Пышная девочка

𝗣𝗢𝗩 Лэйн

      Красивый светловолосый мальчик, с красивой ангельской внешностью и с красивым именем Каин.       Или Каин Сноу, как его ещё звали друзья по полному имени и фамилии. Он единственный не смеялся над моей полнотой. Может, потому, что мы были соседями, а может, потому, что он был воспитанным и добрым, я не знала, но с каждым днем он нравился мне всё больше и больше.       Я родилась и выросла в необычной семье: воспитывала меня бабушка. Одна, без чьей-либо помощи. Первое слово, которое я произнесла, не «мама», а нежное «баба» — вот, пожалуй, и всё, чем я отличалась от других детей.       Бабуля делала всё возможное, чтобы её внучка чувствовала себя полноценной. И только в детском саду я заметила, что у всех есть красивые мамы и сильные папы. А у меня была лишь бабушка. О моих родителях она рассказала, когда я стала старше и пошла в школу.       С моей мамой, своей дочерью, она почему-то не ладила. Та прогуливала занятия в школе, с трудом окончила её, провалила поступление в университет и попала в плохую компанию. Бабуля говорила, что была слишком строгой с ней и редко говорила, что любит, наверное, всё проблемы с дочерью были из-за этого. Теперь уж не узнать точно. Но мама ушла из дома и вернулась лишь через два года со мной на руках.       Она передала бабушке сверток, в котором кто-то шевелился и кряхтел. Бабуля растерянно прошла с ним в спальню, чтобы развернуть его, а когда вернулась, мама уже исчезла — так же неожиданно, как и появилась. Без объяснений и лишних слов.       С грудным младенцем бабушке пришлось трудно: нужно было срочно покупать смеси, пеленки, соски и перестраивать налаженную жизнь. Оставить меня одну она не могла, сдать куда-то ей и в голову не пришло. Хорошо хоть на работе вошли в её положение и перевели на неполный рабочий день.       С утра она обычно сдавала меня в ясли, а после обеда летела обратно, чтобы забрать и покормить. Когда я болела, бабуля просила присмотреть за мной кого-нибудь из соседей. Не всё соглашались, но вскоре в соседнюю квартиру въехала молодая семья с ребёнком, и женщина, которая сидела дома с новорождённым сынишкой, забирала меня днем на несколько часов к себе. Бабушка была безумно благодарна ей.       Я росла, души не чая в маме-бабушке. А она щедро одаривала меня вниманием и теплом, которые недодала по молодости и своей ошибке единственной дочери, ставшей в результате непутевой матерью-кукушкой, как бабуля говорила, по её же огромной вине.       Наверное, именно из-за желания окружить меня заботой, одеть, поставить на ноги, накормить бабушка и упустила момент, когда наши домашние чайные посиделки и кулинарные эксперименты закончились тем, что в выпускном классе я весила около восьмидесяти килограммов.       Конечно, я оставалась для неё красавицей и «сладкой пампушечкой», но трудно было не заметить её беспокойства, если речь заходила о моей внешности. Сверстники хихикали надо мной, украдкой показывали пальцем, но мне удавалось это игнорировать до поры до времени.       Пока не пришел момент очередного медосмотра. Поверьте, для полного человека нет ничего хуже, чем раздеться в присутствии других людей. Я прекрасно понимала, что мои красивые одноклассницы, которые весят на двадцать-тридцать килограммов меньше меня, выглядят лучше, но тот факт, что у них не хватало такта удержаться от комментариев при виде моего тела, всё равно ужасно обижал.       — Гляди, какие у неё складки!       — Фу! Мерзость…       — Позорище!       Мне становилось ужасно стыдно, когда до меня долетали эти ехидные шепотки. Не только за свой вес, но и за них. За то, что их родители не объяснили своим красивым дочерям, что человек порой не виноват, что выглядит не так, как все. И, как вариант, что он может быть доволен своим телом.       Хотя, если честно, я не была. Мне хотелось провалиться на месте вместо того, чтобы вставать на эти чёртовы весы. Я шла к ним как на эшафот. Молила, чтобы всё закончилось быстро. Прыг — стрелка замерла, и можно слезать, пока никто не увидел, на какой цифре она замерла.       Но девочки, наоборот, толпились вокруг меня в ожидании зрелища. И под грозный, поторапливающий оклик медсестры я всё-таки встала на весы. В воздухе повисла гнетущая тишина. Кто-то охнул, но я боялась смотреть вниз.       — Восемьдесят? — спросил кто-то нетерпеливо.       — Гы-ы… Восемьдесят два! — прозвучало как приговор.       И только я открыла глаза, чтобы обреченно глянуть на дрожащую стрелку, как медработница, словно издеваясь, переспросила:       — Ско-о-лько?! — и замерла с блокнотом ручкой в руке.       — Восемьдесят два, Мисс Янг, вот смотрите! — расступились они.       Мне хотелось крикнуть, что во всем виноваты колготки и майка, что если их снять, то стрелка отклонится назад на десять кило, но я не проронила ни звука. Так и продолжала стоять, краснея, и ждать, пока закончится моя минута «славы» и бесконечного позора.       — Ну ты, Лэйн, и колбаса! — сказала Сара, самая высокая и худая из девчонок.       И все дружно расхохотались.       А я бросилась за ширму — одеваться.       Именно с этого и начались беспощадные издевательства над мной. «Толстуках», «Жиртрестина», «Пышка», «Пончик» — мерзкие словечки чередовались, сменяя друг друга. Но обидное «Колбаса» прицепилась намертво. И за это я люто ненавидела Сару и её впалые идеальные щеки.

***

      — Больше не буду есть. Совсем, — заявила я, вернувшись домой и сев за стол.       Бабушка как раз раскладывала по тарелкам обед: мясо с овощами. Пахло безумно вкусно, и мой рот моментально наполнился слюной. Самое время, чтобы сдаться, но воспоминания о том, как одноклассницы дружно смеялись над моим весом, всё ещё неприятно горчили на языке.       — Что случилось, дорогая? — ласково спросила бабуля, откладывая половник в сторону.       — И ты туда же! — едва не разрыдалась я.       — Да что стряслось?!       — Они… они… — Я склонилась над столом и спрятала лицо в ладонях. — Обзывают меня жирной!       — Кто?       — Девочки! — крикнула я.       — А-а, вот в чем дело… — вздохнула бабушка. — Всё очевидно: они тебе просто завидуют, Лэйн.       — Бабуль, — я посмотрела на неё в упор, — зачем ты мне врешь? — Шмыгнула носом и утерла слезу. — Ты же должна быть на моей стороне! Пытаешься успокоить, а надо признать: есть проблема. И не просто какая-то там, а настоящая жирная проблемища в виде меня!       — Ну… — задумчиво протянула бабушка.       Она такая добрая, не хочет меня огорчать. Но мы обе прекрасно понимали, что всё зашло слишком далеко, и мое ожирение приобретает, так скажем, размах.       Я тоже хотела, как Сара популярная девушка в школе, носить джинсы в облипочку, крохотные топы, короткие сарафаны и не стесняться выпирающих целлюлитных ляжек. Мне очень хотелось быть как все и больше не стыдиться, покупая трусы, на которые уходило больше ткани, чем на брендовые, короткие юбки Сары.       Мне не хотелось краснеть, отправляясь в мужской отдел, чтобы выбрать футболку по размеру, не хотелось, чтобы брюки стирались между ног от ходьбы. Я мечтала носить шорты и платья, хотела выйти на солнечный свет, а не прятаться в полутьме, скрывавшей мои недостатки. Мечтала надеть что-то яркого цвета, а не надоевшее чёрного, который был лучшей маскировкой моих складок и округлостей.       Мечтала покупать одежду в ближайшем бутике, как всё нормальные люди, а не носить сшитое бабушкой.       — Они считают своим долгом убедить меня, что я хуже! Я для них человек второго сорта!       — Доро… — бабуля запнулась на полуслове, — Лэйн…       — Всё, больше не буду есть! Не хочу! — отмахнулась я.       — Но ведь совсем не есть нельзя. — Она присела рядом и погладила мое запястье.       Я отдернула руку:       — Можно!       — Язву заработаешь. Нужно несколько раз в день, но понемногу. Давай хотя бы так, ладно?       Я вскочила, забрала у неё ложку, выловила из кастрюли маленький кусочек морковки, четвертинку картофелины и села обратно за стол. Совсем не есть у меня и так не получилось бы.       — Не слушала бы ты их, Лэйн, — огорченно произнесла бабуля.       — Легко сказать! — Я сунула в рот морковку, прожевала и проглотила. — Мне стыдно ходить в школу. Они все на меня пялятся. Смеются! Я больше туда не пойду!       Проглотила картофелину, не жуя. Вскочила, налила стакан воды, выпила — так, кажется, учат в передачах про здоровье?       — Ну и пусть смеются. Они глупые. Только неумный человек смеется над чужими недостатками.       Есть захотелось ещё сильнее. А при взгляде на мясо у меня даже закружилась голова.       — Это всё ты виновата! Ты! — Слёзы покатились большими горячими горошинами по щекам. — Ты меня сделала такой! И твои блинчики, супы и шарлотки!       Бабушка поникла, побледнела. На её лице было столько растерянности, вины, удивления, но я думала только о своей обиде. А ещё о том, что ужасно хочу накинуться на рагу и стрескать его всё за обе щёки. Но не могу.       Топнув ногой, я убежала в свою комнату. Бросилась на кровать лицом вниз и разрыдалась. Почему я такая? За что мне это? Почему другие девчонки такие красивые, худые, идеальные, а я… слон! Неуклюжая, огромная, неповоротливая. Жирная. Это слово горело на мне клеймом.       Разве можно быть собой, когда так выглядишь? Искренне улыбаться и надеяться, что когда-то будешь счастливой? Жить, осознавая, что внутри ты такая же, как они, тростиночка, красотка? Просто внутренняя стройная и легкая Лэйн почему-то обросла горой жира, за которой её настоящую никто и не видит.       И, конечно, я зря обидела бабушку, ведь она всегда хотела как лучше: радовать меня, заменить мне маму, окружить заботой. А вместо благодарности я взяла и выплеснула на неё весь свой гнев.       — Всё будет хорошо, моя девочка, — раздалось над ухом, когда я почти уже успокоилась. Бабушка села на кровать и погладила меня по спине. Её рука дрожала. — На самом деле неважно, как ты выглядишь. Важно, что чувствуешь. Если принимаешь себя и свое тело таким, какое оно есть, то обязательно найдется человек, который полюбит тебя такой. Я же люблю. — Она вздохнула. — Но если тебе некомфортно и ты хочешь похудеть, я попробую тебе помочь справиться с этим.       — Не хочу, чтобы меня обзывали Колбасой, — всхлипнула я в подушку.       Она похлопала меня по спине своей морщинистой от возраста рукой.       — Они не будут, детка. Но тебе нужно научиться давать отпор.       — Мне драться с ними?       — Нет.       — Отвечать чем-то обидным? — Я перевернулась и посмотрела на бабушку. — Обзывать? Как?       Она улыбнулась, прищурившись.       — Если тебя оскорбляют, никогда не отвечай. — Бабушка погладила меня по голове. — Ведь если на тебя лает собака, ты не встаешь на четвереньки и не лаешь в ответ?       — Молча терпеть?       — С достоинством. Они ещё слишком глупы. Вот вырастут и поймут.       — Они не глупы. Они жестоки!       — Чем ниже интеллект, тем громче оскорбления. — Она подмигнула, но меня это не утешило.       Нет! Я всё для себя решила. Сколько бы она меня ни утешала, проблема в том, что я много жру. Нужно научиться считать калории, записаться в тренажерный зал, отказаться от сахара, купить утягивающие трусы. Похудеть или умереть!       — Опять Каин бренчит, — раздосадованно сказала бабуля.       И посмотрела на стену с укором, словно она и была тем самым вредным Каином.       — Не бренчит — играет, — улыбнулась я и тут же покраснела под её взглядом.       Мне всегда нравилось слушать, как сосед играет на фортепиано. У меня перехватывало дух от его музыки.       Я могла часами сидеть на полу у стены и слушать, как Каин это делает. Казалось, весь мир оживает, стоит ему только коснуться клавиш. Он был рожден для музыки, а музыка для него. Возможность слушать его и наслаждаться каждым звуком — настоящее волшебство. Дивные минуты, наполненные летящими сквозь стену мелодиями, были единственным лучом света в моей серой жизни.

***

      А худеть оказалось не так уж и трудно. Я провела выходные, изучая всевозможные диеты, и поняла, что самый подходящий для меня вариант — отказаться от сладкого, жирного, соленого и употреблять больше белков.       Как водится, начала с понедельника. Встала, выпила два стакана воды, позавтракала большим зеленым яблоком. Желудок по пути в школу недовольно ворчал, но сильно расстраиваться не стал — видимо, надеялся на плотный обед.       Не тут-то было! Кафетерий я решила обходить стороной и даже дала себе слово не приближаться к нему, чтобы не соблазняться ароматами еды. Достала в полдень из контейнера цельнозерновой хлебец и сгрызла его, запив водой из бутылки. Банан, который положила мне с собой бабушка, так и не тронула — лишние углеводы мне ни к чему.       После уроков я летела домой словно на крыльях: пустой живот будто прилип к спине, в теле ощущалась невиданная легкость. Но уже спустя несколько минут меня пригвоздило к асфальту терпким ароматом свежей выпечки, доносившимся из соседней с нашим домом кондитерской.       Сила воли давала первый сбой: в желудке протяжно заурчало, усилилось слюноотделение, ноги чуть не подкосились от слабости. А в мозгу кто-то противный и жирный ласково и так задушевно зашептал: «Иди туда, иди, Лэйн. Брось всё! Зачем тебе худеть? Всего одно пирожное с шоколадным твоим любимым кремом, ничего же не будет. М-м-м-м… Моя пре-е-елесть…»       Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, я решительно сорвалась с места и помчалась к дому. Но запахи не сдавались: кондитерская, супермаркеты, мужчина продававший хот-доги — они всё тянулись ко мне наглыми ароматными щупальцами.       Прижав рюкзак к груди, я со всех ног ринулась в подъезд. Взлетела по лестнице, ворвалась в квартиру и захлопнула дверь.       Желудок уже исполнял адскую арию. Я села на диван перед телевизором, решив отвлечься от мыслей о еде.        Но спустя пару минут я нервно щелкала пультом до посинения, но на каждом канале меня ждало очередное издевательское, кулинарное шоу. На телевидении все встали на сторону зла, демонстрируя мне утопающие в нежном сиропе торт.       Меня трясло от злости, но я знала, как победить: уж киноканалы никак не могли меня подвести. Щёлк! «Голодные игры»! Ну за что?.. Чёрт!       — А у меня здесь супчик, — пропела бабуля, появляясь из кухни.       — И ты туда же, — застонала я, выключая телевизор и падая на подушки.       Я знала, что нужно просто перетерпеть. Есть по чуть-чуть, и желудок уменьшится. Но почему-то именно сейчас ужасно хотелось кричать, громить всё вокруг и убить кого-нибудь, но из доступных потенциальных жертв рядом была только бабушка.       — Легкий суп: нежирная курица, морковь, зелень, — сказала она виновато.       «С тостом вприкуску! — умолял внутренний голос. — Мясо, сэндвичи, соус, картошки! Много картошки фри, да! Шлифануть всё это соком и тортом со сливочным кремом. Ням!» И я понеслась на кухню.       Конечно, бабушка сдалась.       — Всего один кусочек, — дрожал мой голос, когда я брала хлебный тост.       — Всего один, — кивала она, открывая холодильник.       — Соуса со сыром к тосту.       — Немного.       — Чай? Сок?       И понеслось…       Очень скоро на смену чувству сытости пришел стыд. «Как ты могла забыть, ради чего всё это?! Колбаса! Колбаса! Жирная колбаса!» И я побежала к компьютеру, чтобы снова изучать вопросы похудения.       — Учёные пришли к выводу, — вещала тощая, как жердь, гуру-по здоровью, — что если на мозг воздействовать две с половиной минуты с помощью запаха, то непременно придёт насыщение.       Значит, выходит, что если две с половиной минуты нюхать в супермаркете по очереди продукты, то больше не захочется есть? Вау!       Вооруженная этими знаниями, на следующий же день после школы я завалилась в супермаркет. Воровато прокралась к хлебному отделу, огляделась, а затем взяла свежеиспеченный французский длинный батон, поднесла к носу и медленно втянула его аромат.       Меня моментально вштырило! Воображение рисовало изощренные способы поедания этого самого батона: с маслом, медом, сыром, джемом, шоколадной пастой. Чуть слюной весь прилавок не забрызгала. «Что там дальше?» С трудом отложила батон и взялась за булочки. Продолжая озираться по сторонам, подносила к носу плюшки, саечки, рогалики, лаваш, слойки с ветчиной, рогалики с маком. Нюхала, нюхала, нюхала…       — Всего кусочек… — прошептала я, дрожа всем телом, и приоткрыла рот.       — Лэйн, это ты?       От неожиданности я отбросила от себя рогалик. Передо мной стояла одноклассница Бетти Филлипс. Не сказать, что мы с ней ладили или общались часто, но, по крайней мере, ни она, ни её брат никогда не смеялись над моим весом. Что уже могло являться основанием для того, чтобы мы поздоровались, не передушив друг друга.       — Привет! — улыбнулась она.       Невысокая, глазищи на пол-лица, два озорных хвостика. Бетти была стройной, а я рядом с ней смотрелась огромным мешком с непонятным набитым содержимым.       — Привет, — привычно напряглась я.       — Ты чего здесь?       — Ничего, — я замялась.       — Ясно! — Она пожала плечами. — А мы с друзьями собираемся ко мне. Джон, пиццу будет готовить, вот ищем ингредиенты. Хочешь с нами? — Девчонка улыбнулась и, похоже, довольно искренне. — В смысле в гости. На пиццу.       От двукратного повторения слова «пицца» у меня чуть не подкосились ноги.       — Нет! — выпалила я испуганно. И тут же постаралась взять себя в руки: — Нет, прости, сейчас не могу.       — Ну ладно, — как будто бы даже расстроилась она.       — Это кто? Твоя мама? — вдруг спросил подошедший незнакомый парень, взглянув на меня, и положил руку на плечо Бетти.       Следом за ним подтянулись ещё двое: среди них были светловолосая девочка и брат Бетти.       — Нет. — Она покраснела, отодвигаясь от него.       — Мне пора, — буркнула я.       Развернулась и бросилась прочь. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Хотя с таким весом… Топнешь сильнее, того и гляди, земля сама разверзнется и поглотит тебя.       Я бежала домой и ненавидела себя. Складки на моем животе тряслись, подпрыгивали и плавно опускались обратно. И вдруг… Не знаю, что произошло — озарение какое-то. А почему, собственно говоря, я должна прислушиваться к ним? Ко всем этим хамам, которые считают себя вправе решать, какой ты должна быть, чтобы нравиться им. Хочу ли я им нравиться? Или мне всё равно?       И на душе сразу стало легче.       Почти вприпрыжку от радости я добежала до дома, переоделась в домашнюю кофту и джинсы, собрала длинные волосы в неряшливый пучок, отправилась на кухню и напекла самых вкусных в мире блинчиков — промасленных, тонких, румяных. Какое же блаженство я испытала, поедая их! Макала в разные начинки. Вот это блаженство! Вот это вкус! Не пресные овощи, не капустные листы, доводящие до изжоги, не клейстер из овсянки — вот пища богов!       Я вытерла руки и поставила чайник. Как раз в это время раздался звонок в дверь. «Бабуля», — обрадовалась я, выбегая в коридор. Дернула за ручку двери, даже масло с губ не стерла — так торопилась порадовать её известием, что больше не худею, и… потеряла дар речи. Потому что на пороге стоял Каин. Он с интересом посмотрел на мой фартук.

***

      — Привет! — сказал он.       Я не могла поверить своим глазам. Каин Сноу у двери нашей квартиры! Совсем как в детстве, когда наши мамы, точнее, его мама и моя бабушка, по очереди забирали нас из детского сада.       Я смутно помнила подробности нашей дружбы: в какие игры мы играли, оставаясь в его комнате вдвоем, какие игрушки делили на двоих, когда вместе гуляли во дворе. Но я отчетливо помнила чувство, которое рождалось у меня в душе в его присутствии, — счастье.       Сформулировать это получилось только сейчас, а тогда можно было разве что догадываться, почему мне так здорово рядом с ним.       — П-привет… — пробормотала я, часто моргая от удивления.       И тогда Каин улыбнулся. Когда этот красивый мальчишка улыбался, его лицо — до последней черточки и ямочек на щеках — превращалось в сияющую улыбку. И, видимо, поэтому у меня так больно кольнуло в груди — я все ещё помнила это. Просто забыла, какой эффект эта улыбка производит, начиная от заходящегося в болезненном стуке сердца и заканчивая моментально потерявшими твёрдость ногами.       — Как дела? — задал он дежурный вопрос.       И нервно почесал затылок пепельных волос.       — А… — растерялась я. — А…       Мне понадобилось сглотнуть, чтобы не задохнуться от волнения. Если по-хорошему, то мне срочно нужно было принять ледяной душ, а потом вылететь в открытый космос, где никто не услышит, как я ору: «А-а-а, боже! Это он, Каин Сноу! Пришел ко мне домой! Держите меня семеро!»       — Хорошо! — таков, на мой взгляд, разумный ответ.       Я сейчас уже и не помнила, почему мы перестали общаться. Вероятно, потому, что он мальчик, а я девочка. Нас распределили в разные классы, у нас появились собственные интересы, его заставили ходить после уроков в музыкалку, а меня к репетиторам, и наши пути больше не пересекались.       Но это теперь неважно, ведь он стоит на пороге, улыбается, и меня снова охватывает знакомое чувство безграничного счастья, природа которого не поддавалась никакому объяснению. Каин…       Достаточно высокий, с коротко стриженными светлыми, пепельными волосами, торчащими на макушке в разные стороны. С чувственными мягкими губами, мужественным носом и пронзительными, внимательными голубыми глазами. Его плечи определенно стали шире, а правильные черты лица заострились, но вот тонкий беловатый шрам на лбу остался.       — А я… — замешкался он.       И запустил длинные, тонкие, бледные пальцы в свою шевелюру. «Боже, какие же у него красивые руки, словно специально созданные для музыки».       — В общем, у меня дверь захлопнулась, а свои ключи дома оставил, — наконец сказал Каин.       И снова улыбнулся, чтобы добить меня, а заодно и мои дрожащие от волнения коленки. «Вау!» — чуть не вырвалось у меня, потому что Каин растерянно хлопнул ресницами, и выглядело это так, будто он строил мне глазки.       — А я… — Мне каким-то чудом удалось сохранить равновесие. — Я блинчики напекла…       И густо покрылась краской, ожидая, что он посмеется над жалкой толстухой, которая зазывает его на обед.       — Так мне можно войти? — просиял он.       И я покраснела ещё сильнее.       — Конечно.       — М-м-м… — Скинув свою обувь, Каин улыбнулся: — А я думал, чем у вас так всегда вкусно пахнет!       — Да вот, хотела бабушку порадовать. — И видя, что парень замешкался у порога, махнула в сторону кухни. — Хочешь чай, кофе?       — Спасибо, не откажусь.       Если бы он только знал, какая буря эмоций бушевала в этот момент в голове у меня неуклюжей толстушки-школьнице! Мне одновременно хотелось переодеться, причесаться, убрать на кухне и упасть в обморок. Я не имела совершенно никакого опыта в общении с парнями, тем более с такими обаятельными, как он.       Пропустив Каина вперёд, я метнулась к зеркалу: ужас! Волосы всклокочены из пучка, щёки пылают, на лбу испарина, да ещё и весь старый фартук в пятнах!       — Чай — чёрный, зелёный или всё же кофе? — спросила я, лихорадочно сдирая с себя перепачканный передник.       — Чай чёрный.       — С лимоном, молоком, корицей, имбирем, сливками? — Я по-быстрому пригладила волосы.       — Любой. — Когда он обернулся, я уже стояла позади, смущённо улыбаясь и пытаясь отдышаться.       — Так, значит, — сдула я упавшую на лицо свою тёмную прядь, — ты не можешь попасть домой?       — Да! — сообщил он, запросто падая на свободный стул. — Решил сходить к соседям сверху погладить лошадь, которая так звонко стучит копытами по паркету, но не учёл, что моя дверь захлопнется от сквозняка.       — Лошадь… — я с трудом отодрала язык от нёба. — А-а-а… Вот ты о чем!       И мы рассмеялись.       Звонко, непринуждённо. Клянусь, если бы Каин отвернулся, я сплясала бы джигу-дрыгу.       — Над тобой живёт многодетная семья, кажется?       — Ага. У их детей ножки, как маленькие молоточки. Стучат, стучат, стучат… А мне нужно готовиться к экзаменам.       — Думаю, они просто мстят за твои музыкальные экзерсисы, — сказала я, ставя чайник под его внимательным взглядом.       — Что, так слышно? — спросил Каин.       Он закатал рукава своей красной толстовки и голодным взглядом уставился на румяные, ароматные блины.       — Очень слышно, — краснея, улыбнулась я, — но мне нравится, как ты играешь.       Каин потянулся к блинам, и тут на меня что-то нашло — шлепнула его по руке:       — А руки мыть? — И тут же осеклась: — Ой, прости!       — Строгая ты. — Он так весело рассмеялся, что у меня сразу словно груз с души спал.       Каин вскочил и радостно бросился к раковине.       — Полотенце. — Я протянула идеально белый кусок вафельного полотна, который бабушка ласково называла рукотером.       — Спасибо.       Парень обернулся, мы встретились взглядами — и я с удивлением обнаружила, что Каин не смотрел на меня ни с презрением, как другие сверстники, ни даже с жалостью, как это делали люди постарше. Он смотрел на меня так, будто вовсе не замечал, что я была не такой, как все. Словно смотрел внутрь меня, в самое сердце.       Рядом с таким высоким, крепким юношей я ощущала себя менее габаритной. И, клянусь, мне нравилось это необычное ощущение!       — Сметаннного соуса к блинам? — почему-то кокетливо спросила я.       И опять удивилась: «Неужели ты так умеешь?»       — А можно маслица растопить? — Каин явно испытывал похожую неловкость.       Я сунула в микроволновку тарелку с брусочком масла из холодильника. Бабушка бы отругала меня: она не признавала современной техники и растопила бы масло на плите, но я торопилась накормить гостя.       — М-м-м-м… — неприлично застонал Каин, откусив от блина, скрученного в трубочку. И нетерпеливо потянулся к тарелочке с маслом.       — Посолить немного?       Он только кивнул.       — Ешь!       — Фпафиба, Лэфн… — промычал парень, щедро обмакнув блин и сунув в рот.       Села напротив него и устроила подбородок на руке. Как же я его понимала! Вот эти довольные полузакатившиеся от блаженства глаза, блестящие от масла губы, работающие в усиленном темпе и вдруг замедляющиеся челюсти. О да, Каин Сноу по-настоящему кайфовал. Такое нельзя имитировать. И виной этой его гастрономической эйфории были мои блины.       — М-м-м… — снова и снова мычал он, уминая угощение.       На тарелке оставалось всё меньше и меньше блинчиков. А я любовалась им, напрочь позабыв о смущении.       — Лэйн! — вдруг позвал он, вытаскивая меня из задумчивости.       — А? — Я резко выпрямилась.       — Чайник кипит.       Он улыбнулся.       Ты-дыщ! Контрольный прямо в сердце.       Ну нельзя же так!       Я вскочила и бросилась к плите. Мне показалось, что я вспорхнула. Так легко мне давно не было. Кажется, Земля меня больше не держала. Я определенно парила в облаках!

***

      «Он просто общается. Потому что он Каин милый и вежливый. По-другому и не может быть», — думала я, когда мы стояли с Каином лицом к лицу в дверях на следующий день.       — Снег в парке уже растаял. Я специально сходил и проверил. Пора открывать сезон! — с воодушевлением говорил он.       Да что с тобой не так, парень? До меня никак не доходило, что привлекает его в общении со мной. Почему он зовёт меня кататься в парк на роликах? Может, его заставили родители? Или моя бабушка заплатила ему за это?       — Ну… я это… — Невозможно было смотреть в его сияющее радостью лицо и не краснеть от смущения. — Не умею на роликах…       — Идём! — нетерпеливо воскликнул он. — Я научу.       — Но…       — Никаких «но», Лэйн!       Пришлось одеваться и выходить.       — И роликов у меня тоже нет. — Прыгая по ступенькам, как маленький счастливый бегемотик, переживала я.       — Солнышко светит! Ручьи текут! Прокат со вчерашнего дня открылся! — перешагивая через две ступеньки, вещал Каин.       И его настроение передалось мне. Подумаешь, покачусь, теряя равновесие, как дрессированный медведь на коньках. Да что я теряю? У меня и так ничего и никого нет. А Каин ведёт себя так, будто в упор не замечает моих недостатков.       — Неужели ты не помнишь, откуда у меня этот шрам? — спросил, смеясь он, когда мы сели на скамейку, чтобы надеть ролики.       Каин сдвинул шапку на макушку, обнажая лоб и блондинистые волосы.       — Нет. А должна?       — Вспоминай, Вивьен!       — Ты упал с велика в детстве? Скатился лицом вниз по лестнице? — предположила, согнувшись в три погибели и пытаясь надеть ролики. — Может, играл в войнушку и получил вишневой косточкой в лоб?       — Да уж. Это точно была вражеская пуля. — Закончив с обуванием, парень с интересом наблюдал за моими мучениями.       — Правда? — выпрямилась я.       Попыталась сдуть выбившуюся из-под шапки свою тёмную прядь, но та, кажется, намертво прилипла к вспотевшему лбу.       — Неужели не помнишь? — Он недоверчиво посмотрел на меня.       — Не-а.       Каин протянул руку, и я задрожала, поняв, что он хочет коснуться моего лица. «Ой, нет. Нет! Голова, не кружись так!»       Но жар поднимался всё выше и уже подбирался к шее. Становилось трудно дышать. Он наклонился и осторожно отодвинул непослушную прядь с моего лба. Затем смущённо улыбнулся.       — Что? Говори! — Меня обжигало волнением. Я чуть не подпрыгнула вслед за сердцем, больно толкнувшимся в груди.       — Это из-за печеньки, — со вздохом сказал он и потер шрам на лбу.       — Какой ещё печеньки? — нахмурилась я.       — Она была шоколадная.       И тут я вспомнила. Ужас! Позорище-то какое…       Мы качались во дворе на качелях, нам было года по три-четыре, не больше. Бабушка шла с работы и угостила нас моими любимыми шоколадными печеньями что купила. Помню, как быстро, почти не жуя, я умяла свою и покосилась на Каина. Белобрысый мальчик, моментально догадавшись, что я собираюсь сделать, крепко вцепился ручонками в свою надкушенную печеньку.       — Дай!       — Не дам! — Он поджал губы и нахмурил бровки.       — Дай, Каиь’н!       — Неть.       Я вспомнила, что, обидевшись, схватила пластмассовую лопатку и ударила его со всей силы по лбу. Ох… Он кричал, как девчонка. Ныл, выл, звенел ультразвуком на весь двор. Всё соседи тогда сбежались. Возможно, как раз после этого его мама и запретила ему играть с жадной толстой соседской девчонкой Лэйн.       — Вспомнила… — Я опустила взгляд.       Щёки полыхали от стыда.       — Было весело, — усмехнулся Каин.       Встал со скамейки и аккуратно, чтобы не упасть, присел и помог мне закрепить ролики на каждой ноге.       — Спасибо, — пробормотала я, — и прости.       А ничего ведь не изменилось: я всё та же соседская толстушка, готовая драться за жалкие шоколадные печенья. Вот же стыдоба…       — За что? — Каин встал и протянул мне руку. — За маленький шрам, который ты оставила мне на память? Ерунда. Зато каждый день, глядя в зеркало, я вспоминаю тебя.       Я уставилась на него, не зная, как реагировать и что сказать. Может, он шутил?       — Поехали! — Он протянул мне руку. Как сказать ему, что если я встану, то покачусь вниз по дороге, сбивая людей, коляски с детьми, деревья и лотки с мороженым и другими вкусностями?       — Я боюсь…       — Со мной можешь ничего не бояться! — Он решительно протянул и вторую руку.       Кто-то хихикнул. Я обернулась: две тощие девочки моего возраста на соседней скамейке надевали ролики, без стеснения поглядывая на нас.       «Ну и смейтесь!» — решила я.       Ухватилась за ладони Каина и решительно встала.       — Ой! — Я неловко покачнулась.       — Не бойся, Лэйн! — Он сжал мои руки крепче.       Отъехал назад и легонько потянул меня за собой.       — Ай! Ай-ай-ай-ай… — пропищала я тихо-тихо.       И поняла, что… еду за ним! Еду! Он катил меня осторожно. Смотрел прямо в глаза. И, чёрт возьми, опять улыбался! Ну нельзя же так! Когда я еду, раскорячившись, вспотевшая, с выпученными от страха глазами, в распахнутой куртке, глотая ветер открытым ртом, вот так нагло, обаятельно и весело улыбаться нельзя!       — Ты едешь, Лэйн! Едешь! Круто, да? — рассмеялся он.       И мне хотелось плакать от счастья.       Теперь Каин держал меня за одну руку и ехал рядом. Те девочки больше не смеялись, они остались где-то позади. А я не спеша катилась по широкой дороге, улыбаясь первым щедрым солнечным лучам. И больше не чувствовала себя неуклюжей коровой. И мы держались за руки!       И какое-то детское чувство накрывало меня с головой: он мальчик, я девочка, между нами происходит что-то необыкновенное. Стоит ему посмотреть на меня — и щёки вспыхивают, сердце стучит в два раза быстрее, а планета замедляется и пропускает один оборот вокруг своей оси. Возможно, я немного преувеличиваю, но притяжение уже не действует. Мы в облаках!       — Значит, ты станешь музыкантом? — спросила я Каина, когда мы остановились у какого-то ларька, сделав огромный круг по парку.       Было так жарко, что хотелось скинуть куртку и упасть на едва проклюнувшуюся из-под земли и снега зеленую травку.       — Да! — кивнул он, боясь отпускать меня, чтобы я не потеряла равновесие и не грохнулась на асфальт.       — Так и вижу тебя за старинным роялем в большой крутой консерватории! — призналась я. — Клавиши оживают под твоими пальцами, зал сначала замирает, а потом отчаянно аплодирует. Ты — виртуоз, талантливый импровизатор, лауреат множества музыкальных премий и желанный гость на любом концерте. Ух!       Каин удивленно заморгал:       — Говоришь как мой отец.       — У тебя точно всё получится. — Я покрепче вцепилась в него пальцами и чуть не задохнулась, едва он подъехал ближе. — Я слышала, как ты играешь, и могу заверить: это божественно. Особенно вот эта мелодия: па-а-ам, пам, пам, па-пам, па-па-па-пам! Пам па-а-аам!       Наверное, вышло не очень похоже, потому что он нахмурился.       — Это моя мелодия, — его голос даже похолодел, — я сам её написал.       — Правда?! — Мне хотелось обнять его, хотя бы взглядом. — Она же крутая! Сумасшедшая, яркая… Офигенная!       — Думаешь, Лэйн? — словно не верил Каин.       — Точно тебе говорю.       Я неловко покачнулась и буквально въехала в его объятия.       — Спасибо, Лэйн. — проговорил он, близко наклонившись ко мне, обжигая дыханием.       Я почувствовала, как его твёрдые ладони обхватили то место, где у меня должна была быть талия. Даже через ткань куртки я ощущала жар его рук.       — С… с твоим талантом, — пытаясь прочесть его голубой, красивый взгляд, выдавила тихо, — у тебя получится всё, что захочешь.       Каин не спешил с ответом. Отпускать меня, надо заметить, тоже не торопился. Молча смотрел на меня и будто отчаянно не пускал что-то, рвавшееся изнутри на волю. И казался таким серьёзным, ещё больше красивым, идеальным что меня пробирало буквально до мурашек. Мы замерли, не зная, что делать с этой внезапной близостью, и молчали, боясь сболтнуть лишнее.       — Хочешь мороженого? — наконец хрипло спросил он.       «Капустные кочерыжки, листья салата, сухие хлебцы, зеленая фасоль, грудка, яблоки, огурцы — никаких вредных вкусностей!» — вяло, но всё-таки сработала сигнализация где-то на задворках моего сознания.       — Конечно, хочу! — погружаясь в глубину его немигающих глаз, выпалила я.       — Тогда жди! — Каин улыбнулся. Отпустил меня, убедился, что я стою твёрдо, и усмехнулся: — И постарайся дождаться меня, не упав.       — Да-да-да-да! — пропищала я тихо, как мышь.       И облегченно выдохнула, едва он отвернулся и отъехал. Теперь можно было позволить себе хоть мгновение не втягивать живот. Фух!       Проводила Каина взглядом и отвернулась. Поспешно стерла ладонью пот со лба, подставила лицо первым солнечным лучам и улыбнулась, пытаясь унять разрывавшее меня изнутри непривычное волнение.       — Лэйн? — испугал меня его голос.       Я тут же опустила руки и прогнала торжествующее выражение со своего лица. Обернулась.       — Что?       — Ты не сказала, какое мороженое будешь, — крикнул он.       Приказав ногам не разъезжаться, я улыбнулась:       — Шоколадное!       — С орешками и сиропом? Как я могла сказать Каину и любимым лакосмствам где есть шоколад «нет»?       — Да-а-а!