирают нежную кожу, тараня до алых потёртостей, что только больше блядского удовольствия ему доставляет сейчас. Он не жалеет Бомгю, с придыханием из последних сил вдалбливаясь в хрупкое тело, прежде чем с дрожью замереть глубоко внутри, позволяя себе испустить все порочные соки в латексный купол с гнусавым полустоном на губах.              — С тобой сильно не понежишься, — кряхтит Бомгю, отползая от Ёнджуна, чтобы завалиться устало на спину, поправив футболку. — Сучка…              Голова падает на голый матрас, с которого простыня стянута стараниями самого же Бомгю. Под спиной и задницей чувствуются складки, вся нижняя часть тела липкая, живот в белых мазках спермы — всё как подобает их паре.              Паре…              Бомгю затягивается подом снова, выдыхая густое облако в потолок, смотрит на юношу довольно вмазанным взглядом и улыбается ехидно без причины.              — Ты всех своих шлюшек так ебёшь?              Ёнджун обессилено опадает на кровать рядом с парнем, стягивая перепачканный презерватив и перевязывая его, чтобы сбросить куда-то в противоположный угол комнаты. Кисти рук тянутся к распластанному телу, уже присосавшемуся к поду с раздражающим шипением, притягивая его ближе за талию. Взгляд скользит по живописному профилю, слепящему в полумраке плёнкой сияющего глиттера на щёчках.              — По звукам, что ты издавал… Сучка не я, далеко не я, — прыскает Ёнджун, носом зарываясь во влажные пряди Бомгю, слипшиеся на висках. Кончики пальцев пробегаются по чужому торсу, перепачканному смесью смазки и семени, размазывая повыше, обводят соски поочерёдно, прежде чем перепачкать и их, пока на лице расплывается гадкая самодовольная улыбка. Всё такая же обдолбанная. — И… Нет… Наверное, — честно отвечает он на поставленный вопрос.              Свой досуг в VIP-комнатах клуба он помнит смутно. Иногда пассивный донельзя из-за количества принятого и бессилия. Просто развалившаяся на бархатном диванчике жижа, позволяющая залезть на себя, сесть сверху во всех смыслах. Варианты развития событий слишком разнообразные, и помнит Ёнджун из них только треть. Марихуаной там никогда дело не ограничивается.              Бомгю молчит задумчиво, стервозно подняв брови в безмолвном возмущении, позволяет притянуть себя ближе и разворачивается к Ёнджуну лицом сам, закидывая ногу тому на талию и прижимаясь перепачканным животом к чужому.              — Всё равно ты сучка, — ворчит Бомгю недовольно, притираясь ближе, выпрашивая ласки языком тела. Ладошки скользят по торсу выше, задирая взмокший свитер, тянут его через голову, чтобы снять вовсе. Собственная футболка улетает следом.              Ему нужно поваляться голым, пообжиматься, облапаться.              Бомгю накидывает на них одеяло, льнёт плотно настолько, что плоть соприкасается. Ножка давит Ёнджуну на поясницу, вжимая в себя, пока ладони медленно изучающе гладят его тело и наслаждаются тем, что чувствуют.              — Хочу тебя, — шепчет он в губы парню, взглядом жадно рассматривает его так близко, внимает, запоминает. — Просто хочу тебя. Пиздец как. Хо-чу.              И глупо усмехается, хотя в глазах жуткая чернь, не предвещающая ничего хорошего.              — Хо-чу те-бя се-бе.                    Ёнджун расплывается в полуулыбке, когда Бомгю льнёт к нему. Тела горячо и скользко слипаются, вынуждая елозить и прогнуться, потому что соприкасаться хочется.              «Хо-чу те-бя се-бе».              Ладонь чужая плавит под собой кожу, только усиливая сияние испарины своей изворотливой лаской по чувствительным изгибам. Ёнджун льнёт к губам ближе, соединяя их с собственными на пару мгновений, чтобы собрать пылкий выдох, а затем кончиком носа ведёт вдоль щеки Бомгю, вдыхая его запах затяжно. Такой естественный, знакомый, сладковатый.              — Зачем… Зачем те-бе нужно это? — Вопрос слетает шуршащим полушёпотом непроизвольно. Ёнджун не понимает, бормочет ли Бомгю это в обдолбанном полубреду или действительно желает сближения, которое, вероятно, лишь нанесёт ему больше вреда, чем пользы.              Возможно, Ёнджун ошибся, дав им обоим желаемое. То, чего он сам хотел до дрожи. Чего хочет. Ради чего предпринял бы попытку…              — Глупый Бом-гю. — Он коротко чмокает его в уголок губ, слегка подаваясь назад, чтобы прилечь удобнее и вновь прижаться в разы плотнее прежнего, кончиками пальцев огибая контур ягодицы парня. — Но я бы хотел… Хотел…              «Глупый Бомгю».              Вспышка злости моментально прошибает тело, подпаляет траву в крови, и Бомгю заметно тускнеет в лице, смотря обречённо в пустоту.              «Дома будет Хюнин-и, скучно тебе не будет. Это для тебя лучший вариант. Спокойный».              — Может, ты определишься? — Взгляд поднимается, упираясь в лицо напротив с явным недовольством. — «Хотел бы, но тебя не подпущу». Я помню, на чём мы условились быть рядом. Но разве… Разве мы не перешли грань? Ты так не считаешь?              Когда он злится, всегда моментально трезвеет, приходит в себя, просыпается. Это самая сильная эмоция, которую может спровоцировать что угодно, лишая его контроля над собой.              — Я не знаю, как ты, я не знаю, что ты чувствуешь, но я… Я думаю, ты сам всё понимаешь. Разве я не максимально очевиден в своих намерениях? Если тебе это не нужно, зачем ты мне позволяешь?              Ёнджун прикрывает глаза, притягивая Бомгю ближе к себе. Он знает точно: юношу он отпускать не будет, даже если тот начнёт размашисто вносить изменения на его облицовке пощёчинами или кулаками. Он знает точно множество вещей.              — Я не говорил, что я не подпущу тебя. И да, мы… перешли грань. — Язык заплетается, но Ёнджун вновь прикладывает усилия для стыкования медленной и ясной речи. — Твои намерения более чем очевидны, Бомгю. И я уверен, что мои тоже… Но у меня есть причина для сомнения. Сомнения в себе. Именно потому, что мы перешли грань, меня ебёт это, Бом-гю. Я боюсь утянуть тебя на дно, если не смогу вылезти.              Взгляд упирается в противоположную стену за Бомгю.              — Мне будет достаточно того, что ты понимаешь, почему я задаюсь вопросом зачем тебе это. Я наркоман, милый, с трёхлетним стажем, который сидит на героине и метамфетамине. И ты действительно не понимаешь до конца, насколько дорог мне, насколько я не хочу тебя сломать, сам того не заметив. Я уже дважды скурил с тобой марихуану, дальше что? — Слова дрожащие льются одно за другим, кончик языка несколько раз оказывается прикушенным, зажатым меж зубов от невроза. — Я знаю, что ты отдельная личность. Знаю, что ты сам вправе решать, но это наркотики, Бомгю… Я не решал ничего, прежде чем сесть на иглу. А всё начиналось почти так же… Только причины разнятся… Но и врать я не хочу. Я хочу тебя, хочу быть с тобой. Ты единственный человек, который, вероятно, видит мир так же, как и я. Видит меня не так, как другие. Всё ещё видишь во мне человека.              — Ёнджун, я пытался повеситься на люстре. Не получилось, потому что она оторвалась и рухнула на пол. И я вместе с ней. У меня есть целый список способов, расписанный до мельчайших деталей. Место, время, что с собой взять, кому оставить вещи, кому написать. У меня даже есть предсмертная записка в заметках на телефоне. Периодически я вносил в неё корректировки раньше. У меня шрамы на теле, из-за которых я никогда не смогу жить нормально без косых взглядов от окружающих. Ты правда думаешь, что без тебя что-то изменится? Правда думаешь, что без тебя я не пойду на дно?              Бомгю до ужаса тепло сейчас. Такой интимный, нежный, близкий контакт тел сводит его с ума. Мысли роятся жутким гулом.              — Я понимаю, почему ты сомневаешься, понимаю, что твоя зависимость — не шутки, и не исчезнет так просто. Марихуана — мелочь. До того, как я переехал к вам, я планировал написать Чиён, чтобы купить у неё что-нибудь. Знаешь, о чём я мечтаю последние три года? Единственная вещь, помимо смерти? Сторчаться и умереть от передозировки. Это был самый желанный для меня способ покончить со всем из всех возможных, которые я смог придумать. Ёнджун… Не будь я здесь, всё было бы хуже.              Бомгю закидывает голову назад, чтобы заглянуть в чужие глаза с какой-то немой мольбой.              — Я невменяемый. Психически больной человек на всю свою оставшуюся жизнь. Смерть — вопрос времени, если не найдётся чего-то, что заставит меня остаться и бороться с отравляющей мозг дрянью. Теперь сложи два плюс два: я жив? Я сторчался? Ты заметил, что у меня не появляются новые порезы?              Ёнджун слушает, смыкает веки, тяжело выдыхая. Ладонь вдоль позвонков чужих проходится, зарываясь в волосы на затылке нежно. В словах Бомгю, в его взгляде томятся боль, отчаяние и мрак. Каждое слово звучит как безумие — устрашающе и обречённо.              — Заметил. — Голос звучит тише прежнего. Несмотря на то что Бомгю выливает из себя настолько личные и искренние вещи, от которых его, должно быть, даже сейчас выворачивает наизнанку, отделяя плоть от кости жизненными изощрениями, Ёнджуну всё же становится легче.              Отлегло?              Вряд ли. Потому что слышать и понимать, осознавать слишком невыносимо даже для него — такого, как ему самому кажется, очерствевшего, ничего не стоящего подобия человека. Сердце мало что может выдавать из чувств, захлёбываясь веществами самых разных происхождений.              Возможно, он просто рад тому, что они поговорили об этом.              Возможно, рад тому, что он рядом с Бомгю. Рад, что Бомгю легче. По крайней мере, вроде как точно. И рад тому, что может отдавать себя кому-то, кто в этом нуждается. Не как паскудную вещицу, а как живое, способное любить и оказывать заботу — может быть, криворуко, может быть, наивно. Но всё же хочется быть нужным и иметь того, кто нужен ему самому. А Бомгю подходит по всем параметрам. Ёнджун сомневается, что у него хоть когда-нибудь получится найти человека, который сможет понять его лучше, чем это хрупкое создание, что с водянисто-блестящими глазками смотрит на него, будто моля о спасении. И Ёнджун нашёл бы в себе силы ради него.              Определённо нашёл бы.              Лёгкое соприкосновение губ, скользкий поцелуй, толчок кончика языка меж них на короткое мгновение, и Ёнджун вжимает в себя Бомгю под жжение в уголках глаз от накативших слёз.              — Завтра у меня последний выходной с тобой, а потом сучья работа, — бормочет Бомгю, сжатый чужим тельцем. Он обнимает крепко в ответ, ёрзая ногой на Ёнджуне, и пальцами задумчиво водит по рёбрам. — Тебе когда в клуб?              Со словом «клуб» тут же возникает прямая ассоциация — «Хюнин». Тревожное ожидание. Несмотря на все его поступки, слова и прочее, видеть его трупом не хочется. Всё ещё слишком юн, чтобы умереть.              У него ещё есть шансы что-то изменить. Повезёт — выберется. Если суждено.              — Пойду в тот же день, что и ты, — едва слышно лепечет Ёнджун монотонно, зарываясь носом в чужие волосы. Заметная дрожь пробирает позвонки, отзываясь ломотой во всём теле. Эффект марихуаны постепенно отходит на второй и третий планы, позволяя состоянию начать медленно, но верно скатываться на дно.              — Позже… Позже мне нужно будет… — Ёнджун многозначительный взгляд в полумраке бросает на юношу, полагая, что по нему и так всё предельно ясно.              Либо мучительные дни, либо д-о-з-а.              Если она есть вообще.              Ёнджун нервно сглатывает и приподнимается. Пыльца паники оседает где-то в глотке плотным комом.              — Я не уверен, что у меня… что-то есть. Должен быть… Должен быть…              Тело, дёрнувшееся так внезапно, заставляет Бомгю напрячься. Он сам пребывает в плывущем раю и рое, что глушит его сознание и нейронные импульсы, но побледневшее от страха лицо вызывает страх и беспокойство.              — Давай схожу к Каину? Или тебе нужно отрабатывать их? — Бомгю обеспокоенно осматривает Ёнджуна, пытаясь считать мысли с лица. — Купить, может? Или кто поделится?              Бомгю ворочается по постели, садясь на сложенные ноги, ладонями упирается в матрас и заглядывает в чужое лицо.              — Есть смысл искать по хате? Или ничего точно нет?              — Я… Думаю, что есть… Мет в карманах точно должен был… б-быть, — сквозь тяжёлое дыхание выталкивает слово за словом Ёнджун. Преждевременный страх остаться без ничего в момент сущей адской нужды.              Которая наступит в любой момент.              Одна мысль, одно упоминание, и тяга множественными золотистыми иглами огибает извилины мозга, вея бесконтрольным тремором по всему телу. Ёнджун усаживается на кровати, ладонями потирая лицо и зачёсывая прилипшие к коже лба пряди назад. Он смаргивает замыленность перед глазами и нервно прикусывает нижнюю губу.              Нужно прийти в себя. Вернуться в чёртову реальность. Не позволять ей рассеиваться в дисперсию. Просто прийти в себя. Не думать. Акцентировать внимание на этом вновь — сломаться, пасть на колени, как минимум преждевременно.              — Всё… Всё в порядке, я… Нужно просто успокоиться, я чувствую… себя хорошо, просто немного… — Ёнджун нервно кончиками пальцев зарывается в смятые тонкие пряди, сжимая их у самых корней. — Просто немного успокоиться. Нужно. Да…              Всё явно не в порядке, но Бомгю не знает, что делать, — лишь ждёт, когда ему скажут или покажут. Попросят.              Он беспрерывно и внимательно наблюдает за Ёнджуном, следит, чтобы точно поймать момент, когда всё станет плохо, когда пора будет набирать злополучные три циферки, которые тот так сторонится. Под травой и после секса он не может думать пространно и масштабно, а в голове и теле саморегуляция происходит на максимально примитивных уровнях и установках.              — Ты только скажи, если что-то не так, если нужна моя помощь, ладно? Скажи.              Ёнджун едва заметно кивает, стараясь выровнять дыхание и успокоить взмывший вверх пульс, что волнами проходит по всему телу. Кажется, его ритм можно уловить глазом со стороны; сам юноша содрогается в унисон ему едва заметно.              — Я схожу в гостиную, нужно посмотреть… — проговаривает он в ускоренном темпе, едва шевеля губами, ещё немеющими после поцелуев и трения о кожу. Марихуана до сих пор ощущается и в теле, и в просторах комнаты, притаившись своим терпким древесно-землистым ароматом по её углам. Ёнджун поднимается с постели, предварительно погладив Бомгю по плечу в немом посыле оставаться. Физическое состояние пока в норме, а его пытается отыметь в зад психическая сторона золотой нарко-медальки с циферкой «один», которая на шее Ёнджуна висит заслуженно; и стоит ему расслабиться, как та будто бы прибавляет тонну в весе, заставляя измотанное тельце нагибаться и раком вставать из-за неё. Ради неё.              Перед кем угодно.              Босые ноги шлёпают по полу, изначально направляясь к дивану, где ладони шарят по нему, пальцами проталкиваясь меж рваных подушек, щелей, разошедшихся швов в поисках несчастных пакетиков дури. Героина точно больше нет. А метамфетамин Ёнджуну достать проще, он был более распространён среди его клиентов. Активность — социальная и сексуальная.              К его счастью, один из пакетиков находится под диваном, второй — в узком пространстве меж сиденьем и спинкой. Дозы, к которым он привык, несмотря на медленное, но верное развитие смертоносной толерантности.              Скатившаяся на пол трубочка с индивидуальным дизайном оказывается в руке владельца, крепко сжатая меж пальцев. Ёнджун выдыхает с явным облегчением, заламывая брови, и возвращается в комнату Бомгю, прикрывая за собой дверь.              — Всё в порядке, есть…              Бомгю смотрит вслед с сожалением и надеждой, что что-нибудь найдётся, и камень с души падает, когда парень возвращается с находками. Он провожает взглядом силуэт, отползает к замаранным подушкам, наплевав на грязь, откидывается спиной и поджимает колени к груди.              Это страшно — как быстро рушится каждый их светлый, чистый, единый микромирок: «вечер трав», секс, разговоры. Каждый раз магия эфемерной феи-крёстной с треском и грохотом рушится в момент, оставляя изувеченные ошмётки их близости.              Бомгю наблюдает за рассыпающимися в линию кристалликами; за тонкой трубочкой в чужих трясущихся руках; за исхудавшим, кажется, ещё сильнее лицом; за чёрными прядками, спадающими на лицо. Смотрит на призрачные следы синяков, ран; на темнеющие паутины сосудов; на тлеющие линии жжёных химией вен.              Смотрит и думает лишь об одном:              «Я наркоман, милый, с трёхлетним стажем, который сидит на героине и метамфетамине».              Полосует по живому. Он очень хочет верить, что им будет легче, если они рядом. Но Ёнджун всё ещё привязан к неподъёмному якорю, а Бомгю всё ещё хранит предсмертную записку в заметках и пачку лезвий на всякий. Бомгю всё ещё мечтает о смерти, даже если невероятно её боится, даже если на самом деле он не хочет умирать.              Он просто не хочет жить.              — Ёнджун, ты мне нравишься.              Оглушительный выстрел самому себе прямо в висок русской рулеткой. Бомгю страшно, сильно отчаянно, и он ещё не знает, была ли в барабане пуля на очереди именно сейчас. Но он хотел это сказать, пока сахарная пыль не проникла в чужую кровь, потому что желал, чтобы Ёнджун это запомнил.