Золушка

      Бомгю лишь молча кивает, делая глубокие вдохи и медленные выдохи, судорожно утирает слёзы трясущейся рукой. Контролирует наступающую истерику, цепляется за ускользающее равновесие и оборачивается на Каина, не зная, что сказать. Смотрит на миловидное лицо, растерянные глаза и напряжённое тело. Бомгю натягивает дрожащую кривую улыбку и сглатывает острый ком в горле.              — Привет, ты Каин, да? Я Бомгю. — Он протягивает кисть, скованную тремором, в приветствии. — Рад познакомиться. Извини, что я, наверное, тебя отвлекаю. Могу чем-нибудь… помочь. Если нужно. Я просто… сам тоже работал в общепите официантом, так что, если нужно что-то натереть, там бокалы, например, или что-то такое — без проблем.              Неловкая, разбитая усмешка крошится Бомгю на колени, а он смеётся, перестав вытирать с лица влагу, окропляющую кожу в холодном свете бара, словно иней. Отводит взгляд в пол, скрывая уродливо спазмированные губы, и вновь поднимает голову, улыбаясь через силу.              Смена слишком лёгкая, чтобы Каин устал. Сложнее было занять себя хоть чем-то, что было бы полезно и интересно. Он пробовал крутить джойнты, например, но накопленная травка закончилась быстрее, чем прошёл час. Большую часть дневной смены Каин сидит в соцсетях и изредко принимает заказы от вмазанных клиентов. Днём к бару почти никто не подходит — только отчаянные, нуждающиеся в похмелье, если в крови лишь алкоголь. И силы.              Ошарашивает Каина Ёнджун, подлетевший с незнакомым парнишкой и пронизанный хаосом, в каком сам бармен своего коллегу никогда не видел, кажется. Просьба о безопасности юноши, сидящего с зарёванным лицом. Взволнованный Ёнджун, улетевший куда-то в сторону управляющего, откуда они прежде пришли. Полнейшее недоумение. Каин протягивает ладонь в ответ, мягко сжимая дрожащую руку. Парень, кажется, его же возраста, если не младше.              — Каин, но ты можешь называть меня Гихи, Бомгю. — Он мягко улыбается юноше в попытке успокоить. — Не переживай, работы нет, крутил джойнты половину дня по три-четыре штучки в час. Так что всё хорошо.              Каин усаживается на стул рядом с Бомгю, заглядывая в его глаза.              — Ты друг Ёнджуна? С тобой всё хорошо?              — Да, да, конечно. Мы… что-то вроде друзей… Наверное, передрузей. Сложно, ха-ха-ха… Со мной всё в полном порядке, я просто за компанию здесь.              Произносить это вслух впервые для Бомгю до жути странно и неестественно. Признать и определить статус их взаимоотношений. Они даже не назывались друзьями толком ни разу. Только перед Чиён формально, но и та сразу всё поняла.              — Я бы попробовал их покрутить тоже. Когда я работал, мне поручали крутить салфетки, потому что я делал это лучше всего, — снова отшучивается Бомгю, кивая своим же словам. Смотрит на Каина, концентрируясь на диалоге и пытаясь быть приятным и дружелюбным перед тем, кому Ёнджун, кажется, доверяет сильно. Единственному, наверное, из его окружения, помимо Бомгю.              — Сможешь поделиться тем, что случилось, или не стоит?              Вопрос про ситуацию ложится клинком, остриё которого направлено в живот Бомгю.              — Я… Раз… Раз Ёнджун тебе доверил меня, то, наверное… Наверное, тебе можно это рассказать. Да и мы здесь опосредованно замешаны. — Бомгю кусает губу, отводя взгляд на расставленные на стойке роксы и хайблы. — Кое-кто подставил мою… нашу подругу. И нам нужны записи с камер из випки. И… ну, наверное, ты можешь сам догадаться, чем… чем потребовали за это заплатить…              Каин мягко улыбается, облокотившись на стойку и подперев голову рукой, пока слушает Бомгю. Он кажется Каину приятным, хотя иного от Ёнджуна он бы и не ожидал. «Бы», потому что друзей никогда не было. Но, судя по всему, сейчас что-то изменилось. Во взгляде самого Ёнджуна изменилось.              Однако улыбка плавно сползает с его лица, которым овладевает сочувствие и беспокойство. Бомгю говорит об этом с дрожью в голосе. Каждое его движение и попытка отвлечься сопровождаются тем же.              Они точно не просто знакомые. Возможно, не просто друзья и передрузья. Но Каин в момент сочувствия ощущает странное облегчение за коллегу.              — Ох… — Каин аккуратно ловит ладонь юноши в свою, сжимая и укладывая на поверхность столешницы. — Бомгю… Мне жаль, что так… Вернее, мои сожаления и сочувствие здесь помогут вряд ли, но всё же… Авраам тот ещё мудак, и мы с Авелем, то есть Ёнджуном, стараемся не пересекаться с ним обычно. Противный тип. Но… Он справится. Это звучит ужасно, омерзительно, отвратительно. Но Авель принял это решение не просто так. Как я понял, он был трезв, и… — голос Гихи звучит тихо, монотонно, — сделал осознанный выбор пойти к нему. У него есть веские причины для этого. Ёнджун не любит свою работу искренне. Лишь пытается получить то, от чего здесь существует только название. «Рай». Подделка… Любовь в сексе, забота в нежных диалогах, покой в наркотиках, преданность в постоянниках и даже спасение. Даже чёртово спасение в Библии. — Гихи кивает в сторону зала, дизайн которого оформлен в библейской тематике. Росписи на стенах, надписи. — Хотя Авель вроде атеист, что неудивительно. С учётом его прошлого…              Грехопадение в стенах, да и только. Где бог, если позволяет всё это?              — Может быть, хочешь выпить? Алкоголь или сок? Вода? — Каин заботливо гладит Бомгю по волосам, заправляя их за ухо. — Ёнджун бы точно хотел, чтобы ты немного успокоился. Нам стоит постараться отвлечь тебя.              — Всё хорошо. Спасибо. — Бомгю кивает благодарно, поглаживая большим пальцем в ответ чужую ладонь, позволяет к себе прикоснуться без раздумий. — О, хочу апельсиновый сок… Сто лет его не пил. Я бы и что-то из алкоголя глотнул, но мне нельзя, я на таблетках. Хотя… Обкуриться и накидаться ЛСД это мне не помешало.              Бомгю смеётся свободнее, растирая по лицу подсохшие дорожки слёз, промаргивается и шмыгает носом. Смотрит чистым, обезоруженным, прозрачным взглядом, уязвимо открываясь перед тем, кого знает пять минут.              — Я знаю, что это его решение и другого выхода не было. Просто… Я не могу смотреть на то, как всем миром он воспринимается в качестве валюты. Это…              «Бесчеловечно».              — Я знаю по себе, каково это — пытаться изжить себя со свету, ожидая своего часа. Я делал так же. Я… всё ещё жду… когда всё закончится. Решил просто отложить на время, когда… Когда надо будет — всегда смогу. А сейчас есть причина побыть ещё немного. — Бомгю страшно, боязно, неловко говорить об этом вслух. Давать слово. — Да… Наверное, как-то так.              Бомгю наблюдает за юношей, пока тот ловко подхватывает коллинз, наливая почти до края напиток, и протягивает ему. Конденсат мочит подушечки пальцев, стекает каплями к донышку и срывается вниз, когда Бомгю делает глоток.              — Он всё меня «Золушкой» кличет. По имени, если прикинуть, наверное, назвал за всё время по пальцам одной руки пересчитать. Золушка, Золушка, Золушка, — смеётся он бархатно, как всегда расслабленно, хотя грудину рвёт адски, полосует наживую. — С первого дня, как я свою комнату драил. Всё стебался надо мной, а теперь зудит в уши.              — Его любимая сказка в детстве, наверное, была, — тихо посмеивается Каин, сам беспокойно посматривая в сторону кабинета управляющего, где скрылся Ёнджун. — И любимая его героиня, если он так за неё зацепился.              Боль во взгляде Бомгю поверх лёгкой расслабленности видна Каину невооружённым глазом. Бомгю будто драли изнутри, и невероятный тремор, елозящие тона голоса, которые, вероятно, сам он не замечает, тому подтверждение. Каин тяжело вздыхает, опуская взгляд.              — Но это весьма забавно. На самом деле, я не ожидал узнать о нём что-то подобное, хотя обдолбанный он тот ещё… Я не принимаю ничего. Наркотой занимаюсь чисто в качестве «хобби», чтобы покупать себе всё чего хочу, да… — Он слегка склоняет голову вбок, неловко косясь на Бомгю. — Но суть не в этом. Просто… На трезвую голову тяжело смотреть на всё это. И Авель… Его бы отсюда вывести. Адам, наш главный, может как отпустить, так и залупиться. Всё же ценная разменная монета… Хён хорош. И я это тоже признаю, честно. Но я отталкивал! — Он поднимает руки и тихо посмеивается. — Это было ещё в начале нашей совместной работы, и Авель только начал юзать какую-то дрянь. У нас ничего не вышло, потому что я убежал, сказав, что стойка пустует, надо обслужить клиентов. Он отпустил, поверил, а клуб у нас в этот день был закрыт, кстати.              — Да ты не переживай так, я всё понимаю… Мне неважно, с кем, как и сколько он занимается сексом. Да и я сам узнал, что… он хорош. — Бомгю недвусмысленно усмехается, поднимая брови. — Мне это неважно, это его выбор. Всё упирается лишь в то, что этот секс не из-за естественного желания и чувств, а ради спасения в виде веществ и заглушённой боли. Секс в ценностной форме. В качестве платы. Он этого не заслуживает. Но с закрытым клубом, конечно, очень смешно.              Он искренне хохочет, едва не пролив сок, который решает поставить на стойку. Ладони нервно проходятся по складкам джинсов на бёдрах.              — Я бы сам хотел его из этого вытащить. Но с зависимостью, с болезнями психического характера работать нужно иным способом. Я знаю, как это сделать. Но только если он сам этого хочет. Иначе я бессилен. Я очень хорошо знаю, что такое зависимость… — Бомгю сглатывает, нерешительно стискивая в пальцах грубую ткань штанины, чтобы мгновением позже молча задрать и показать тёмные шрамы на голени, чувствуя пробегающие по коже мурашки ужаса и стыда. — Я знаю, как она соблазнительна и въедлива. И я знаю, каково это — когда твоё сознание, разум тебе не принадлежат. Пока что всё, что я могу сделать, — это показать ему, что он человек. Личность. Что его тело — не вещь. И он сам не шлюха, коей его даже некогда близкий человек бесстыдно кличет. Как раз тот, который и подставил подругу и… нас всех.              — Хюнин, наверное? Маленький ублюдок. — Каин закатывает глаза и взгляд ведёт за спину Бомгю, застывая на мгновение. — Вернулся…              По коридору из-за угла выходит Ёнджун мрачной, расплывающейся в контурах тенью. Походка шаткая от принятых веществ; что принял сам не знает, но в голову дало хорошо. Судорожные болезненные спазмы по всему телу, пронзающие собой и костные ткани. Каждый новый шаг словно по осколкам стекла. Такое привычное ощущение, но ранее это чувствовалось лишь ментально. А сейчас…              Каин приоткрывает дверцу барной стойки и пропускает Ёнджуна, что двигается, кажется, на автопилоте, тут же усаживаясь на первый попавшийся стул — на место, где прежде сидел Каин напротив Бомгю. И взгляд вмазано тусклый, потухший устремляется на знакомое обеспокоенное личико, отчего сознание пошатывается ударом чувства вины.              — З-Золушка… — Дрожащие ладони тянутся к чужим, не менее трясущимся, переплетаясь пальцами. — Я достал… Но… Ус-устал. Дом… д-домой п-пойдём, пло-хо.              Тошнота подкатывает к горлу, а оглушающие биты, вибрацией отдающие по полу, лишь подстёгивают желание вывернуть желудок наружу. Кожа бледнее прежнего, почти с синеватым оттенком — контраст со свежими пёстрыми следами на шее и под нижней челюстью.              Если бы Бомгю сейчас на час остался в вакууме пустоты, он бы бился в истерике. Орал истошно, катался по полу и скулил, пытаясь разодрать и вскрыть затянувшиеся шрамы. Но сейчас он нужнее здесь. Больно смотреть, больно, ужасно больно. Хочется выблевать внутренности, но он собирается с остатками сил, тянет за руки Ёнджуна к себе и обнимает за талию, придерживая.              — Спасибо, Каин. Ты очень классный, я рад с тобой познакомиться. Хорошей смены. — А в глазах битый хрусталь, на губах кривая улыбка, выложенная дрожащими губами. — Пока.              И Бомгю уводит Ёнджуна на улицу, вытаскивая мобильный для вызова такси. Десять минут ожидания — десять минут на то, чтобы что-нибудь сделать с Ёнджуном.              Обнять. Просто обнять. Промокнуть под ливнем. Он обнимает Ёнджуна за шею, прижимает к себе, глотая всхлипы, шарит ладонями отчаянно по затылку, волосам, плечам, втягивает носом отвратительную вонь чужого парфюма и пота, тоже чужого явно. Целует в щёку, шепчет истерично: «Сейчас будем дома, ты отдохнёшь, я буду рядом. Теперь всё хорошо. Мы сделали всё, что нужно было». Голос надломленный, успокаивающий, но тело дрожит, а лицо, обожжённое солью, заливается вновь слезами.              Минуты текут слишком быстро, дождь пробирает холодом до костей, а шелест подъехавшей заказанной машины сливается с общим шумом, и только уведомление мобильного заставляет обернуться на автомобиль и потянуть Ёнджуна к нему, усаживаясь с ним в салон на заднее сиденье.              Каин, оставшийся в «Раю», в смрадной дыре, в которой смог чудом обжиться и выжить, лишь разбито смотрит им вслед, ощущая ком в собственном горле и прокручивая мысль о том, что скучная смена гораздо поприятнее таких происшествий.              Ёнджун плетётся за Бомгю, приобнимая его за талию, пытаясь удержаться и не завалить одновременно. «Что-то неизвестное» в крови не сокрушает сознание, не затормаживает — оставляет его за толстым пуленепробиваемым стеклом, где разум задыхается парами мучения. Газовая камера. Ёнджун видит, чувствует, но может выдавать реакции с трудом. Иной раз они не доходят по нейронным связям от мозга. Боль не выходит наружу. Копится, теплится внутри. Наркотик — антагонист эйфории.              И Ёнджун никогда не испытывал такого эффекта.              Рыдания Бомгю рвут на куски изнутри, пока лицо искажается лишь содрогающейся полуулыбкой на лице и шёпотом: «Д-домой… Золушка…» В салоне он вновь льнёт к Бомгю, жмётся, ловит его ладони своими, не сразу попадая в цель. Приникает в попытке убедиться, что всё в порядке и Бомгю никуда не денется.              Дом появляется на горизонте спустя пару минут. Ехать было недалеко. Совсем.              — Пойдём, детка, — слабо хрипит Бомгю, прощаясь вежливо с водителем и вытаскивая чужое разбитое тело наружу. — Мы дома.              И лишь у порога квартиры сознание Ёнджуна по крупицам скапливается в черепной чаше, позволяет ему выдохнуть спокойнее, чем прежде. Всё же рядом Бомгю. А тут постель. Лестница становится препятствием, но Бомгю тратит последние силы, упорно поднимая Ёнджуна со всей осторожностью, на которую способен. Бережно затаскивает в квартиру, помогает разуться, падая коленями на пол. Ёнджун наблюдает за тем, как Бомгю развязывает шнурки на его кедах, и тихо выдыхает что-то неразборчивое в благодарность, прежде чем тот дотащит его до постели и уложит осторожно на прохладные простыни. Из груди вырывается блаженный выдох, и веки смыкаются с закатом глаз. Теперь на первый план выходит дискомфорт по всему телу, который ранее притуплялся болью и судорогами — грязью. Он ощущает себя невероятно грязным.              Побочный эффект? Просто эффект?              Но Бомгю, заведённый горем и адреналином, боковым зрением, замыленным слезами, замечает тонкую окантовку света за закрытой дверью в комнату Хюнина. Тело пробирает ледяная волна, а в ушах раздаётся грохот колокольного звона. Будто предсмертный.              Он тихо, едва слышно стучит в дверь собственной коморки, после щелчка влетает со скрипом половиц и судорожно вновь закрывается на замок.              — Всё, родной. Ложись, — шепчет Бомгю, проводя Ёнджуна под ошарашенный взгляд Чиён к кровати и бережно на неё укладывая. — Достали записи с камер. Отправишь заказчику.              Он обращается к Чиён, но садится рядом с Ёнджуном, рвано глотая воздух, пальцами поглаживая бледное лицо. Страшно смотреть, страшно касаться: вдруг рассыплется?       Касания Бомгю Ёнджуном идентифицируются сразу — успокаивают. Безопасно. Спокойно. Напряжение спадает постепенно, сменяясь слабостью, сознание медленно проясняется, а зацикленность на дискомфорте улетучивается хотя бы на время, позволяя выдохнуть.              Чиён, смотря на всё это, заливается слезами в аккомпанемент Бомгю. Так же молча глотая каждый звук, прижимает кисть к губам с нажимом и смотрит на изувеченное тело, очевидно ставшее способом ей помочь.              Не такой ценой она хотела помощи.              И фигурка поднимается со стула медленно, осторожно, шагает к кровати, падает на колени рядом с Бомгю и пальцами проходится по синим отметинам на шее, трогает обескураженно и всхлипывает, срываясь на скулёж.              — Лучше бы они просто меня избили, — слышится дрожаще, до ужаса сломлено. — Лучше бы сбросили в канаву…              Она стукается лбом о его руку, срывается на сиплые рыдания и пальцами вцепляется в измятую наволочку. По дрожащим плечам скатываются шёлковые прядки, рассыпаясь будто бы так же печально, траурно.              Бомгю переползает через Ёнджуна, ложится рядом и обнимает всем телом, прижимая его голову к своей груди. Гладит по волосам, лицу; смотрит, чувствуя, как внутри что-то снова рушится с грохотом и пересобирается. Всё внутри перестраивается вновь и вновь, раз за разом возводя новые руины с новой облицовкой, смыслом, целями, желаниями.              Чувствами.              — Всё хорошо, всё закончилось… Мы дома, — бормочет Бомгю шёпотом куда-то в макушку Ёнджуну, сжимая челюсти, чтобы не завыть истошно.              Ёнджун размыкает веки, устремляя взгляд в потолок. Противная, саднящая в глотке тошнота постепенно, к его счастью, отступает, хоть и фонит где-то там неприятно, досаждая. Ресницы трепещут, пока радужка меж них перебегает с места на место медленно, безучастно. Сил нет.              Нет сил.              Два разбитых тельца, над ним склонившиеся. Эмоционально — словно два отражения друг друга. И речи Чиён такие душераздирающие, и жмущийся к нему Бомгю — нежный, заботливый, ощущаемый как…              Дом.              И он здесь. Здесь. Рядом.              Сон, от которого страшно проснуться. Пробуждение проявится так же, как и после кошмара — холодным потом, страхом, болью. Но не от ужасающих картин из сновидений, а от осознания пустой и одинокой реальности. Его реальности, где только он и пустая комната. Где он болтает сам с собой, когда ему скучно, чтобы заполнить тишину. Где он сидит в постели, приходя с работы, и…              Ничего не происходит. И нет того «чуда», что изменит его жизнь в один день.              «Всё хорошо, всё закончилось… Мы дома».              — Дома, — приглушённо повторяет Ёнджун.              «Если я сплю — не будите. Если я умираю — не спасайте. Если я уже мёртв — упокойте. Не вытаскивайте меня отсюда».              Бомгю оставляет мягкий поцелуй на его лбу, приглаживая волосы, стараясь не замечать ничего — концентрироваться на том, что тот жив и дома. Пока жив как минимум. Свободной рукой он тянется к Чиён, поглаживая макушку успокаивающе.              — Может, вызвать скорую? Отвезти в больницу? Машина всё ещё у нас, я попросила оставить нам до вечера. — Девушка поднимает зарёванный взгляд, утирая влагу под носом, смотрит поражённо. — Вдруг ему станет плохо во сне?              Бомгю об этом думает тоже. Он знает, что Ёнджуну нужно поспать, что он истощён. Голодный, убитый веществами в хлам, обезвоженный однозначно. Не ел, не пил, не спал нормально. Плохо, ему очень плохо.              — Не надо… Не надо скорой… — прерывисто шепчет Ёнджун, хмуря брови от неприятных ощущений внутри. — Мне… легче. Нужно… Нужно просто немного от-дохнуть.              Он коротко облизывает губы пересохшие; в глотке так же сухо и дышать оттого неприятно, болезненно. Кажется, будто внутри труха вместо органов, что обычно пропитаны естественней слизью, секрецией. И только, как и ранее, касания Бомгю и его дыхание тёплое отвлекают. Так близко, что согревают ледяную кожу.              Бомгю склоняется к чужому бледному лицу, несколько секунд смотрит, переживая мясорубку внутри, поджимает губы, сдерживая всхлип, и вновь пальцами обводит его контур.              — Где записи? Флешка, телефон? — Слова льются хрупким шёпотом, боясь дыхнуть неверно лишний раз.              — Телефон. В кар-кармане, два-шесть-один-один, — проговаривает Ёнджун, не открывая глаз. — И… Самый последний скаченный видеофайл в галерее.              Он тянет ладонь к своему карману. Пальцы не слушаются, и попытка вытащить мобильный из плотной грубой джинсы оканчивается провалом.              — Бомгю… Возьми…              Бомгю послушно берёт мобильный, вводит циферки и открывает галерею, из чувства уважения избегая глазами остальное содержание. Передаёт телефон Чиён и возвращает всё своё внимание на Ёнджуна.              — Хорошо-хорошо, без скорой, — лелейно шепчет он, жмёт к груди, словно мать прячет ребёнка. Ему внутри нечто ломает все кости, дробит в пыль, но придётся держаться, пока он единственный, на кого могут положиться оба.              Чиён судорожно, не попадая по экрану, вводит свой номер в контакты Ёнджуна с подписью «чиён-и дебилка», смеётся разбито и перекидывает нужный файл. Пишет одновременно в чат себе же от имени Ёнджуна: «Спасибо большое. Я обязана тебя жизнью. Прости меня». Блокирует экран, снова льнёт к постели и дрожащей рукой берёт ослабшую Ёнджуна, сжимает, гладит, смотря на них двоих.              — Хорошо смотритесь вместе, — хрипит она, боясь нарушить столь хрупкий покой; страшится, что Ёнджун фарфоровой куколкой разлетится на части. — Счастливые такие.              Снова треск в грудине. Но Бомгю слабо улыбается, потому что тлеет и греет это же нечто теплом внутри.       

***

      Хюнин вернулся домой ещё к трём дня, отработав очередную смену. Усталость почти не ощущается, отделение не было загружено в последние дни. Радует и факт успешной сделки, ведь слот с партии ампул кокаина, что передавал Чиён, он прикарманил себе. По канону, главностоящие члены медицинских организаций часто являются или же имеют какую-то связь чисто по касательной с криминалом и наркоторговлей. Конечно, бывали и «чистокровные», но, как правило, такие долго на своём месте не держатся.              И Хюнин был доверенным лицом одного из таких людей, совестью особой не отличавшимся, но любящим бабло. Рецепты, подписи, передача препаратов. Нелегальный вывод из организации тех веществ, что предполагали за собой строгую учётность.              Чиён была дорога ему, как друг, но выгода и также вдруг по счастливому стечению обстоятельств появившийся на пути заказчик уже лично у него самого, которому и требовался кокаин, ослепили. Ослепили, и он это признаёт. Хюнину жаль, что так вышло.              И, возможно, проблема в нём именно такая — он просто отговаривается тем, что ему жаль. А затем повторяет ту же историю. Или становится подстрекателем для новой, ещё более жестокой и опасной.              Вот только здесь на кону была, может быть, жизнь. Жизнь Чиён. Потому что Хюнин знал: у него есть пара путей обойти ситуацию — главврач и Ёнджун-хён. Люби-и-имый Ёнджун-хён.              А теперь охуенная сумма с несколькими нулями уже на счёте. Встреча назначена через пару часов. У него есть достаточно времени, чтобы всё распланировать и обезопасить себя.              Хюнин проходит в комнату, захлопывая дверь. Хёна в гостиной не оказывается, а значит, он отсутствует. Бомгю… А что Бомгю? Может, дома, может, нет. Хюнина интересует сейчас другое — свои собственные дела. А потому шкафчик перед ним распахивается.              Взгляд скользит по полкам, останавливаясь на нужной.              Замирает.              «Г-д-е?»              «Т-в-о-ю м-а-т-ь. Г-д-е?»              Губы поджимаются, лицо сковывает гримаса ужаса и крайней степени гнева. Взор мечется по полкам вновь и вновь панически, пока Хюнин не оборачивается, чтобы осмотреть комнату. Он бегает по ней из угла в угол в попытке найти несчастный коробок. Вещи разлетаются по полу поверх цветастого ковра.              Он перерыл всё. Н-и-ч-е-г-о н-е-т.              Шаги тяжёлые, но быстрые движутся к выходу из комнаты, пальцы хватаются за дверную ручку и одёргивают на себя с силой, распахивая дверь так, что та бьётся о стену до шелеста обвалившейся штукатурки.              Комната Бомгю. Терпеливый стук. Тишина. Ладонь сжимается в кулак до побледнения и нарушения оттока крови. Стучит ещё раз. Ещё. Тишина. Ручка не поддаётся. Закрыто.              И здесь делать нечего — только вернуться в комнату и ждать. Ждать.              И по возвращении в комнату, спустя мучительный час нервных расхаживаний по ней, Хюнин слышит шорохи в прихожей. Слышит неразборчивый диалог двоих — Ёнджуна и Бомгю, что где-то шатались вместе.              Хюнин закатывает глаза. Он слишком заведён, чтобы не раздражаться даже с этого. Квартира была закрыта на ключ. На ключ. Кокаин не мог пропасть в никуда. Окна закрыты.              Он снова покидает своё убежище, направляется к чужому, стучит.              — Бомгю-хён? Эй… Бомгю-хён.              Сердце Бомгю пропускает не удар, а несколько за мгновение. Тело цепенеет на секунду, прежде чем он дёргает Чиён за руку бесшумно и жестом показывает лезть под кровать. И та очень быстро всё схватывает, проползает по полу лишь с едва слышным шорохом, пока Бомгю подлетает с постели и тратит секунды до двери на то, чтобы сдержать свою панику. Щёлкает замком аккуратно и медленно приоткрывает дверь, словно боится разбудить Ёнджуна, смотрит вопросительно и непринуждённо опирается на косяк.              — Привет, Хюнин. Как смена прошла? — слышится ровно, сдержанно, хотя зрачки расширены адреналином. Рука, держащая дверную ручку с обратной стороны, дрожит крупно, пока вторая заведена за спину.              Он не знает, видно ли то, что за ним. Чиён прибралась предусмотрительно, подобрала свои вещи и скинула в шкаф, зная, что Хюнин будет здесь, а её в этой квартире быть не должно. Поэтому Бомгю молится, чтобы тот не стал рыскать по его комнате. Хотя…              Им всем вполне очевидно: ампулы всё ещё в квартире. Если нет — они были отсюда вывезены их руками. Бомгю знает, что Хюнин знает: это они. Хюнин знает, что Бомгю знает: он пришёл за ними.              За ампулами. И за ними.              Дверь открывается, и в проёме показывается знакомое лицо Бомгю. Мягкие черты, искажённые нервозностью. Учащённое дыхание и мерцающий в зрачках расширенных страх. Страх загнанного в угол?              Хюнин не различает. Но что-то в поведении Бомгю говорит ему о том, что он не ошибается. Да и как тут ошибёшься?              — Хён… — Хюнин опирается ладонью о дверной косяк. — Давно не виделись. Могу я войти?              Тон голоса понижается маниакально. Хюнин склоняет голову вбок, с интересом заглядывая в глаза своего хёна, высматривает реакцию на свой вопрос. Такой ненавязчивый, но такой точный — он может раскрыть ему все карты сразу и сломать сомнения в причастности старших.              — Я бы хотел поболтать. Скажем, о тех днях, что мы провели вместе. Ты больше не появлялся… Хотел узнать, всё ли хорошо.              — Проходи. — Бомгю делает шаг в сторону, пропуская внутрь Хюнина, следит за каждым его движением, за каждым вздохом, отмечая любой лишний взмах руки. Сглатывает ком, ощущая, как дрожит всё тело, и пугает лишь одно — это он никак не сможет контролировать. Но Бомгю прячет руки в карманы, садясь на постель рядом с Ёнджуном, смотрит на Хюнина и выжидает. — О чём поболтать хотел?              Хюнин натягивает мягкую улыбку, следуя за Бомгю и закрывая дверь.              — Хотел уточнить, всё ли в порядке между нами после этого, — он пожимает плечами, — всё же для меня это пустяк, а для тебя… — Хюнин задерживает взгляд на Ёнджуне, лежащем в постели Бомгю, задумываясь на мгновение. — Возможно, нет. А что с хёном случилось?              Он подходит ближе, склоняется к Ёнджуну, касаясь кончиками пальцев его щеки. Бомгю страшно даже от того, как Хюнин беззаботно трогает Ёнджуна, потому что в глазах Бомгю Хюнин в любой момент может схватить того за глотку и задушить, избить, убить. Что угодно. Сознание уже просчитывает все варианты: чем и как отбиться, кто из них сильнее и что делать, если всё пойдёт не по плану.              — В одном из зиплоков, что ему дали после смен в баре, было что-то подсыпано. Он принял сегодня и отравился. — Его пальцы в карманах сжимаются в кулаки от болезненного тремора. — А засосы — результат прошлой ночи.              Он смеётся натянуто, играя настолько убедительно, насколько может; молится всем богам и надеется, что дракой их «посиделки» не кончатся. Страшно ещё и от другого — неизвестно, когда и как потребуют вернуть ампулы, и что сделают с Хюнином, который, кажется, влип во что-то похуже, раз прибежал тут же. Вряд ли он бы стал так ломиться к Бомгю, если бы своровал для личного пользования.              — Меня никак не парит то, что было в те три дня. Да и хёна тоже. Разве в этом есть что-то такое?              Хюнин засматривается на Ёнджуна, слушая речь на фоне, что звучит беззаботно, но в один момент резко искоса на Бомгю посматривает несколько пугающе, неестественно быстро метнув планетку радужки в сторону.              — Вот как… Я понял. — Напряжение растёт, а прежнее доверие Хюнина к Бомгю колеблется, мечась из стороны в сторону. Не может же он что-то знать? Или может? Смог бы он так поступить сам или прикрывать того, кто это сделал?              Чиён могла покрывать. Ёнджуна? Спорно. Но учитывая то, как Бомгю печётся о нём…              — И правда, ничего такого нет. Ну… тогда я рад, — улыбается Хюнин, выпрямляясь. — Надеюсь, хёну станет лучше… И… Ёще один вопрос, Бомгю-хён.              Взгляд становится серьёзнее прежнего.              — Пока меня не было, никто не приходил?              Бомгю сыплется. Ответит «нет» — подтвердит их причастность к пропаже. Ответить «да» не было опцией вообще. Отвечать что-либо нет смысла в целом. Всё сводится к одному и тому же результату.              Но есть и сострадание. Сочувствие и жалость, беспокойство, неумение быть жестоким к тем, кого считал хотя бы немного важным для себя.              — Я бы советовал тебе бежать, но смысла нет. — Голос звучит как звон гильотины, сорвавшейся к земле. Слова как приговор. — Мне жаль.              Он смотрит на Хюнина обезоружено, с сожалением. Он знает, что того ждёт. Знает, что выбор, который у них был, неизбежно влёк за собой жертвы. Одна уже принесена — тело Ёнджуна. Второй станет Хюнин. Прими они другое решение, жертв было бы на одну меньше.              Но та была ценна гораздо больше.              Глаза расширяются от оцепенения и ужаса. Хюнин не ожидает такой прямолинейности от Бомгю. Мысли в голове рушатся: он знал, что его ждут проблемы, но не с двух сторон сразу. Он мог вернуть деньги одному заказчику, но второй, тот, которому кокаин передавался от него через Чиён, почитаем и страшен.              Ему конец. И даже при попытке бежать исход вряд ли будет иным.              Главврач тоже сделает своё дело, умыв руки. Да и к его истории он не имеет никакого отношения.              Вот только…              — Я так понимаю, ты в курсе всего, хён? И вы приложили усилия, да? — смеётся Хюнин истерически, кажется, на грани нервного срыва. — А он вам ещё и помогал… Теперь я понимаю… О, я понимаю, почему он в таком состоянии. Иного способа получения информации от кого-то вроде него я и не ожидал.              Хюнин разворачивается и покидает комнату, громко хлопая дверью. Так, что Ёнджун подрывается на кровати, подпирая себя руками. Из-под неё слышится шорох и громкий всхлип. Заплаканная девушка ползёт разбитой куколкой, срывается на тихий скулёж и утыкается лицом Бомгю в колени. Хрупкие плечи трясутся; куколка задыхается, плачет надрывно, но всё так же тихо.              Бомгю оборачивается на Ёнджуна. Смотрит так же разбито, сломлено, ищет в глазах напротив что-то, что уверит его: он поступил так, как мог. С самого начала на нём был груз ответственности за выбор, который предстояло сделать, а также за три судьбы.              Что бы он ни сделал, это всё равно повлекло бы чьи-то страдания. Нет правильного решения, нет плохого.              Он поступил так, как посчитал нужным.              — Он-они под-подъедут через пол-часа. Заб-б-ерут ам-пулы, — хрипит Чиён приглушённо, спрятав лицо, пока Бомгю отрешённо гладит её по волосам. — Бом-Бомгю, мне та-к ж-жаль, та-ак ж-жал-ль…              Бомгю рвёт на части. Илистая вонь поднимается со дна к поверхности, взбудораженная штормом. Вина, сожаление, злость, облегчение, страх, паника.              — Мы сделали что смогли. У него тоже был выбор, и он его сделал. Действия имеют последствия. Его, мои. Это было… — запинается Бомгю, чувствуя онемение всего тела, тошноту, тревогу и жгучее желание переполосовать свою плоть бессмысленно. — Неизбежно…              Лезвие перестало доставлять удовольствие, перестало быть приятным, но это единственное, к чему он привык. Единственное, что он может контролировать.              Ёнджун приподнимается, всё так же опираясь на руки и едва раскрывая веки, чтобы окинуть взглядом окружающую обстановку. По черепу, как и прежде, долбит кувалдой, болезненной ностальгией напоминая о мигрени, но ауры перед глазами не мелькает. Это его успокаивает. Однако тошнота по прежнему томится где-то в пищеводе. Распыляется. Его вот-вот вывернет. Тело ноет. Горит. Ломит. Но сознание проясняется: пяти-десятиминутный сон оказывается эффективным.              Перед ним Бомгю и Чиён; их состояние разбито вдребезги — это видно невооружённым глазом. Что именно произошло сейчас, Ёнджун не знает, но, вероятно, что-то плохое.              Их план провалился? Почему?              Вместо ответа на вопрос спазмируется желудок, норовя выплеснуть содержимое наружу, и Ёнджун резко срывается к краю кровати, выплёвывая желчь на пол, не в силах предупредить, встать, сделать хоть что-то.              Кажется, он в психоделическом сне, но скулёж Чиён слишком чисто звучит, а вонь желчи из пустого желудка с голодухи пахнет очень отчётливо. Рвотный рефлекс теперь у Бомгю срабатывает очень не вовремя, но ожидаемо. Он глотает всё, дышит учащённо, шустро поднимается с места и идёт в ванну за полотенцем. По пути сталкивается с обезумевшим от страха Хюнином, надеясь, что тот не влетит в комнату и ничего не сделает.              Бомгю хватает первое попавшееся полотенце, мочит в воде и берёт второе сухое, несётся длинными шагами обратно, потому что самому страшно до жути. Дверь за ним захлопывается с грохотом, а он аккуратно обходит девушку, что пытается привести Ёнджуна в чувства, голой рукой утирая рвоту с его лица. Бомгю мягко отводит её ладонь, утирает влажным полотенцем запачканный подбородок и губы, стирает лужицу с пола, протирая поверх сухим.              — Ён-джун, ты к-как? — Задыхаясь, девушка смахивает с его лица волосы и растирает щёки. — Что сделать?              Бомгю отбрасывает тряпьё, подползая на коленях к кровати, касается чужой руки своей дрожащей и ослабшей, сжимая судорожно.              Ёнджун сплёвывает остатки желчи, на дрожащих руках изогнувшись набок и склонившись над полом. Дыхание прерывистое, глубокое, медленное. Но облегчение прокатывается по всему общему самочувствию: перорально принятое и «застрявшее» будто бы вышло из него. По крайней мере, он на это рассчитывает.              Однако неловкость за произошедшее тоже вклинивается в проясняющееся сознание. И взгляд замылено скользит по чертам знакомого женского лица, пока прохлада влажного полотенца, протирающего его, не отрезвляет. Ёнджун чувствует себя грязным; хочется дойти до ванной и очистить, прополоскать рот после горечи, томящейся в нём сейчас. Глотку невыносимо жжёт, хочется нахлебаться ледяной воды.              — Я… Я в порядке… — Он прикрывает глаза и подаётся к ладони Бомгю, когда с его лица смахивают пряди волос. — В порядке… Мне н-нужно умыться…              — Пойдём.              Бомгю поднимается, осторожно и мягко помогая Ёнджуну встать, подхватывает за талию, перекидывает чужую руку через плечо и прижимает к себе. Хрупкое женское тельце повторяет то же самое; оно ниже Ёнджуна на полголовы, но всё равно пытается придержать на ногах истощённое чужое.              Квартира пуста и погружена в какую-то мертвенную, кладбищенскую тишину. Темно. Висит груз отчаяния, траура, боли, страха.              Страшно. Страшно думать о том, что будет с Хюнином.              Бомгю садит Ёнджуна на бортик ванной, пока Чиён придерживает того за спину, поглаживает по голове и плечам, пытаясь успокоить и нашёптывая безостановочно «всё хорошо». Бомгю мочит руки и обмывает лицо Ёнджуна холодной водой, помогает прополоскать рот и выдавить на щётку зубную пасту. Держит ладонь у подбородка, чтобы пена не падала на колени и пол, умывает вновь, смотрит сквозь слезящиеся глаза.              Ёнджун же чувствует себя тряпичной куклой в руках Бомгю и Чиён, шагая с ними, запинаясь и, наконец, выдыхая, когда ему помогают присесть на бортик ванной. Заботливые руки окружают со всех сторон. Ёнджун смотрит на Бомгю, считывая в его глазах смесь мучительных эмоций, равносильных растлению, расчленению изувеченной души. Мята обжигает язык, прохладная вода освежает и отрезвляет. И Ёнджун под конец аккуратно перехватывает зубную щётку своей рукой, склоняясь над сливом, чтобы продолжить самостоятельно.              Ладони смыкаются, чтобы заполниться водой и плеснуть её в лицо. Струйки стекают вдоль подбородка, капая с него, скатываются по изгибам шеи ниже, моча ворот футболки. Глаза сами закрываются на мгновение. Далее — вздох облегчения. Ёнджун опускает голову, не издавая ни звука под шелест льющейся из крана воды. И только тогда, когда состояние наконец налаживается, тихо шепчет:              — Спасибо… Спа-сибо… Где… — Он поднимает голову и смотрит на Бомгю, а затем на Чиён. — Где Хюнин?              По костям Бомгю проходится нервный спазм. Он знает, что Ёнджуну будет предельно плохо в таком растерянном, потерянном и истощённом состоянии узнать, что на Хюнина, кажется, открыта очень активная охота. Но врать нет смысла. Нет нужды.              — Убежал, пока за ним не пришли. Но его… Его всё равно… достанут… — С каждым словом Бомгю становится тише, утирая подолом футболки влагу на чужом лице. — Тебе нужно поесть. Я знаю, что не хочется, но ты уже слишком долго не ел. Тебе надо поесть.              Он присаживается перед ним на корточки, пока девушка оседает на бортик ванной рядышком. Бомгю берёт ладони Ёнджуна в свои, гладит пальцами, смотрит сочувствующе. Ему самому невероятно херово.              Хюнин Кая ждёт неизбежное и неизвестное.              — Пойдём покормим тебя? — Его голос жалобный, тихий, умоляющий.              Ёнджун опускает взгляд, нервно сглатывая. Его личная привязанность и обязанность Хюнину кроется в том, что, несмотря на все особенности своих намерений, он всё же дал ему кров когда-то. Поэтому сейчас в груди саднит.              Но Хюнин поступил нечеловечески, не по человечески. И знал, что рискует. Глуп он не был — только казался.              Сейчас Ёнджуну больнее за сидящих перед ним Бомгю и Чиён. И если быть достаточно честным перед собой — за Бомгю больно просто невероятно. Он может себе представить, что переносит сейчас тот, кто связан со всеми тремя сразу. И все трое оказались в каком-то дерьме. Одновременно.              А Чиён просто хороший человек. Друг Бомгю. Если Бомгю доверяет ей — должно быть, есть на то причины. Если Бомгю переживает за неё — аналогично. И Ёнджун понимает, что согласился помочь и пойти на риск только ради одного человека.              Почему-то даже не раздумывая. Без плат и прочих вопросов.              Бомгю. Бомгю. Бомгю.              — Хорошо… Я много не съем. — Ёнджун взгляд отводит от чужих глаз, поблёскивающих переживаниями.              Победная слабая улыбка расползается сразу на лицах двоих. Чиён встаёт, позволяя парням выйти, и закрывает дверь в ванную. Бомгю ведёт Ёнджуна словно падшего ангела — прекрасного, величественного, но убитого небесами за боль и страдания, потерявшего свои белые раскидистые крылья. Те, которыми он всё фантомно пытался укрыть остальных. От себя.              Они оказались на одной кухне во второй раз за всё время, и жаль лишь, что с таким траурным контекстом. Но в голове всё ещё всплывает эта гнусавая, наглая сучка с длинными ногами и свисающим меж ног членом, протянувшая «Золушка» с едкой издёвкой. Сучка, пытавшаяся присунуть Бомгю, соблазнить. Посмотри на неё сейчас — не узнаешь. Блестящие многочисленные обёртки, испещрённые заломами и надрывами, упали, явив свету истинную нежную сущность. Хрупкую, избитую, израненную, но всё ещё способную ценить, беречь, оберегать, опекать, заботиться, плакать, страдать, улыбаться.              Любить.              Бомгю садит его на стул, открывая холодильник, копошится растерянно в попытках придумать, чем накормить голодавшее столько времени тело. Из самого здравого и разумного — сварить бульон, времени на который нет. Нет ничего, что можно было бы дать Ёнджуну, чтобы его не стошнило снова или чтобы он не корчился от боли.              Ёнджун опускается на стул, откидываясь на его спинку и расползаясь на нём. Он несколько раз смыкает и размыкает веки, пытаясь наладить связь с реальностью полноценно, но… время. На всё требуется время.              Что такого дал ему тот ублюдок вместо обещанного мефедрона? И Ёнджун оказался слишком наивным, принимая «яд» за чистый «наркотик». Хотя была ли у него возможность думать в тот момент? В голове тогда было немного иное. Иной, вернее.              — Потерпишь двадцать минут? Я закажу еду, тут мне нечем тебя накормить.              — М-м, всё х-хорошо. — Ёнджун кивает, снова смаргивая и брови заламывая, прежде чем ладонями потереть лицо всё с той же целью. — Деньги… Деньги в серванте в гостиной. Возьми. Об-обязательно.              Язык не слушается, но Ёнджун рад, что мозг соображает хоть немного. И, наверное, впервые за долгие годы рад, что более-менее трезв, если не считать интоксикации, если его всё же намеренно отравили, а не накачали чем-то неизвестным, незнакомым. Если бы он был в трипе, то Бомгю…              Снова. Бомгю. Бомгю. Бомгю…              Бомгю лишь закатывает глаза раздражённо, чувствуя, как нижнее веко начинает дёргаться внутренним спазмом. Внешне совсем ничего, но внутримышечно кажется, словно его дёргают за ниточку.              — Угомонись, Господа ради, — недовольно ворчит Бомгю, хлопая тихо дверцей, тыкает на кнопки в телефоне наспех и откладывает его на стол, садясь на стул рядом с Ёнджуном. Смотрит устало, глушит беспокойство за дурную мелочь и старается думать лишь о том, кто перед ним; кто, к счастью, жив, но не очень здоров. — Мы, кажется… Уже не в тех отношениях, чтобы… рассчитываться друг с другом.              Слова выходят натужно, потому что боязно говорить в лицо то, что не обговорено и посеяно на топкой, рыхлой почве посреди открытого поля. Ведь может унести ветром, рассыпать по миру эти крохотные семена…              Чего-то.              Чиён исчезает из поля зрения и слуха, усаживается скромно в углу, застревает в телефоне, мониторя время. Под рукой уже лежит нужная коробочка, которую большие и страшные дяди придут забрать. И к ним придётся выйти. Одной.              С этих двоих достаточно, чтобы впутывать и светить их лица прямо перед ОПГ.              Бомгю же поглаживает кончиками пальцев осунувшееся бледное лицо Ёнджуна. Те хоть и скучают по прикосновениям, но боятся тронуть неосторожно, сломав хрупкую плёнку поверх костей и плоти.              Ёнджун слушает Бомгю и не перечит. Его слова мягкой, сладостной поволокой по задней стенке грудной клетки расползаются и тянут губы в полуулыбку, которой он сопротивляется из последних сил. Но тщетно. Забота такая искренняя и нежная. Касания завораживают и расслабляют: к нему тянутся просто так, вероятно, принимая таким, какой он есть.              Огромный и неподъёмный груз поперёк жизни, который Бомгю хочет вытянуть, вытащить из железных, бетонных и грязевых пут.              — Как скажет Золушка, — отвечает он хрипловато и сипло, хотя может не отвечать. Горло ещё саднит после рвоты, а голос подрагивает едва слышно. К руке Бомгю льнёт, не желая разрывать контакт соприкосновения кожи к коже. Слишком приятное ощущение. Почти невесомое и зудящее где-то внутри.              Чиён поглядывает искоса, мысленно радуясь, что она вне чужого внимания. В открытый на экране чат приходит сообщение о просьбе выйти, пробирая дрожью тело, но она встаёт, тихо выплывает из кухни и прикрывает за собой дверь. Дрожащие руки плохо справляются с обувью, но большие дяди ей очень удобно помогают — стучатся в дверь громко, грозно, так, что сердце замирает. В щёлке проёма вырисовывается высокий крупный мужчина, перед которым в костюме стоит уже знакомая фигура — правая рука заказчика.              Юноша одномоментно замечает коробки с ампулами, протягивает к ним руку молча, передаёт за спину охране и делает шаг через порог.              — Где Хюнин Кай? — льётся ровным тоном тихо, властно, подавляюще.              — Убежал, когда понял, что ампул нет в его комнате и вы уже знаете о его причастности. Я была здесь, пока… друзья доставали записи с к-клуба. — Язык предательски заплетается, едва ворочаясь. — Мы не знаем, куда он убежал, но это было ок-около 10 минут назад. Можете осмотреть квартиру.              Мужчина кивает, не церемонясь проходит в туфлях в квартиру и заглядывает поочерёдно в ванную, в кухню, затем застывает на секунду, когда на него резко оборачиваются две фигурки, застывшие в предельно интимной позе — с переплетёнными нежно ладонями и мерцающими взглядами друг на друга.              Бомгю прошибает морозом, когда стальная маска на чужом лице смеряет их взглядом, цепляясь на пару мгновений за Ёнджуна, оглядывает бегло комнату и исчезает за закрытой дверью. Рыпаться смысла нет, он уже это понял. Ёнджун снова возвращает внимание к замершему Бомгю и едва заметно улыбается.              — Расслабься, Золушка, это, к счастью, не за нами, — шепчет он, прикрывая глаза. — Наша работа тут окончена.              — Жалко его…              На кончике языка копится горечь. Траурно.              Мужчина обходит гостиную, комнаты, застревая в хюниновской и очень внимательно рассматривая бардак, очевидно оставленный в паническом состоянии. Приподнимает вещи, пакетики с таблетками, носком обуви раскидывая валяющиеся шмотки и вещи, заглядывая в шкафчики.              — Знаете, куда он мог сбежать? — Мужчина оборачивается на Чиён.              — Н-нет. Мы с ним не близки, я не знаю о его приближённом круге. В больницу он не с-стал бы бежать. Скорее всего, он у-у кого-нибудь из друзей. — Страшно, безумно страшно, что им троим, находящимся сейчас в этой несчастной квартирке, что-нибудь сделают. Страшно, что её панику воспримут как покрывательство, пособничество.              Взгляд напротив тяжёлый, и смеряет её тельце медленно, нечитаемо. Но мужчина лишь кивает коротко и молча выходит из комнаты по направлению к выходу, затем останавливается на мгновение.              — Спасибо за содействие.              Точкой становится хлопок закрывшейся двери, перед которой девушка стоит, дрожа, как листочек.              Ёнджуну больно за Хюнина. Взор этого человека ледяной и безжалостный. А Хюнин заигрался, позволил себе слишком многое. К сожалению, ни он, ни Ёнджун далеко не те «шахматные фигуры», что вольны заправлять другими. Они просто пешки, которыми жертвуют в первую очередь, которых мотыляют из стороны в сторону по квадратикам жизненных лет до того самого момента, пока кто-то посильнее не снесёт их с шахматной доски со скрежетом скольжения на пол. Да так, что они разлетятся на части.              Кажется, Хюнин плохо играет в подобные игры, раз решил схитрить неудачно и попался раньше уготованного.              И здесь ничего не сделать. Только ждать. Может быть, Ёнджун и попытался бы, но уже истратил силы на попытке расхлебать то, что натворил Хюнин, чтобы спасти другую душу, совершенно невиновную. Сил не осталось.              Несколькими минутами позднее ухода грозной компании в дверь робко стучат. За ней заметно перепуганный парнишка с пакетом продуктов, а на лице его залегает тень отвращения. Впихнув заказ в руки Бомгю, он быстро сбегает по лестнице и теряется.              — Я бульон тебе взял куриный с лапшой. Поешь хотя бы его. И йогурт съешь. — Бомгю выставляет баночки перед Ёнджуном вместе с пластиковой ложкой, так любезно вложенной сборщиком. — Он ещё тёплый.              А сам садится рядом, подогнув колени к груди, внимательно наблюдает за Ёнджуном. Смотрит на старые синяки от иглы, на синеющие засосы и продавленные истощением синяки под глазами. Белок затянут паутинкой капилляров, оплетая выцветшую радужку. Аромат бульона Ёнджуна пробуждает, приободряет. У него складывается впечатление: та херь, что его заставили сожрать, даже очистила организм и подбавила интереса к человеческой еде ненадолго. Либо истощила организм настолько, что он не может устоять, поэтому с тремором в кистях бесконтрольно, но неторопливо поглощает бульон не без желания, перед этим бросив тихое «спасибо».              — Каин переживает за тебя, — говорит невзначай Бомгю, опустив усталый взгляд на столешницу, рассеяв фокус в прострации. — Очень классный парень, кстати.              — Каин… Да, — коротко отвечает Ёнджун, прикрывая глаза на пару мгновений, прежде чем продолжить хлебать бульон. — Я думал о том, что он тебе понравится. А Хюнин-и такой глупый, но… виноват. Однако, если он не вернётся в ближайшее время, я приложу усилия, чтобы они пожалели. Сам в свои слова не верю, но нет ничего невозможного. Всё же…              Это всего лишь чёртовы наркотики.              — Не надо ничего делать. Не лезь, — тихо, но резко отвечает Бомгю. Страх проходится зарядом тока по позвоночнику. — Жадность и эгоизм сожрали его. Я понимаю, что ты очень им дорожишь. Но я…              «Я дорожу тобой».              Он замолкает, чувствуя ползущую тревогу по углам черепушки. Не хватало ещё и этому нос совать туда, куда не стоит.              — Ты оттащил меня от Авраама или как его там. Хотя из страшного было бы изнасилование, наверное, или просто избиение. А сейчас хочешь влезть в ОПГ, чтобы вытащить пешку, пусть и ценную им. — Бомгю злится иррационально, не понимая себя, хмурится и смотрит в пол. — Не смей. Понял? Помимо этого проёба у него есть весомые грешки и перед тобой. Мно-о-о-го грешков.              Ёнджун слышит эмоциональный подтекст в каждом слове Бомгю и обращает к нему взгляд, убирая в сторону пластиковую посудину из-под бульона с незначительным остатком на донышке. Молчаливо смотрит, изгибая уголок губ и стягивая их в полоску. Внутри беспокойство, боль, тряска. Бомгю прав, соваться не стоит.              И беспокойство Бомгю так выбивает его из колеи, что он не посмеет, наверное, вообще что-то сделать сейчас без его позволения. Что-то на грани опасности или рисков.              Почему-то не хочется перечить. Расстраивать. Причинять боль.              Ёнджун ладонью тянется к чужой, перехватывает её и осторожно приближает к собственным губам. Чмокает звонко тыльную сторону, языком проезжаясь вдоль едва заметных рельефов выступающих венок, чмокает вновь. Взгляд выцветший и неосознанно холодный неотрывен от чужих глаз. Ёнджун жмёт его руку к своей щеке и вздыхает прерывисто.              — Понял… И… То, что я оттащил тебя, вообще никак не оговаривается, мне не стоило приводить тебя в кабинет вообще. Стоило сразу оставить у Каина, а я… Я не подумал.              — Я бы всё равно пошёл с тобой, — ворчит Бомгю, щипая его за кончик носа, и кривит губы недовольно. — Твои геройства стоят мне нервных клеток.              Бомгю откидывается на спинку стула и кряхтит, бесцеремонно вытягивая ноги поверх чужих коленок и выдыхая с облегчением. Смотрит при этом с тенью вызова, потому что прежняя тревога отпускает, отрезанная смирением. Дальнейшая судьба Хюнина им неподвластна. Он сам сделал выбор.              — Как только я к вам переехал, жизнь стала такой насыщенной, что я уже, кажется, заебался. — Бомгю не может оторвать взгляда от глаз напротив, просто наслаждаясь временем рядом. — Вот вечер втроём с травкой был классным, пока не начался пиздец. Если сегодня опять что-нибудь произойдёт, я кончусь.              Ёнджун едва заметно улыбается, слушая бурчание Бомгю. Звучит забавно, нежно и заботливо. Но знал бы Бомгю, насколько бестолковым оказался бы его поход и риск в таком случае. Как и по факту.              «Ты только нервы себе растрепал, всё услышав, как есть. Ты ведь не глупый. Понимаешь, в какой грязной сфере я… живу. Я бы себе… не простил».              Бомгю заметно расслабляется на стуле, вероятно, хоть немного отгоняя от себя негативные и тревожные мысли. Об этом говорят его взгляд, поза, речь, что позволяют выдохнуть немного и самому Ёнджуну. Позволяют смотреть уже под другим углом на создание перед собой, что для него всё это время, кажется, больше на ангела походило, нежели на человека. Что-то связанное с чистотой.              Золушка. Первая мысль, возникшая даже в обдолбанной голове.              — Можем повторить как-нибудь. — Ёнджун склоняет голову вбок. В ней всё ещё вата и шум, но это уже близко к его привычному состоянию в трезвости. Организм в любом случае потребует «золотого топлива», и скоро может сделать это ударом арматуры по хребту. — Сегодня… Всё будет хорошо. Не кончишься. Разве что…              «Кончишь».              Из дурной головы едва не вылетает идиотская шутка, но Ёнджун её не озвучивает. Явно не то время, не то место, не та обстановка.              Поэтому он просто тянется к йогурту, вскрывая плёночку.              — Смешная шутка, — с каменным лицом констатирует Бомгю, но губы так и расползаются в ухмылке. — Скоро до ломки?              — Не знаю, по временным интервалам не особо ориентируюсь, Золушка. — Ёнджун переминает плечами с полуулыбкой на лице. Хочется добавить что-то ещё, но его мысль сбивает вошедшая Чиён. Уставшая, потрёпанная, поникшая, но явно чуть менее напряжённая.              — Мальчики, я домой. Друг пришёл машинку забрать, так что я с ним. — Слова явно даются ей с трудом. Она глубоко вздыхает, прислоняясь виском к косяку. — Спасибо вам за всё… Не знаю, как мне отплатить за это. Бомгю, я оставила рецепты на столе. Как знала, что надо попросить на год выписать. И справки тоже там же. Потом постараюсь придумать, кого ещё можно будет просить помогать с этим. И, Ёнджун… Спасибо.              Она делает шаг к Ёнджуну, обнимает его сзади крепко, склонившись в неудобной позе, и долго не отпускает. Объятия со спины нежные и аккуратные. Тёплые невероятно настолько, что дрожь по телу Ёнджуна поверх прежней проходится, заставляя замереть на месте и гулять лишь взглядом по столу и всему на нём расставленному.              — Не стоит. — Ёнджун отрицательно качает головой, слегка повернув её в сторону. — Не беспокойся…              Чиён отстраняется лишь в момент, когда в дверь тихо стучат.              — Закрой за мной, — уже шёпотом обращается она к Бомгю, и тот нехотя встаёт проводить, обнимает напоследок и кивает приветственно парню рядом.              — Спасибо за машину.              Но тот машет небрежно и лишь улыбается. Дверь закрывается с тихим скрежетом. Теперь они наедине в тишине, полностью предоставленные друг другу.              Он возвращается к Ёнджуну, пробежавшись невесомо пальцами по его плечам, и садится на прежнее место. Лёгкое касание вдоль контура плеч приводит в «сознание» куколку, отвлекая на себя и породнившееся личико. Ёнджун снова тянется к ложечке, набирает в неё йогурт и запрокидывает в рот сладковатую ягодную жижу, таящую на языке, которым он остатки, перепачкавшие пересохшие губы, с них же и слизывает коротко.              Ёнджун давно не ел ничего подобного. Его рацион на девяносто процентов состоит из разного рода психоактивных веществ, на десять процентов из той дряни, которой угощают клиенты, вальяжно кладя меж распахнутых губ. Например, виноград, вишня или же клубника — самое излюбленное. Не без собственных эмоций, конечно же. Просто так ничего не даётся. Иногда кормят почти полноценно, опираясь, опять же, на свои фетишистские наклонности или что-то другое. В любом случае Ёнджун лишь тряпьё, что всё это принимает и проглатывает. Без желания. Дают — глотай.              А сейчас и вкус чувствуется, и желание есть.              Сердце Бомгю греет присоединившийся пазл к их картине — Чиён. И ещё больше греет Ёнджун, что наконец-то ест впервые с момента, как они познакомились.              — Хочу накуриться, — хрипло полушёпотом вбрасывает в тишину Бомгю, сглатывая, поглядывая из-под ресниц на Ёнджуна. — С тобой наедине в кои-то веки.              Бомгю знает, что делает рывки через их и так истончающийся барьер слишком резво, рвёт его крупными шагами очень нагло, упрямо и бесцеремонно. Его подгоняет страх.              Ёнджун всё ещё зависимый, но трезвеет чаще, и неизвестно, хорошо это или плохо. Это может стать началом пути к исцелению или точкой невозврата для последующего ухудшения. Неизвестно, позволят ли наркотики ему освободиться или жадно схватят его обратно в пучину боли, забвения и медленного разложения. Неизвестность терзает и пожирает.              Ангел торчит на краю обрыва, балансируя между спасением и смертью, и Бомгю пытается ухватиться за его руку любым способом, находясь всё ещё недостаточно близко. Ему нужно сократить это расстояние как можно быстрее, не спугнув при этом бескрылую святость.              Услышанное Ёнджуна удивляет, хотя подобное уже проворачивалось, и так же по желанию самого Бомгю. Он вопросительно искоса на него посматривает, опустошая баночку йогурта.              — Хоть… Сейчас… Я думаю, это немного оттянет меня от… — Он колеблется, потирая ладони друг о друга. — Чего-то потяжелее.              Ёнджун медленно кивает, понимая, что всё это звучит очень сомнительно, но марихуана не такой «святой» и «щадящий» наркотик. А если добавить алкоголь, возможно, всё пройдет даже лучше, чем он ожидает.              — Ещё хочешь поесть? Голодный?              — Нет, я не голоден… Спасибо. — Кривоватая улыбка на губах вспыхивает прежде, чем Ёнджун поднимается со стула. — Я только надену что-нибудь полегче… Привычка ходить дома в чём-то попроще ужасно заёбывает.              С этими словами он целенаправленно покидает кухню, предварительно взъерошив волосы Бомгю пальцами. Где-то на диване в гостиной — на подлокотнике — находится длинный тонкий свитер, похожий на тот, что был на нём в их первую встречу. Джинсы улетают к чёрту, остаются только боксеры, и то в качестве исключения и уважения к Бомгю.              Ради него и его покоя распаляться не стоит.              Бомгю прыскает со смеху, прибираясь за Ёнджуном, покидает кухню и плетётся в комнату, попутно стягивая футболку. Джинсы надоели, одежда надоела, ему нужна его растянутая, потрёпанная футболка, а также самые мягкие и удобные в мире старые штаны. Шмотьё летит на сумки в кучу к другим смятым вещам, а он короткие мгновения щеголяет в одном белье, выдыхая облегчённо, когда чувствует долгожданный комфорт домашней одежды.              Чиён оставила свою зажигалку и бланты, один из которых Бомгю подбирает трясущимися пальцами, с четвёртого раза поджигает косяк, затягивается глубоко и едва ли не закатывает глаза чисто от самого факта, запрокинув голову. Стоит так посреди комнаты, пялит в потолок в прострации и ждёт, когда Ёнджун присоединится к нему.              Рука тянется к столу за лежащим на нём мобильным и открывает галерею, пролистывая фотографии с прошлой ночи. Смазанные, криво снятые, но все запечатлённые поцелуи, задранная толстовка Ёнджуна и их обкуренные улыбки поразительно чёткие. Однако он засматривается особенно долго лишь на одну: Бомгю, сидящий сверху на Ёнджуне, оголив его грудь и живот, смотрит через плечо вмазанным взглядом, растянув губы в оскале.              Такой случайный кадр вышел столь хорошим, что хочется на обои поставить. И смотреть на него получается только с ухмылкой, затыкая её очередной затяжкой, оседающей на языке всё тем же землянистым привкусом.              Ёнджун плетётся в комнату следом, закрывая за собой дверь. Бланты на столе тянут к себе; кажется, сегодня их не останется, но для него никогда не было проблемой их достать.              Это — точно мелочь.              Он плюхается на кровать с одним из них в ладони и молчаливым жестом просит у Бомгю в аренду зажигалку, чтобы закурить и припасть спиной к стене, подобрав к себе ноги. Первая затяжка оплетает собой гортань, обжигая землистым привкусом конопляного горения. Ёнджун смотрит на Бомгю, стоящего у стола с телефоном в руке и ухмыляющегося под затяжку, ожидает, когда тот закончит со своими делами.              Затяжка за затяжкой, и рука свешивается с колен с упором на предплечье. По телу проходится приятное лёгкое тепло нежной поволокой, едва ощутимой, но заметно расслабляющей. Ему определённо нужно это сейчас. Ёнджун хлопает ладонью по постели рядом с собой, подзывая Бомгю к себе.              — Пойдём со мной?..