Ставка на год

Они лежали в постели, обнявшись. Сначала Макс был в одежде, но, стремясь к полному контакту, он осторожно приподнялся, снял джинсы и майку и снова улегся рядом с Шарлем, который, не одеваясь после сна, оставался лишь в белых боксерах. Кожа к коже, они чувствовали тепло и биение сердец друг друга. Они долго разговаривали, их тихие голоса перемежались смехом и нежными паузами. Пальцы Макса лениво водили по оголенной спине Шарля, рисуя невидимые узоры. В комнате царил умиротворенный полумрак, и казалось, время остановилось. Этот покой нарушил лишь громкий, предательский урчащий звук, исходивший от живота Шарля. Шарль смущенно засмеялся, пряча лицо в шее Макса. – Извини, – пробормотал он. Макс улыбнулся, крепче прижимая его к себе. – Не извиняйся. Я же ездил за едой, помнишь? Всяких чебуреков купил. Но, – он бросил взгляд на окно, за которым уже полыхал закат, – мы пролежали тут достаточно долго. Еда, наверное, уже остыла. Он нежно поцеловал Шарля в макушку и поднялся с кровати. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором дымились разогретые в микроволновке чебуреки. Макс сел на край кровати и покормил Шарля, отламывая кусочки и поднося ему, заботливо подставляя ладонь, чтобы не уронить крошки на простыни. Шарль ел с аппетитом, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь сытостью и удовлетворением. Когда трапеза закончилась, Макс отнес поднос на кухню и вернулся, протягивая руку Шарлю. – Пойдем в гостиную? Посмотрим кино. Шарль кивнул и позволил себя поднять. Они перешли в просторную гостиную, где Макс включил большой телевизор, выбирая фильм. Он опустился на диван, широко раскинув руки, и Шарль без колебаний устроился сверху, полностью улегшись на него, головой на его груди. Макс накрыл их обоих мягким пледом, одним движением руки создав уютное гнездышко. Тело Шарля полностью расслабилось, тяжелое и доверчивое, прижимаясь к Максу. Он слышал под ухом ровный стук его сердца, самый успокаивающий звук на свете. Рука Макса лежала у него на пояснице, крепко и надежно удерживая его, а другой он перебирал пальцами его волосы. Экран мерцал, но ни один из них не следил за сюжетом. Они дышали в унисон, погруженные в тишину и покой, которые были для них дороже любого кино. В этом безмолвном единении не было нужды в словах – только теплота двух тел, нашедших, наконец, свое пристанище. Шарль приподнял голову, и его взгляд скользнул по линии шеи Макса. Не говоря ни слова, без тени страсти, а лишь с тихим, безраздельным правом принадлежности, он приник губами к его коже. Это было медленно и осознанно. Он оставлял легкие, влажные поцелуи, следы своего присутствия, которые постепенно темнели, превращаясь в метки на загорелой коже. Макс замер, его пальцы на мгновение перестали перебирать волосы Шарля. Он не шелохнулся, позволив ему это. Глаза его были прикрыты, на лице застыло выражение глубокого, почти блаженного спокойствия. Он чувствовал каждое прикосновение губ, легкое посасывание и слышал ровное дыхание Шарля у своего уха. Это был акт владения, принятый безоговорочно. Шарль действовал почти что в трансе, ведомый простой, животной потребностью пометить то, что теперь безоговорочно было его. Он мог это делать. И он делал. Он оставил несколько засосов у ключицы, другой – чуть ниже уха, на самом видном месте. Каждый из них был молчаливым заявлением, которое Макс принимал с полным пониманием, его рука ласково лежала на затылке Шарля, мягко поощряя. Уголки губ Шарля дрогнули в счастливой, почти ленивой улыбке. Он оставил последний, самый яркий засос и с глубоким, довольным вздохом снова уткнулся лицом в шею Макса, в тот самый угол, где бился пульс и где его запах был особенно сильным. – Ты так вкусно пахнешь, – прошептал он, его голос был приглушен кожей Макса. – Сводишь меня с ума этим запахом. Я бы мог так всегда, просто дышать тобой. Макс рассмеялся тихо, счастливо, его грудь под Шарлем вибрировала от смеха. Его пальцы нежно вцепились в волосы Шарля, мягко массируя кожу головы. – Тогда я буду пользоваться этим парфюмом всю оставшуюся жизнь, – сказал он просто, как будто объявлял самый очевидный факт в мире. – Каждый день. Обещаю. Шарль, убаюканный теплом тела Макса, ритмом его сердца и собственным чувством абсолютной защищенности, медленно свернулся комочком. Его дыхание становилось все глубже и ровнее, тяжесть век невыносимой. Мускулы полностью расслабились, отдавая вес надежным объятиям, державшим его. Он уже почти плыл по грани сна, уносящийся в темноту, где не было ни страхов, ни одиночества, а только умиротворение. И тогда Макс, чувствуя, как его мальчик засыпает, начал тихо напевать. Его голос был низким, немного хрипловатым от непривычки к пению, но невероятно нежным. Он не знал слов традиционных колыбельных, поэтому просто тянул бессмысленный, мелодичный мотив, повторяя его снова и снова, как мантру. Это был грубоватый, лишенный всякого профессионализма, но до безумия искренний звук, рожденный где-то глубоко в груди, предназначенный только для одного человека на свете. И это сработало с волшебной силой. Напряжение последних следов окончательно покинуло тело Шарля. Его последняя осознанная мысль была не о прошлой боли, не о страхе быть покинутым, а лишь о том, что голос Макса – это самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Гораздо прекраснее любой фортепианной музыки. Доверчиво и бесповоротно он отпустил сознание, погрузившись в глубокий, безмятежный сон, убаюканный этой странной, единственной в своем роде колыбельной, что стала для него залогом безопасности и любви. Макс замер, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию Шарля, свидетельствовавшему о наступлении крепкого сна. Он нежно, почти незаметно наклонил голову и уткнулся носом в его макушку, в густые мягкие волосы. Глубоко вдохнул. Это был ни с чем не сравнимый запах – сладковатый аромат шампуня, смешанный с теплым, чистым, уникальным запахом самой кожи Шарля. Его Шарля. Этот знакомый, успокаивающий шлейф вызвал волну абсолютного, глубочайшего удовлетворения, легкий, пьянящий кайф, от которого по телу разлилось блаженное тепло. В этом запахе был для него весь мир. Он не хотел двигаться, не желая нарушать идиллию, но мерцающий экран телевизора отвлекал, нарушая интимность момента. Осторожно, чтобы не потревожить сон Шарля, Макс протянул руку к пульту, лежавшему на краю дивана. Его пальцы нащупали кнопку, и он сразу же нажал на нее. Свет от экрана погас, погрузив гостиную в полную, благодатную тишину, нарушаемую лишь их синхронным дыханием. В наступившей темноте тактильные ощущения обострились. Макс с наслаждением опустил голову обратно на подушку, отстранив нос от макушки Леклера, закрыл глаза, продолжая бессознательно, медленно поглаживать спящего Шарля по волосам, по спине. Ритмичные, убаюкивающие движения успокаивали и его самого. Под убаюкивающее чувство полного покоя и тяжесть доверчиво уснувшего на нем тела, сознание Макса тоже начало отключаться. Его дыхание выровнялось и замедлилось, сливаясь с дыханием Шарля в единый, безмятежный ритм. Последнее, что он почувствовал перед тем, как и самому провалиться в сон, – это шелковистость волос под своими пальцами и непреодолимое чувство, что он наконец-то обрел свой настоящий дом. Утро наступило слишком неожиданно, резко и ярко ворвавшись в комнату полосами солнечного света. Шарль проснулся, и его первым осознанным ощущением стало тепло. Тяжелое, живое, дышащее тепло под ним. Он не пошевелился, боясь спугнуть хрупкое чудо этого мгновения, и лишь медленно открыл глаза. Его мир сузился до вида скулы Макса, его расслабленного плеча. Он все так же лежал на нем, их ноги были переплетены, а его голова покоилась на той же груди, что и вечером. И Макс спал. Спал крепким, глубоким сном. Его дыхание было ровным и гулким, грудь под Шарлем плавно поднималась и опускалась. Его лицо, обычно собранное и уверенное, сейчас было размягчено, беззащитно и умиротворенно. В груди Шарля расправилась тихая, всепоглощающая радость, такая острая, что от нее перехватило дыхание. Он не просто проснулся и увидел Макса. Он проснулся на нем. И Макс не ушел. Он был здесь. Его крепкие руки все так же обнимали Шарля, даже во сне не отпуская. Шарль прикрыл глаза снова, затаив дыхание, просто чтобы продлить это ощущение. Он прислушался к стуку сердца под своим ухом – ровный, надежный ритм, который стал для него самым главным звуком на свете. Он вдохнул знакомый запах кожи Макса, смешавшийся с запахом чистого белья и утра. И впервые за долгое время он проснулся без тени страха, с одной лишь безоговорочной уверенностью: он дома. Он там, где должен быть. И его никто не бросил. Шарль лежал, боясь пошевелиться, полностью погруженный в созерцание спящего Макса. И тогда сквозь ровный шум его дыхания прорезался тихий, сдавленный звук. Макс пошевелился во сне, его пальцы непроизвольно сжались на пояснице Леклера, и губы дрогнули, беззвучно шепча что-то. Сердце Шарля замерло. Он затаил дыхание, стараясь не пропустить ни единого звука. Сначала это были лишь обрывки, бессвязные слоги, но потом, яснее и отчетливее, из его губ вырвался сдавленный, хриплый шепот: «Шарль…» Имя прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, как самая прочная и незыблемая истина его сна. Небольшая пауза, и снова голос, на этот раз пропитанный такой нежностью и облегчением, что у Шарля внутри все перевернулось. «…люблю тебя…» – выдохнул Макс, и его лицо, до этого напряженное, внезапно разгладилось, на нем появилось выражение глубочайшего, безмятежного счастья. Он снова глубже погрузился в сон, его дыхание стало еще ровнее, как будто, произнеся эти слова, он обрел наконец полный покой. Для Шарля же эти тихие, выстраданные во сне слова прозвучали громче любого крика. Это было не показное признание при свечах, не горячий шепот в порыве страсти. Это было сырое, ничем не приукрашенное, вырвавшееся прямо из подсознания чувство. Самое настоящее. То, что нельзя подделать или проконтролировать. Слезы благодарности и переполняющей его грудь любви навернулись на глаза Шарля, но он не стал их смахивать. Он просто еще теснее прижался к спящему Максу, осторожно поймав его губы в безмолвном, нежном поцелуе. «Я знаю, – мысленно ответил он ему. – Я тоже. Я тоже люблю тебя». И в тишине утра, под звук их синхронного дыхания, это признание, прозвучавшее во сне, стало самой прочной реальностью. Прошел, наверное, час, может, больше. Солнечные лучи уже уверенно грели комнату, когда дыхание Макса изменилось. Его ровные, глубокие вдохи спящего человека прервались, сменились более поверхностными и прерывистыми. Он слабо поворочался, и его руки, все еще обнимавшие Шарля, инстинктивно потянулись, мышцы напряглись в короткой, ленивой потяжке. Его веки медленно, тяжело приподнялись, обнажив затуманенные, абсолютно не фокусирующиеся голубые глаза. Он смотрел в потолок широко раскрытым, ничего не понимающим взглядом. В его позе, в расслабленных чертах лица читалась полная, глубокая дезориентация. Мозг, еще не вышедший из объятий глубокого сна, пытался механически сопоставить факты: незнакомый потолок, непривычный вес на груди, тепло другого тела… Где он? Что происходит? Он медленно, почти механически повернул голову, и его взгляд упал на волосы, рассыпавшиеся по его груди. Он замер, все еще не понимая, просто наблюдая, как его пальцы сами по себе вцепились в эти мягкие пряди, будто проверяя реальность происходящего на ощупь. И лишь потом, через несколько долгих секунд, в его глазах мелькнула искра осознания. Напряжение покинуло его тело, черты лица смягчились, а уголки губ непроизвольно поползли вверх в блаженной, сонной улыбке. Он не просто вспомнил, где он. Он вспомнил, что он – самый счастливый человек на свете. Он снова обнял Шарля, уже полностью осознанно, и глубже уткнулся носом в его волосы, издавая тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье. Туман сна окончательно рассеялся, уступая место ясному, солнечному утру и абсолютной уверенности в том, что он находится именно там, где должен быть. Шарль почувствовал, как тело под ним ожило, как изменился ритм дыхания. Он приподнялся с груди Макса, опершись локтем о диван рядом с его головой, чтобы лучше видеть его лицо. Его собственное лицо озарила такая нежная, сияющая улыбка, что казалось, она могла бы осветить всю комнату и без солнца. Он склонился ниже и очень бережно, почти что невесомо, коснулся губами кончика носа Макса, который все еще был слегка смят сном. – Доброе утро, любимый мой, – прошептал он, его голос был тихим, хрипловатым от сна, но каждое слово в нем дышало безграничной нежностью и счастьем. Он не отдалялся, оставаясь всего в сантиметре от его лица, его глаза ловили каждый микроскопический отклик в еще сонных, но постепенно проясняющихся глазах Макса. Весь его вид говорил о том, что для него в этот момент не существовало ничего важнее, чем это пробуждение, этот миг и этот человек под ним. Макс медленно приходил в себя, его голубые глаза, еще подернутые дымкой сна, фокусировались на лице Шарля, склонившемся над ним. Он видел сияющую улыбку, ловил тепло его дыхания и чувствовал легкое, едва ощутимое прикосновение его губ на своем носу. Его собственные губы растянулись в ответной, ленивой и беззаботной улыбке. – У тебя хорошее настроение? – его голос прозвучал низко и хрипло, будто простуженно, от только что прерванного сна, но в нем сквозила ласковая заинтересованность. Пока он задавал вопрос, его рука, лежавшая на спине Шарля, совершила почти незаметное движение. Ладонь скользнула вниз, наткнувшись на упругую округлость, прикрытую тонкой тканью боксеров. Макс сжал ягодицу Шарля уверенным, владеющим жестом, не по-хулигански игривым, а скорее инстинктивно-утверждающим, подчеркивающим его право прикасаться. Шарль лишь рассмеялся тихим, счастливым смехом, ничуть не смутившись и не отстраняясь. Напротив, он будто бы даже немного выгнулся в эту ладонь, принимая и разрешая. – Да, – его ответ был простым и искренним, выдохнутым прямо в губы Макса. – Потому что я проснулся рядом с тобой. Эти слова, произнесенные так легко и естественно, повисли в воздухе между ними, наполняя комнату тихим, почти осязаемым теплом. Для Шарля это была не просто любезность, а самая что ни на есть чистая правда, фундамент его нынешнего состояния безмятежного счастья. Макс не стал отвечать словами. Его взгляд смягчился, полный бездонной нежности, а большой палец на его руке начал медленно, почти задумчиво водить по ткани боксеров, рисуя невидимые круги. Это молчаливое прикосновение говорило гораздо громче любых клятв. Макс с наслаждением оценивающе провел ладонью по упругой округлости, задержался на мгновение и сжал её ещё раз, чуть сильнее, с одобряющим придыханием. – Идеальная, – выдохнул он хрипло, и в его голосе зазвучали низкие, бархатные нотки. – Просто идеальная. Шарль фыркнул, но по его лицу разлилась краска. Он посмотрел на Макса сверху вниз с игривым прищуром. – У кого-то игривое настроение? – спросил он, явно наслаждаясь внезапно открывшейся ему властью и тем румянцем, что выступил на его собственных щеках. Макс лишь многозначительно приподнял бровь, его взгляд скользнул с губ Шарля вниз, по его шее, но отвечать не стал, позволив действиям говорить самим за себя. Однако Шарль, поймав его взгляд, решил не поддаваться на провокацию – по крайней мере, не прямо сейчас. С легким, почти театральным вздохом он грациозно поднялся с Макса, разорвав телесный контакт, от которого по коже обоих пробежала легкая дрожь. Но его пальцы тут же нашли руку Макса, сцепились с ней и потянули за собой. – Пошли готовить завтрак, – заявил Шарль, но в его тоне слышалась не команда, а ласковая просьба, обещание продолжения. – А то кто-то совсем распустился. Он стоял теперь рядом с диваном, все ещё держа Макса за руку, его фигура в одних боксерах была освещена утренним солнцем. Макс позволил себя поднять, его взгляд не отрывался от Шарля, полный обожания и нескрываемого желания, которое даже предвкушение завтрака не могло отодвинуть на второй план. Он поднялся с дивана, всё ещё не отпуская руку Шарля, и позволил повести себя на кухню, в этот солнечный утренний мир, который теперь принадлежал только им двоим. Шарль уверенно зашел на просторную кухню, его босые ступни бесшумно ступали по прохладному полу. Он широко распахнул дверцу холодильника, заглянув в его освещенную бездну, и принялся с видом истинного хозяина изучать содержимое. В этот момент к его спине плотно прижался Макс. Его сильные руки обвили талию Шарля, а подбородок устроился на его плече, чтобы тоже смотреть на продукты. – Так, посмотрим… – задумчиво протянул Макс, а Шарль чувствовал, как все его тело отзывается вибрацией на низкий голос Макса, звучавший прямо у его уха. – У нас есть мука, молоко, яйца… и всё, что нужно для печенья. Что ты думаешь насчёт этого? – Он произнес это с легкой, почти озорной ухмылкой, прекрасно ощущая сквозь тонкую ткань своих боксеров явное, настойчивое утреннее возбуждение Макса, которое тот даже не думал скрывать. Напротив, он лишь крепче прижался к Шарлю, безмолвно подтверждая его догадку. Но Шарль сделал вид, что ничего не замечает, хотя его собственная кровь уже начала пульсировать чуть быстрее. – Печенье? – Макс лениво провел губами по шее Шарля, вызывая мурашки. – Звучит… сладко. Его руки лежали на животе Шарля, большие пальцы медленно водили по коже, и было очевидно, что его мысли сейчас далеко не о кулинарии. Но Шарль, наслаждаясь игрой и своей внезапной властью, лишь притворно вздохнул. – Тогда будь полезен, – он слегка оттолкнул его локтем, но без настоящего усилия, чтобы высвободиться. – Найди, пожалуйста, противень, пока я буду месить тесто. Макс с явной неохотой отпустил Шарля, но его послушание было безоговорочным. Он отошел к шкафам, чтобы найти противень, но его внимание было всецело приковано к фигуре у столешницы. Его взгляд, тяжелый и томный, скользил по линии напряженной спины Шарля, задерживался на упругих ягодицах, обтянутых белой тканью, на гибких движениях его рук, замешивающих тесто. Каждое движение Шарля было для него гипнотическим зрелищем. Противень он нашел почти машинально, действуя на ощупь, почти не отрывая глаз от повара. Он уже собирался вернуться назад, как прозвучала новая просьба: – Макс, найди, пожалуйста, шоколадные капли, – Шарль бросил взгляд через плечо, и в его глазах играли веселые искорки. Он видел это голодное внимание, этот обжигающий взгляд и наслаждался каждой секундой. Макс беззвучно кивнул и снова погрузился в поиски. Он открыл несколько шкафчиков, его движения были немного рассеянными, будто главной его задачей было не найти ингредиент, а просто оставаться рядом, быть частью этого процесса, дышать одним воздухом. Наконец, упаковка с шоколадными каплями была обнаружена. Он вернулся к Шарлю и протянул ее, его пальцы на мгновение задержались на пальцах Шарля, передавая не только шоколад, но и молчаливое, полное желания послание. Он встал рядом, прислонившись к столешнице, и просто смотрел, как Шарль работает, погруженный в свое дело, прекрасный в своей утренней домашней небрежности. Шарль, поймав на себе этот горящий, полный обожания и желания взгляд, внезапно развернулся к Максу. На его пальцах осталось немного муки. С быстрой, озорной ухмылкой он легким движением провел ими по щеке Макса, оставив за собой белый, пыльный след. – Вот так тебе, – рассмеялся он, его глаза сияли беззаботным весельем. Он уже было начал поворачиваться обратно к миске с тестом, как реакция Макса настигла его. Тот не стал вытирать муку, а лишь сузил глаза с игривой, хищной ухмылкой. В следующее мгновение его сильные руки вновь обвили Шарля сзади, прижав его к себе. Но на этот раз его ладони сразу же опустились ниже, уверенно и властно сжимая упругие ягодицы Шарля через тонкую ткань боксеров. – Это за муку, – прошептал Макс низким, хриплым голосом прямо в ухо Шарлю, от которого по спине побежали мурашки. Его пальцы впивались в плоть, массируя и сжимая, и было ясно, что шутливая месть обернулась для Шарля тем, чего он, возможно, подсознательно и желал – возвращением пылкого, ничем не скрываемого внимания. Шарль замер на мгновение, позволив рукам Макса действовать, чувствуя, как волна жара накатывает на него, а затем с притворным вздохом продолжил месить тесто, хотя его дыхание уже сбилось. Шарль насыпал горсть шоколадных капель в миску с тестом, перемешивая их лопаткой. Он взял один из них и, не глядя, протянул через плечо Максу. – На, попробуй, – бросил он, продолжая возиться с тестом. Макс поймал его губами, его зубы мягко сомкнулись на кончиках пальцев Шарля на долю секунды дольше, чем было необходимо. Сладкий, насыщенный вкус растопленного быстрым прикосновением шоколада распространился по его языку. – Вкусно, – прошептал он, его голос был низким и густым, как сам шоколад, но его руки так и не отпустили Шарля, продолжая свое медленное, гипнотическое исследование. Шарль слабо вздохнул, пытаясь сохранить концентрацию, хотя все его тело отзывалось на каждое прикосновение. Он аккуратно положил лопатку. – Макс, дорогой, – сказал он мягко, но настойчиво, слегка отводя его руки. – Мне нужно испечь эти печенья, помнишь? Пойди, накрой, пожалуйста, противень пергаментом. А то они пригорят, и твое угощение пропадет. Звучало это как просьба, но в тоне сквозила легкая, ласковая команда. Макс на мгновение замер, затем тяжело вздохнул, будто его отрывали от самого важного занятия в мире. Он нехотя отпустил Шарля, но перед тем как отойти, шлепнул его по ягодице – быстро, игриво и обещающе. – Ладно, ладно, – проворчал он с преувеличенной обидой, но в его глазах танцевали искорки. – Угождаю тут своему тирану. Он взял рулон пергамента и принялся за дело, время от времени бросая на Шарля взгляды, полные такого голода, что от них по спине бежали мурашки. Шарль, поймав на себе этот горящий взгляд, с преувеличенной строгостью пригрозил Максу лопаткой для теста. – Веди себя прилично, – сказал он, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но сдерживая улыбку. – А то останешься без сладкого. Он начал отщипывать небольшие, липкие кусочки теста и передавать их Максу. – Вот, – протянул он первый комочек. – Сделай из этого что-то, похожее на печенье. Постарайся, чтобы они были хоть немного круглыми. Макс послушно принял липкую массу. Его большие, обычно такие уверенные руки выглядели немного неуклюже с этим маленьким, нежным комочком теста. Он сконцентрировался, старательно пытаясь придать ему форму, но у него получались скорее бесформенные лепешки, чем аккуратное печенье. Он прилежно выкладывал свои творения на застеленный пергаментом противень, время от времени бросая на Шарля немного виноватый взгляд, как у большого ребенка, который старается, но у него не очень выходит. Шарль наблюдал за этим с нежностью, разливающейся по груди. Видеть этого могущественного, уверенного в себе мужчину таким сосредоточенным на таком простом, домашнем деле было одновременно трогательно и забавно. – Ничего, – ободряюще сказал Шарль, передавая ему следующий кусочек. – Главное – вкус, а не форма. Твои будут самыми особенными. Он продолжил отщипывать тесто, и они работали в тишине, наполненной лишь их дыханием и сладким запахом ванили. Это был простой, интимный момент, который значил для них гораздо больше, чем любая страсть. Сосредоточенность на простом, почти медитативном действии постепенно сделала свое дело. Напряжение, игравшее в мышцах Макса, сменилось спокойной сосредоточенностью. Мимолетное возбуждение, вызванное близостью и игрой, окончательно улеглось, сменившись другим, более глубоким и спокойным чувством. Его внимание полностью переключилось на липкие комочки теста в его ладонях. Он старательно, со слегка нахмуренным лбом катал шарики, стараясь придать им хоть какую-то форму. Его большие пальцы аккуратно вдавливали шоколадные кусочки внутрь, чтобы они не выпадали. В его движениях не было прежней хищной грации; теперь он был поглощен процессом, целиком и полностью. На его лицо вернулось то же безмятежное, почти отрешенное выражение, что было во время сна. Лишь легкая улыбка трогала уголки его губ. Ему нравилось это – тихая совместная работа, ощущение плеча рядом, сладкий запах теста и простое, понятное задание, которое он должен был выполнить хорошо. Для Шарля. Он уже не бросал на него голодные взгляды. Его мир сузился до противня, до теста в руках и до тихого удовлетворения, которое приносил каждый слепленный, пусть и кривоватый, шарик. Это было неожиданное, но желанное умиротворение. Духовка мягко щелкнула, приняв внутрь первый противень с их кривоватыми, но сделанными с душой будущими печеньями. Теплый запах ванили и шоколада начал медленно наполнять кухню. В этой уютной тишине Макс, вытирая руки о полотенце, нарушил спокойствие. Он произнес это негромко, почти с робостью, несвойственной его обычной уверенной манере. – Будешь моим парнем?.. А, типа, встречаться со мной? – он не смотрел прямо на Шарля, его взгляд блуждал где-то у столешницы, будто он внезапно осознал всю формальность их стремительного сближения и захотел закрепить ее словами. Шарль резко обернулся, его брови удивленно поползли вверх. Он скрестил руки на груди, на его лице застыло выражение преувеличенного, театрального недоумения и легкой обиды. – А мы разве уже не встречаемся? – он сделал ударение на слове «уже», его голос звучал насмешливо-возмущенно. – Или ты решил со мной порвать, – он сделал небольшую паузу для драматизма, – и теперь снова предложить? Как будто ничего и не было? Все эти… – он широким жестом обвел пространство кухни, намекая на все, что произошло между ними, – …было просто так? Он подошел ближе, тыча пальцем в грудь Максу, но в его глазах искрилось веселье. – Ты меня, значит, использовал и выбросил, да? И теперь, когда печенье почти готово, решил вернуть? Я тебе не игрушка, Ферстаппен. Макс растерялся, на его щеках выступил румянец. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, запнуться, но Шарль не дал ему сказать ни слова. Он схватил его за щеки, притянул к себе и громко, смачно чмокнул в губы. – Конечно, буду твоим парнем, идиот, – рассмеялся он, глядя прямо в его смущенные глаза. – Но только если твое печенье будет съедобным. Это главное условие. Макс расцвел широкой, сияющей улыбкой, которая разгладила все морщинки беспокойства на его лице. Он не стал ничего говорить, а просто притянул Шарля к себе, обняв его крепко, но уже без прежнего хищного голода. Это объятие было другим – спокойным, глубоким, полным безмятежного счастья и принадлежности. Шарль уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах, смешавшийся теперь со сладким ароматом теста. Он расслабился в этих объятиях, почувствовав, как меняется энергетика Макса. – Что это с тобой? – прошептал Шарль, его голос звучал приглушённо. – Куда подевался тот похотливый самец, что был здесь пару минут назад? Испарился вместе с необходимостью формально предложить мне встречаться? Макс тихо засмеялся, его грудь вибрировала под щекой Шарля. – Он никуда не делся, – ответил Макс, его пальцы принялись нежно перебирать волосы на затылке Шарля. – Просто… он понял, что у него теперь есть кое-что получше мимолетной интрижки. У него есть парень. С которым можно печь печенье по утрам. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Шарлю в глаза. Его взгляд был мягким, полным такой нежности, что у Шарля перехватило дыхание. – И это оказалось гораздо интереснее, – добавил Макс просто, как будто констатируя самый очевидный факт во вселенной. Таймер на духовке прозвенел, возвещая о готовности первого противня. Но настоящая магия началась со вторым. Из остатков теста они налепили настоящих монстров: один кусок смутно напоминал гоночный болид с кривыми колесами, другой – неведомую зверушку с торчащими во все стороны шоколадными ушами, третий и вовсе был бесформенным, но украшенным щедрой горстью капель. Пока эти шедевры подрумянивались в духовке, заполняя кухню умопомрачительным ароматом, Шарль не удержался. Он сковырнул лопаткой крошечный, только что испеченный и еще обжигающе горячий кусочек печенья с краешка противня. И отломил кусочек засовывая себе в рот. – Ай! Горячо! – он фыркнул, широко открыв рот и хлопая ладонью по воздуху, пытаясь остудить язык. Печенье выпало у него из пальцев и разлетелось крошками на пол. Шарль скорчил смешную гримасу, высунув обожженный кончик языка. Макс тут же налил ему стакан холодной воды и протянул, не пытаясь скрыть улыбку. – Ну кто так делает? – покачал он головой с преувеличенным укором. – Прожорливый ты мой. Шарль жадно сделал несколько глотков, с облегчением выдохнув. – Зато твое, – буркнул он, уже с улыбкой, указывая подбородком на разбившееся печенье. – Очень вкусное. Жаль, что не долетело. Макс рассмеялся и, подойдя ближе, осторожно провел большим пальцем по его губам, смахивая крошки. – Ничего, целого еще много. Наедимся до отвала. Макс нахмурился, его взгляд стал мгновенно серьезным и полным беспокойства. Он бережно взял Шарля за подбородок, слегка приподняв его лицо, чтобы лучше видеть. – Сильно больно? – его голос прозвучал тихо и мягко, совершенно иначе, чем несколько минут назад. Шарль, все еще морщась, покачал головой, пытаясь говорить сквозь неприятное ощущение. – Не-а, не сильно, – пробормотал он, – просто неприятно, язык теперь как… Но он не успел договорить. Макс, уловив кивок и убедившись, что опасности нет, не стал дожидаться конца объяснений. Вся его внезапно вернувшаяся тревога нашла выход в стремительном, властном порыве. Он наклонился и поймал губы Шарля в поцелуй. Это был не нежный, утешающий поцелуй. Он был глубоким, настойчивым, полным внезапно прорвавшегося облегчения и страсти. Его язык, забыв про всю осторожность, уверенно вошел в его рот, как будто пытаясь проверить, убедиться, что все действительно в порядке, почувствовать все самому. Шарль на мгновение замер от неожиданности, но затем его руки сами потянулись к шее Макса, и он ответил ему с той же стремительной силой, позволив тому утолить свое внезапное беспокойство самым прямым и действенным способом. Прошло пять долгих, жарких минут, наполненных лишь звуком их прерывистого дыхания и тихими стонами. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дух, между ними повисли тонкие серебряные нити слюны, а губы были влажными, покрасневшими и слегка опухшими от страсти. Глаза Шарля сияли влажным блеском, его щеки пылали румянцем. Он тяжело дышал, все еще пытаясь прийти в себя после урагана, который обрушил на него Макс. Но на его лице не было ни смущения, ни испуга – лишь тихая, безграничная нежность и легкая, счастливая усталость. Не говоря ни слова, он снова приблизился, но на этот раз его движение было медленным и полным бесконечной ласки. Он мягко, почти что с благоговением, прикоснулся губами к кончику носа Макса. Это был короткий, нежный, донельзя трогательный поцелуй, полный безмолвной благодарности и той самой нежности, что способна затмить любую страсть. – Спасибо, – прошептал он, его дыхание по-прежнему сбивчивое, а губы растянулись в счастливой, немного смущенной улыбке. – За беспокойство. Этот детский, невинный поцелуй, после только что бушевавшей между ними бури, казался самым интимным жестом из всех возможных. Макс, всё ещё находясь под впечатлением от нежного момента, молча протянул руку к остывающему противню. Его пальцы аккуратно подцепили одно из более-менее симметричных печений. Он поднес его к губам, мягко подул на него, остужая, а затем откусил маленький кусочек, чтобы проверить температуру. Удовлетворенно кивнув – печенье было идеально тёплым, а не обжигающим, – он повернулся к Шарлю. Не говоря ни слова, он протянул ему то самое печенье, которое только что пробовал. В его жесте не было ни капли сомнения или брезгливости, лишь тихая, уверенная забота и желание поделиться самым первым, самым лучшим кусочком именно с ним. Его взгляд, устремлённый на Шарля, говорил сам за себя: «Всё в порядке, можно кусать. И это действительно вкусно. Я проверил лично для тебя». Шарль с благодарной улыбкой принял из рук Макса теплое печенье. Он откусил кусочек, и на его лице расцвело выражение блаженства – хрустящее снаружи, мягкое внутри, с тающими кусочками шоколада, оно было идеально. – М-м-м, – с закрытыми глазами протянул он, наслаждаясь вкусом. – Это просто волшебно. Открыв глаза и поймав на себе мягкий, любящий взгляд Макса, Шарля осенила идея. В его глазах вспыхнула озорная искорка. Он снова поднес печенье к губам и откусил еще один кусочек, но не стал его проглатывать. Вместо этого он положил его на кончик языка и, привлекая Макса легким движением руки, наклонился к нему. Его глаза сияли смесью нежности и шаловливости. Он мягко прикоснулся губами к губам Макса, и в этом поцелуе, сладком от шоколада и ванили, был не только вкус печенья, но и нечто большее – вкус их общего труда, их утра, их любви. Это был медленный, нежный, почти церемониальный поцелуй. Шарль делился не просто едой, он делился самым сокровенным – частичкой себя, своим счастьем в этот момент, своей безграничной благодарностью. Когда кусочек печенья перешел к Максу, Шарль слегка отстранился, его губы растянулись в счастливой, немного смущенной улыбке, а щеки порозовели. – Вот, – прошептал он, его дыхание все еще перехватывало от смелости своего же поступка. – Делим поровну. Как и всё теперь. Макс медленно прожевал сладкий кусочек, переданный ему Шарлем, его взгляд стал задумчивым и серьезным. Он притянул Шарля к себе, обвив руками его талию, и прижал лоб к его виску, погрузившись в аромат его волос. – Знаешь, о чем я думаю? – его голос прозвучал тихо, почти исповедально. – О свадьбах. И обо всей этой… ерунде. – Он фыркнул, но в его тоне не было пренебрежения, лишь попытка казаться несерьезным, скрывая настоящую глубину чувств. – Потому что ты врезался в мою жизнь, как ураган, и поселился в самом сердце. И я уже на сто процентов уверен… нет, я уже хочу, чтобы ты стал моим. Официально. Хотя ты и так уже мой, – он крепче сжал объятия, как бы подтверждая свои слова. Шарль рассмеялся тихо, счастливо, его руки легли на предплечья Макса. Он повернул голову, чтобы коснуться губами его щеки. – Я обожаю всю эту «ерунду», – ответил он, и в его голосе звенела нежность. – Бумажки, кольца, глупые клятвы перед всеми… Все это. Для нас. – Он помолчал, наслаждаясь теплом объятий. – Но… – он сделал небольшую паузу, выбирая слова. – Со свадьбой давай подождем. Хотя бы годик. Он почувствовал, как тело Макса под ним напряглось от неожиданности, и поспешил объяснить, ласково проводя пальцами по его руке. – Не потому, что я сомневаюсь в тебе. Или в нас. Ни капли. Но давай просто поживем вот так. Насладимся тем, что мы просто вместе. Без лишнего давления, без суеты. А через год… – он повернулся в его объятиях и посмотрел ему прямо в глаза, его взгляд был полон любви и твердой уверенности, – …мы устроим такую свадьбу, что весь мир обзавидуется. Обещаю. Макс смотрел на него несколько секунд, изучая его лицо, ища хоть каплю неуверенности, но найдя лишь искренность. Его черты смягчились, и он кивнул, принимая это условие. – Годик, – согласился он, притягивая Шарля еще ближе. – Но ровно через триста шестьдесят пять дней я начну выбирать кольца. Идиллическую тишину кухни, наполненную лишь их дыханием и сладким ароматом, резко разорвал настойчивый телефонный звонок. Вибрация телефона Макса отозвалась гулким жужжанием где-то в глубине кармана его джинсов, брошенных на стуле в спальне. Макс неохотно, с тихим стоном сожаления, отпустил Шарля. Он быстрыми шагами направился в спальню, потянулся к стулу, нащупал телефон и поднес его к уху, так же быстро возвращаясь на кухню. Его лицо все еще озаряла ленивая, счастливая улыбка. – Алло? – его голос прозвучал низко и расслабленно. Но по мере того как он слушал, улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь сосредоточенностью, а затем и легкой досадой. Он коротко отвечал: «Да», «Понятно», «Договорились». Через пару минут он положил телефон на столешницу и повернулся к Шарлю. В его глазах читалось разочарование. – Мне нужно лететь, – произнес он, его голос снова стал деловым и собранным, но в нем теперь слышались усталость и раздражение. – В Аргентину. Срочная встреча по поводу нового контракта. Всего на два дня, – он поспешно добавил, видя, как тень пробежала по лицу Шарля. Он потянулся к Шарлю, чтобы снова обнять его, пытаясь вернуть то тепло, которое так грубо прервали. – Я вернусь до того, как это печенье окончательно остынет, – пошутил он, но шутка прозвучала немного вымученно. Он ненавидел эти внезапные отъезды. Особенно сейчас, когда у них только что началось это новое, такое хрупкое и прекрасное утро. Макс, всё ещё не выпуская Шарля из объятий, будто пытаясь компенсировать предстоящую разлуку, вдруг отстранился и посмотрел на него с комичным ужасом. – Постой, – его брови поползли вверх. – Мы же до сих пор не обменялись номерами. Где твой телефон? Он произнес это с такой драматической интонацией, словно они упустили нечто фундаментальное, а не просто забыли обменяться контактами в водовороте страсти и печенья. – Как я буду списываться с тобой каждую минуту? – продолжил он, уже с преувеличенной паникой, обыскивая взглядом кухню в поисках устройства Шарля. – Присылать тебе фотографии потолка в зале заседаний? Жаловаться на невкусный кофе в самолете? Получать фото твоей глупой и прекрасной рожицы, пока я буду там скучать? Он наконец заметил телефон Шарля, лежавший на дальнем конце столешницы, и потянулся за ним. – Давай быстрее, – подгонял он, хотя его глаза смеялись. – Пока мой самолет еще не вырулил на взлетную полосу. Мне нужен твой номер, инстаграм, телеграм, вацап и, наверное, даже почта голубиная, на случай, если связь пропадет. Я должен иметь возможность достать тебя из любой точки мира. Шарль рассмеялся, поддаваясь его комичной панике. Он взял свой телефон и быстро продиктовал Максу номер, а затем потянулся, чтобы забрать его устройство. – Лови, – он с улыбкой пролистал экран, добавляя себя во все возможные мессенджеры с припиской «Мой любимый» в телефоне и устанавливая ему нужные приложения. – Вот, теперь ты официально мой самый надоедливый контакт. Передавая телефон обратно, он не удержался и установил себе на звонок максимально раздражающую мелодию, какую только смог найти за пару секунд, снова хихикнув. Макс, получив обратно свой телефон, первым делом открыл профиль Шарля в одном из мессенджеров. Его взгляд упал на аватарку – старое фото, где Шарль, смеясь, откинул голову назад, его глаза были прищурены от солнца, а на губах играла беззаботная улыбка. – Боже, – выдохнул Макс, его голос внезапно стал низким и снова обрел ту бархатистую, ворчащую нотку, что заставляла Шарля трепетать. Он увеличил изображение, его палец провел по экрану, словно касаясь пикселей лица Шарля. – Ты просто до неприличия сексуален. Он поднял на Шарля взгляд, полный неподдельного восхищения и внезапно вернувшегося желания. – Я, наверное, буду просто пялиться на эту фотографию все два дня, вместо того чтобы слушать скучные отчеты, – признался он с легкой, смущенной ухмылкой, но в его глазах не было ни капли шутки. Шарль широко улыбнулся, его глаза блеснули озорным огоньком. Он поймал взгляд Макса, полный восхищения, и ему захотелось подыграть этому внезапному приступу влюбленности. – О, это еще что, – с легкой, игривой напускной высокомерностью протянул он, принимая позу снобированного артиста. – Я могу прислать тебе целую коллекцию. Меня там, в зале казино, часто фоткали. Целые фотосессии. – Он сделал небольшую паузу для драматизма, наслаждаясь вниманием. – Одинокий пианист у рояля… Трагичный и прекрасный. Очень атмосферно. Он сказал это с такой серьезностью, что поначалу было сложно понять, шутит он или говорит всерьез. Но затем его губы дрогнули, и он не сдержал смешка. – Не волнуйся, я выберу самые пафосные, – пообещал он, уже смеясь открыто. – Чтобы ты точно мог похвастаться перед всеми своими скучными партнерами своим… э-э-э… трагично-прекрасным бойфрендом. Устрою тебе настоящую выставку в телефоне. Макс радостно и оживлённо кивнул, его глаза уже предвкушающе следили за экраном телефона. Шарль, всё ещё хихикая, пролистал свою галерею и выбрал несколько самых вычурных и пафосных фотографий: вот он за роялем с томным, отрешенным взглядом, вот он с бокалом чего-то алкогольного (на самом деле яблочного сока) у барной стойки, вот драматичный силуэт на фоне ночного окна. Он отправил целую подборку. Макс принялся листать их одну за другой, его лицо было сосредоточенным и абсолютно серьёзным, будто он изучал важные документы. Он молча просматривал каждое фото, иногда увеличивая его, иногда пролистывая дальше. Закончив, он поднял на Шарля абсолютно невозмутимый взгляд и серьезным тоном, без единой улыбки, констатировал: – Кажется, у меня встал. В воздухе на секунду повисла гробовая тишина, а затем Шарль фыркнул, не сдержав смеха. Он ткнул Макса в плечо. – Идиот, – выдохнул он сквозь смех, его щёки порозовели. – Это же самые несексуальные фото в мире! На одном я вообще в смокинге, похожем на мешок! – Ага, – без тени смущения согласился Макс, наконец позволяя широкой, бесстыдной ухмылке растянуться по его лицу. Он потянулся к Шарлю, чтобы снова притянуть его к себе. – Но это же ты в этом мешке. Этого достаточно. Мой мозг уже просто ассоциирует твой вид с… этим самым. Шарль, всё ещё улыбаясь, посерьёзнел. Он положил руку на предплечье Макса, его пальцы слегка сжались – Так когда тебе вылетать? – спросил он, уже без намёка на шутку в голосе. Макс вздохнул, его плечи опустились. Он бросил взгляд на часы на экране телефона, и его лицо снова омрачилось досадой. – Самолёт где-то через два часа, – пробормотал он, отводя взгляд. – И то, я убью полтора на дорогу до аэропорта в этом дурацком трафике. – Он произнёс это с таким отвращением, словно речь шла не о поездке на роскошном автомобиле, а о предстоящей пытке. Его пальцы снова нашли руку Шарля и сцепились с ней, будто не желая отпускать. – Остаётся всего ничего, – он горько усмехнулся, глядя на их сплетённые пальцы. – Полчаса, которые я с радостью потратил бы на то, чтобы доесть это печенье и посмотреть, как ты смеёшься. А вместо этого придётся мчаться по городу. Шарль молча кивнул, его лицо стало сосредоточенным. Он аккуратно отстранился от Макса и принялся искать на кухне подходящий контейнер. Найдя пластиковый с герметичной крышкой, он вернулся к противню и начал аккуратно, будто совершая важный ритуал, укладывать внутрь еще теплые, идеальные печенья. В этот момент таймер на духовке прозвенел, возвещая о готовности второй партии – тех самых смешных, бесформенных шедевров. Шарль, не теряя ни секунды, натянул на руку прихватку и ловко извлек противень. Его глаза сразу же нашли то самое «произведение искусства», отдаленно напоминавшее гоночный болид. Он бережно снял его лопаткой и, пока оно было еще теплым и податливым, поместил его в контейнер к остальным, будто венчая коллекцию самым ценным экспонатом. – Вот, – он с щелчком закрыл крышку и протянул контейнер Максу. – Чтобы не скучал. И чтобы помнил, – он ткнул пальцем в сторону «гоночного» печенья, – что тебя тут ждут. И чтобы обязательно вернулся. Макс принял контейнер, и его пальцы на мгновение сомкнулись не только на пластике, но и на руке Шарля, передавая безмолвную благодарность. Он наклонился и мягко, почти с благоговением, поцеловал Шарля в лоб. В этом прикосновении было обещание и тихая грусть от предстоящей разлуки. Не отпуская его руку до конца, Макс развернулся и направился в спальню. Шарль последовал за ним и устроился на краю кровати, поджав под себя ноги. Он молча наблюдал, как Макс движется по комнате – собрано, эффективно, но без привычной стремительности. Макс повернулся к Шарлю лицом, и на секунду его торс, освещенный утренним светом, предстал перед Шарлем во всей своей могучей красоте. Затем последовала белая рубашка. Он натянул ее, и его пальцы, ловкие и уверенные, принялись за пуговицы, одна за другой, снизу вверх. Каждое движение было отточенным, привычным. Он поправил воротник, его взгляд на мгновение поймал отражение в зеркале и Шарля за спиной, и в уголках его глаз появились лучики морщинок от легкой, сдержанной улыбки. Он надел брюки, застегнул ремень с тихим щелчком. Затем пиджак, который лег на плечи с идеальной точностью. Он потянул за манжеты, поправил запонки – последние штрихи к портрету человека, возвращающегося в свой другой, деловой мир. И все это время Шарль сидел неподвижно, погруженный в тихое созерцание, впитывая каждую деталь этого превращения из его нежного, утреннего Макса обратно в Макса Ферстаппена, бизнес-магната. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шуршанием ткани и их дыханием. Это был интимный спектакль, предназначенный только для одного зрителя. Шарль молча поднялся с кровати. Его взгляд скользнул по безупречному образу делового магната, и на его лице появилась хитрая, почти что одержимая ухмылка. – Кое-чего не хватает, – произнес он тихо, но с таким значением, что Макс замер, переставая поправлять запонку. Шарль подошел вплотную. Его пальцы легли на идеально отглаженный воротник рубашки Макса, слегка оттянув его. Он не стал медлить. Он приник губами к коже на шее, чуть ниже линии челюсти, в самом что ни на есть видном месте, и оставил там первый, яростный и четкий засос. Кожа под его губами покраснела, затем начала темнеть, оставляя недвусмысленную метку. Не удовлетворившись этим, он отыскал вторую точку – чуть выше, прямо у самого основания шеи, там, где ее не скроешь никаким галстуком или воротником. И повторил то же самое, с тем же усердием, оставив второй, такой же явный знак собственности. Закончив, он отстранился, чтобы полюбоваться на свое дело рук. Два свежих, багровых пятна ярко выделялись на фоне остальных засосов которые уже начали пропадать, и их было не видно, грубо и вызывающе нарушая безупречность его внешнего вида. – Вот теперь готово, – с удовлетворением констатировал Шарль, его голос звучал низко и властно. – Чтобы никто не сомневался, что ты занят. Напоминание на следующие два дня. Уголки губ Макса поползли вверх, образуя широкую, ехидную ухмылку. Он не стал прикасаться к свежим отметинам, лишь бросил взгляд на свое отражение в зеркале, явно довольный произведенным эффектом. – Пометил меня, да? – произнес он с притворным укором, но в его глазах плясали веселые искорки и явное одобрение. – Как самое ценное своë владение. Он потянулся к контейнеру с печеньем, который стоял на тумбочке, и уверенно взял его в руки. Пластик мягко хрустнул в его пальцах. Развернувшись, он сделал несколько шагов к выходу из спальни, но на пороге замер, не оборачиваясь. Его спина, прямая и уверенная в идеально сидящем пиджаке, выражала ожидание. Он просто стоял, давая понять, что не уйдет, не попрощавшись как следует. Что эти последние секунды перед выходной дверью все еще принадлежат им, и он не собирается красть их у них, спеша на свой самолет. Вся его поза говорила: «Я жду тебя. Иди ко мне». Шарль без промедления закрыл расстояние между ними. Едва он оказался в пределах досягаемости, Макс повернулся и свободной рукой – та, что не сжимала контейнер с печеньем – резко и властно притянул его к себе. Их губы встретились не в нежном прощании, а в стремительном, жадном и глубоком поцелуе. Это был не просто поцелуй на прощание. Это было заявление. Обещание. Напоминание. Контейнер уперся Шарлю в бок, но тому было не до него. Он вцепился пальцами в идеально отглаженные лацканы пиджака Макса, смяв ткань, ему было плевать. Макс отвел голову назад, всего на сантиметр, чтобы сменить угол, и снова погрузился в его губы с той же неистовой страстью, словно пытаясь вдохнуть в себя его сущность, забрать ее с собой, чтобы хватило на два долгих дня. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, их лбы остались соприкасаться, а дыхание спуталось в единое, прерывистое целое. – Скучай по мне, – прошептал Макс, его голос был хриплым от желания и неподдельной грусти. – Только если ты будешь скучать по мне сильнее, – выдохнул в ответ Шарль, его губы расплылись в счастливой, но немного дрожащей улыбке. Дверь закрылась за Максом с тихим, но окончательным щелчком. Шарль остался стоять в прихожей, прислушиваясь к затихающему за окном реву двигателя белого Ройса. Он наблюдал, как машина плавно выруливает за ворота, поворачивает и скрывается из виду. Тишина, наступившая в следующий момент, была оглушительной. Он тяжело вздохнул, и звук собственного дыхания показался ему неестественно громким в этой внезапной пустоте. Дом, еще несколько минут назад наполненный смехом, запахом печенья и теплом их присутствия, вдруг показался огромным, пустым и до жути одиноким. Без громкого голоса Макса, без его уверенных шагов, без его смеха место превратилось в просто набор комнат. Шарль медленно прошел обратно на кухню. Его взгляд упал на присыпанную мукой столешницу, грязный стакан из-под воды, грязную миску где было тесто. Следы их недавнего совместного утра, их счастья. Теперь они казались не милыми, а горькими напоминаниями об отсутствии. Он прислонился к дверному косяку и закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти образ улыбающегося Макса, вкус его поцелуя, ощущение его рук на своей коже. Но сквозь все это пробивалась лишь одна навязчивая мысль: два дня внезапно показались ему вечностью. Шарль заставил себя двигаться. Он методично, почти на автомате, убрался на кухне: вымыл миски, ложки, протер столешницу, смахнул крошки. Его движения были медленными, лишенными энергии. Каждое действие казалось бессмысленным без привычного фонового шума – без голоса Макса, доносящегося из гостиной, без его смеха. Он аккуратно сложил остывшее печенье на большую тарелку, создавая аккуратную пирамиду, и понес ее в гостиную. Та самая, где еще каких-то два часа назад они просыпались вместе, где смеялись и целовались. Комната была залита солнцем, но теперь оно казалось слишком ярким, слишком безразличным. Шарль поставил тарелку на журнальный столик и опустился на диван. Его руки сами потянулись к сложенному пледу, который они использовали прошлой ночью. Он укутался в него с головой, зарывшись носом в мягкую ткань. И тут его накрыло. Плед густо пах Максом – его парфюмом, его кожей, его уникальным, ни с чем не сравнимым запахом. Это был не просто запах, это было ощущение его присутствия. Шарль зажмурился, сжимая ткань в кулаках, позволяя волне тоски и одиночества накрыть себя с головой. Через несколько минут он с трудом заставил себя высунуть голову. Нужно было чем-то занять мысли. Он взял пульт и включил первый попавшийся сериал, даже не глядя на название. Голоса актеров заполнили тишину, но стали лишь фоновым шумом, белым шумом, который не мог заглушить тишину внутри. И последнее, что он сделал, прежде чем погрузиться в оцепенение, – потянулся за телефоном. Он положил его на диван рядом с собой, на самое видное место, чтобы не пропустить ни одного сообщения, ни одного звонка. Теперь этот маленький экран стал его единственным окном в мир, где был Макс. И Шарль будет ждать, укутавшись в его запах, не сводя с него глаз. Прошло три часа. Три часа, которые Шарль провел, уставившись в экран телефона, лишь изредка переводя взгляд на сериал, который он давно перестал воспринимать. Он почти не шевелился, лишь сильнее закутывался в плед, который постепенно терял запах Макса, что заставляло его сердце сжиматься еще болезненнее. И вдруг экран телефона вспыхнул, и раздался тот самый, специально поставленный и на его собственном телефоне на контакт Макса, раздражающе-веселый звук уведомления. Сердце Шарля ёкнуло. Он почти выронил телефон, торопливо разблокировав его. Сообщение было коротким, до жути глупым, но от него перехватило дыхание. «Я скучаю по тебе, с первых минут как сел в машину, что ж это такое» Шарль перечитал сообщение раз, другой, третий. И внезапно одинокий, тягостный воздух в гостиной словно рассеялся. Он расхохотался, одиноко и громко, но в этом смехе теперь не было боли, а лишь облегчение и та самая, знакомая уже нежность. Он представил себе Макса – в идеальном костюме, с серьезным лицом бизнес-магната, – который набирает это дурацкое, наивное сообщение, может быть, даже краснея от собственной сентиментальности. Его пальцы полетели по экрану, отвечая с той же дурашливой, но абсолютно искренней интонацией. «Это, дорогой мой, называется "влюбленность". Или ты уже забыл? Надо прислать тебе словарик? А я скучаю по тебе с той секунды, как дверь закрылась. Дом пустой. Вернись скорее.» Он отправил сообщение и прижал телефон к груди, чувствуя, как по щекам сами собой текут слезы, но теперь это были слезы не от одиночества, а от чего-то теплого и светлого. Он уткнулся носом в плед, и ему вдруг снова показалось, что он улавливает в нем слабый, едва заметный след того самого парфюма. Телефон завибрировал в руке Шарля почти мгновенно, словно Макс не выпускал его из рук, затаив дыхание в ожидании ответа. Уведомление всплыло на экране: не просто текст, а фотография. Шарль открыл ее. Снимок был сделан явно с кресла салона частного самолета. В рамке иллюминатора простирались бескрайние облака, залитые ослепительным солнцем. Но главным был не вид, а то, что было на переднем плане. В объектив смотрел сам Макс. Он нахмурился, изобразив преувеличенно страдальческое, тоскливое выражение лица, его подбородок был грустно подпирает кулаком. А на стекле иллюминатора, прямо напротив его щеки, кто-то (совершенно очевидно, что он сам) пальцем размазал по конденсату кривое, немного расплывшееся сердце. Подпись под фото была еще глупее: «Мое текущее состояние. Облака скучные. Печенье слишком идеальное, жалко есть. Скорее бы уже два дня прошло. Верни меня назад». Шарль фыркнул, затем рассмеялся, одиноко и громко в пустой гостиной. Он увеличил фото, разглядывая каждую деталь: глупую гримасу Макса, корявенькое сердце, одинокое печенье на столике рядом с ним. Это было так нелепо, так несвойственно его уверенному в себе Максу, и поэтому – так бесконечно дорого. Он сохранил фотографию в избранное, а затем начал печатать ответ, его пальцы едва поспевали за мыслями. «Выглядишь жалко. И прекрасно. Мое сердце тоже сейчас такое же корявое и размазанное. Ешь свое печенье, скупердяй, я испеку тебе целую гору, когда вернешься. И да, два дня – это жесть. Лети быстрее». Он отправил сообщение и снова уставился на фото, на этот раз с глупой, не сходящей с лица улыбкой. Одиночество отступило, его место заняло теплое, нетерпеливое ожидание. Телефон снова завибрировал почти мгновенно, заставляя Шарля вздрогнуть от неожиданности. Новое сообщение от Макса было коктейлем из его привычной дерзости и чего-то нового, животного и властного. Сначала шутка: «Печенье приказало передать, что оно ревнует. Говорит, я только на него пялюсь и вздыхаю, а думаю о ком-то другом.» Шарль уже собирался ответить какой-нибудь колкостью, как его взгляд упал на следующую строку. И кровь ударила в виски. «И будь готов, как только я вернусь, я собираюсь закончить то, что начал на кухне с утра. Я уже часа три только об этом и думаю. И это меня дико возбуждает.» Текст будто обжег пальцы. Шарль представил себе Макса в кресле самолета, его сконцентрированный, темный взгляд, устремленный не на облака за окном, а на мысленную картину – их двоих на кухне, его руки на своем теле, прерванную близость. Он представил низкий, хриплый голос, произносящий эти слова прямо у его уха. По его коже пробежали мурашки, а в низу живота закружилось теплое, тяжелое напряжение. Он непроизвольно сглотнул, чувствуя, как учащается пульс. Его ответ получился сбивчивым и немного дрожащим, смесь вызова и полной капитуляции: «Печенье пусть помалкивает. И… я предупрежден. И жду. Может, даже больше, чем ты. Так что поторопись. Эти два дня стали вдруг казаться еще дольше, спасибо тебе за это.» Он отправил сообщение и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Теперь пустота в доме наполнялась не тишиной, а гулом. Он снова укутался в плед, но на этот раз ему было жарко. Обещание, витавшее в воздухе, было почти осязаемым. Следующим сообщением стал совершенно абсурдный стикер: анимированный котик в деловом костюме и с галстуком, который яростно лупил лапками по клавиатуре ноутбука, а из его глаз текли ручьи слез. Подпись гласила: «Мой новый босс жестокий». Шарль фыркнул, отправляя в ответ стикер с обнимающимися пандочками. И понеслось. Их переписка потеряла всякую логику и хронологию. Они перескакивали с темы на тему, как сумасшедшие: Шарль: «Ты представляешь, я только что увидел, как голубь устроил драку со своим отражением в стекле. Чувствую, это про нас.» Макс: «Надеюсь, я больше тот, кто дерётся, а не тот, кто отражение. Кстати, у тебя есть странная родинка на левой лопатке, я только сейчас вспомнил.» Шарль: «Спасибо, что следишь за моими родинками вместо работы. Горд тобой. Летающие тарелки – реальность? Обсуждаем.» Они спорили о лучшем фильме всех времен, делились глупыми мемами, которые находили в сети, и Макс прислал фото своего якобы «бизнес-ланча» – идеально сервированного столика в самолете, на котором он из печенья и фруктов соорудил рожицу. Шарль уже забыл про одиночество. Он лежал на диване и хохотал, печатая ответы, его пальцы летали по экрану. Он чувствовал себя так, будто Макс был прямо здесь, рядом, просто невидимым. И вдруг, посреди обсуждения достоинств ананаса на пицце, пришло новое сообщение. Тон его был уже другим – более собранным, деловым, но все еще теплым. «Долетели до Буэнос-Айреса. Солнце слепит. Встреча через сорок минут. Скоро напишу, как только будет минутка. Не исчезай.» Веселье как будто немного схлынуло, вернув легкую щемящую нотку тоски. Реальность напомнила о себе. Шарль ответил просто, но с теплотой: «Удачи там. Не скучай слишком сильно. Я никуда не денусь. Жду.» Он положил телефон на грудь и уставился в потолок, снова оставшись наедине с тиканьем часов и тишиной. Но теперь она была не такой гнетущей. Она была наполнена ожиданием следующего сообщения. Шарль лениво переключал каналы, фоном слушая новости, пока не наткнулся на прямой репортаж из Буэнос-Айреса. Диктор говорил о крупной деловой сделке, и внезапно камера крупным планом показала знакомое лицо. Макс. Он стоял в окружении других людей в костюмах, его лицо было сосредоточенным, а жесты – резкими и уверенными. Он что-то яро доказывал своему собеседнику, и в этот момент камера поймала его в идеальном ракурсе. И там они были. Два четких, багровых засоса на его шее, которые Шарль оставил всего несколько часов назад. Они красовались на его загорелой коже без всякого стеснения, будто самые дорогие украшения. Макс даже не пытался их скрыть высоким воротником или галстуком. Напротив, он говорил уверенно, гордо вскинув подбородок, выставляя их напоказ всему миру. Позже, когда у него брали интервью, один из журналистов, с хитрой ухмылкой, указал взглядом на его шею и задал прямой вопрос: – Господин Ферстаппен, я вижу, переговоры были не единственным, что было… жарким в вашей поездке. Не хотите прокомментировать столь откровенные метки на вашей шее? Макс не смутился. Напротив, его лицо озарила самая что ни на есть дерзкая, гордая ухмылка. Он посмотрел прямо в камеру, и его голос прозвучал четко и без тени сомнения: – Это не метки, – поправил он, и его глаза блеснули. – Это напоминание. Самое ценное, что у меня есть, ждет меня дома. И это лучший мотиватор быстрее закончить все дела. Шарль, сидя на диване в Бразилии, замер с открытым ртом, чувствуя, как жарко краснеют его щеки и уши. Он схватил подушку и сжал ее в объятиях, пытаясь сдержать смех, гордость и дикое смущение одновременно. Он только что стал достоянием общественности самым прямым и очевидным образом. И Макс… Макс представил это так, будто это была высшая награда. Он не смог сдержать счастливого смешка и провалился лицом в подушку, чувствуя, как сердце бешено колотится от любви и дикой, безрассудной гордости за своего мужчину. Тем временем в студии, после дерзкого заявления Макса, атмосфера накалилась. Журналисты, почуявшие сенсацию, буквально набросились на него с вопросами, перекрикивая друг друга. – Господин Ферстаппен, кто эта счастливица? Можете раскрыть нам имя? – Это новая пассия или речь идет о серьезных отношениях? –Когда мы можем ожидать официального выхода в свет? Планируете ли вы представить ее обществу? – Вы разбиваете сердца вашим поклонникам! Неужели сердцеед Макс Ферстаппен наконец-то пойман? Вопросы сыпались как из рога изобилия, создавая гулкий гам. Но Макс стоял невозмутимо, с той же уверенной, немного насмешливой ухмылкой. Он поднял руку, мягко, но властно призывая к тишине. Камеры приблизились к его лицу, ловя каждую эмоцию. – Во-первых, – его голос прозвучал твердо, без тени шутки, – это не «девушка». – Он сделал драматическую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как на лицах журналистов отражается шок и жгучее любопытство. – Так что всем, кто строил догадки, придется пересмотреть свои предположения. Он выдержал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – А во-вторых, – его взгляд снова стал мягким, почти нежным, он смотрел прямо в объектив, словно обращаясь к одному-единственному человеку по ту сторону экрана, – это не «ей» так повезло. Это мне повезло. Безумно повезло. И когда он будет готов выйти в свет… — Макс снова ухмыльнулся, – а он этого терпеть не может, я вас предупреждаю, – вы все об этом узнаете. Но не раньше. Спасибо за вопросы. Он кивнул ведущему и, не дав журналистам опомниться и задать новые вопросы, развернулся и уверенной походкой направился прочь из зоны действия камер, оставив за собой взрыв обсуждений, шепота и шквал новых предположений, которые теперь летели уже в совершенно другом направлении. Его уход был таким же эффектным и дерзким, как и все его появление. Шарль сидел, буквально вцепившись в подушку, его глаза были широко раскрыты от невероятного удивления. Он слышал каждое слово, видел эту дерзкую ухмылку Макса, эту гордую осанку, и… эти проклятые, прекрасные засосы на его шее, которые теперь видел весь мир. Когда Макс поправил журналиста – «это не девушка» – у Шарля перехватило дыхание. Он почувствовал, как по его щекам разливается густой, горячий румянец, доходящий до самых кончиков ушей. Он бессознательно прикрыл рот ладонью, словно пытаясь сдержать какой-то звук – смех, возглас, рыдание? Он и сам не знал. А потом прозвучали слова: «Это мне повезло». И Шарль почувствовал, как что-то горячее и щемящее сжимает ему грудь. Это была смесь дикой, всепоглощающей гордости и такого всепроникающего смущения, что ему захотелось провалиться сквозь диван. Он только что был официально, публично, перед камерами, назван самой большой удачей в жизни Макса Ферстаппена. Его существование, его отношения были признаны без всяких оговорок и утаек. Макс не просто намекнул, он прямо заявил об этом, глядя в объектив камеры, словно обращаясь лично к нему. Шарль глупо и смущенно улыбался в пустую комнату, его сердце колотилось где-то в горле. Он потянулся за телефоном, его пальцы дрожали. Он не мог найти слов. Он просто открыл чат с Максом и отправил ему скриншот с телетрансляции, где он был крупным планом, с его собственными засосами на шее. Под фото он написал всего три слова, которые были переполнены эмоциями: «Я в аду…» И сразу же добавил второе сообщение, выдав всю свою суть: «…и в раю одновременно. Вернись скорее. Я тебя убью. И обниму. Не знаю, в каком порядке.» Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и засмеялся – тихо, смущенно и безумно счастливо. Весь мир теперь знал. И это было самое страшное и самое прекрасное чувство на свете. Камера, словно угадав его мысли, неотрывно следила за удаляющейся фигурой Макса. Он отошел на чуть более десятка шагов от журналистов, его спина была к камере, но оператор поймал его в кадр крупным планом. Шарль, не отрывая взгляда от экрана, увидел, как Макс замедлил шаг, достал из кармана пиджака телефон. На его экране, даже с этого расстояния, было видно знакомое окно чата. Макс взглянул на сообщения Шарля, и его плечи слегка задрожали от беззвучного смеха. Та самая, знакомая до боли, дерзкая ухмылка тронула его губы. Он что-то быстро напечатал, его большие пальцы проворно бегали по экрану. Он даже на секунду задумался, подбирая слова, а потом снова ухмыльнулся и отправил сообщение. Почти мгновенно телефон Шарля тихо пропищал. Сообщение было коротким и идеально соответствующим моменту: «Приходится делать громкие заявления, чтобы весь мир знал, что ты МОЙ. А порядок действий я выберу сам, как только окажусь рядом. Сначала обниму. Потом убью поцелуями. Жди.» Шарль задохнулся, глядя то на экран телевизора, где Макс с невозмутимым видом убирал телефон в карман, то на свой собственный телефон. Он видел весь этот процесс в реальном времени – как его сообщение дошло, как Макс отреагировал, как он ему ответил. Это было сюрреалистично. Он видел, как Макс, уже убрав телефон, обернулся и бросил последний взгляд в сторону камеры. Не в объектив, а именно в сторону, словно чувствуя, что Шарль наблюдает за ним прямо сейчас. И он подмигнул. Быстро, почти незаметно. Затем он окончательно скрылся из кадра, оставив после себя взрыв обсуждений и Шарля, сидящего с пылающими щеками и телефоном в дрожащих руках, в полной тишине его бразильской виллы. Шарль, всё ещё с дрожащими от адреналина руками, уткнулся в экран телефона. Он пытался придумать что-то остроумное и дерзкое в ответ на сообщение Макса, но в голове крутилась лишь одна мысль: весь мир теперь видел то, что раньше принадлежало только им двоим. Его пальцы пробежали по клавиатуре. «Ты совершенно невозможен. Я сейчас одновременно хочу провалиться сквозь землю и бегать по комнате от счастья. Они все на меня сейчас смотрят. Я это чувствую.» Он отправил сообщение и снова уставился в экран телевизора, где теперь шли другие новости, но он их уже не видел. Он ждал. Секунды растягивались в минуты. Три минуты. Пять. Десять. Тревожная мысль – может он перегнул палку, может его сообщение прозвучало как упрек, а не как восхищение? – начала подкрадываться к нему, когда телефон наконец вибрировал. Сообщение пришло не через секунду, как раньше, а спустя целых полчаса. Оно было другим – более тихим, уставшим, лишенным прежней бравады. «Я в отеле. Номер огромный и до жути пустой. Встреча была адской. Всё прошло хорошо, но я выжат как лимон. И мне так тебя не хватает, что даже дышать больно. Просто лежу и смотрю в потолок. Как ты?» Шарль читал эти строки, и его собственное возбуждение и смущение моментально улеглись, сменившись острой, физической болью от тоски. Он представил Макса – сбросившего пиджак, расстегнувшего рубашку, лежащего в центре огромной кровати в безликом гостиничном номере, уставшего и такого же одинокого, как и он сам. Его ответ был уже без кокетства и игр. Только чистая, голая правда: «Я тоже лежу. Закутался в твой плед, но он уже почти не пахнет тобой. И это ужасно. Дом тоже слишком большой и пустой. Скучаю так же. Может, просто позвоним?» Шарль почти бегом зашел в спальню, накинул на себя футболку Макса, как тут на экране телефона замигал вызов. Не видео, а просто голосовой – и в этом была своя, особенная, тревожащая интимность. Он повалился на кровать, на ту самую, где они просыпались вместе, и принял вызов, прижав трубку к уху. – Привет, – его собственный голос прозвучал тише обычного. Сначала Макс говорил непринужденно. Его голос был низким, усталым, но теплым. Он рассказывал о дурацкой люстре в номере, о том, как его чуть не задавили журналисты, о том, что за аргентинским окном шумит какой-то вечный карнавал. – А что ты сейчас делаешь? – его вопрос прозвучал мягко, почти невинно. Шарль, уткнувшись лицом в подушку, что еще хранила легкий след его парфюма, пробормотал: – Лежу. В твоей футболке. И пытаюсь представить, что ты не за тысячи километров. И тогда тон Макса начал меняться. Из него ушла усталость, его голос стал ниже, гуще, обрел ту бархатистую, ворчащую нотку, что заставляла кожу Шарля покрываться мурашками. – Я тоже лежу, – заговорил он, и уже слышно было, как он поворачивается на кровати, как меняется его дыхание. – Представляю, что ты здесь. Что ты не просто в моей футболке… – он сделал паузу, чтобы Шарль мог это ясно представить, – …а что ты сбросил ее на пол. Что моя рука скользит по твоей спине… вот так… – его голос стал шепотом, густым и горячим прямо в ухо. – Чувствуешь? Шарль невольно выдохнул, его пальцы сжали простыню. – Макс… – Тихо, – мягко, но властно остановил он его. – Я еще не закончил. Я хочу слышать, как ты дышишь. Я хочу слышать, как замирает твое дыхание, когда я говорю, что мои губы сейчас там, где только что была моя рука… – он говорил медленно, растягивая слова, рисуя картины, от которых по телу Шарля пробегал электрический разряд. – Я хочу, чтобы ты представил, как я целую каждый сантиметр твоей кожи. Как я слышу, как стучит твое сердце… прямо вот здесь, у меня в ухе. Его голос стал совсем тихим, горячим и влажным шепотом, полным нестерпимого желания и тоски. – Что ты сейчас делаешь, Шарль? – снова спросил он, но теперь этот вопрос звучал как приказ, как самое интимное признание на свете. –Ты трогаешь себя так, как это делал бы я? Шарль издал тихий, сдавленный звук, не то смешок, не то стон, и прошептал в трубку, почти беззвучно: –Да... Это было всё, что он смог выжать из себя. Признание, вырванное томным, соблазняющим голосом Макса. – Хороший мальчик, –голос Макса прозвучал прямо в ухе, низко, густо, обволакивающе. Это было похоже на физическое прикосновение. – Теперь опусти руку. В боксеры. Медленно. Я хочу слышать, как шуршит ткань. Шарль, зажмурившись, послушно скользнул ладонью под резинку своих боксеров. Он слышал в трубке собственное прерывистое дыхание и ровное, но напряженное дыхание Макса на другом конце. – Чувствуешь себя? – Макс говорил тихо, растягивая слова, каждое из которых было пыткой и наслаждением одновременно. – Представь, что это моя рука. Что это я так медленно, так… тщательно… тебя ласкаю. Шарль не смог сдержать тихого стона, когда его пальцы обхватили его возбуждение. Его рука двигалась в ритме, который диктовал голос Макса – томный, властный, полный тоски. – Вот так, – одобрил Макс, и Шарль услышал, как тот тоже глубже дышит, как будто его рука совершает те же движения за тысячи километров. – Мне жаль, что это не я. Но скоро. Обещаю. А пока… покажи мне, как ты скучаешь по мне. Дай мне услышать. И Шарль позволил себе это. Он откинул голову на подушку, уткнулся лицом в ту, что еще пахла Максом, и предался ощущениям, ведомый его голосом, представляя, что это не его собственная рука, а рука Макса касается его, ласкает его, заставляет терять контроль под шепот обещаний на совершенно чужом, но таком родном языке. Голос Макса в трубке стал ещё ниже, почти звериным рыком, полным нестерпимой тоски и власти. Каждое слово было обжигающим прикосновением в темноте. – Я бы раздвинул твои ноги… · его дыхание стало тяжелее, и Шарль услышал, как на том конце провода шелестит ткань, – …так широко, как только смогу. Смотрю на тебя… весь такой покрасневший, дрожащий для меня. Только для меня. Шарль застонал в ответ, его рука двигалась быстрее, полностью отдавшись во власть этого голоса. – Размазал бы смазку… – Макс тянул слова, заставляя Шарля сходить с ума от ожидания, – …холодную… по самому краешку. Чувствуешь? А потом… одним медленным, твердым движением… вошел бы в тебя. Заполнил бы тебя собой. До самого предела. Шарль выгнулся на кровати, подавив крик в подушку. Ему казалось, он и правда чувствует это – растяжение, жар. – И стал бы трахать тебя, – голос Макса сорвался на хриплый шепот, полный яростного желания. – Сильно. Глубоко. Так, чтобы у тебя голос сорвало от криков. Чтобы ты забыл, как дышать, как думать… помнил только мое имя. Он сделал паузу, и Шарль услышал, как тот сглатывает. – Шлепал бы тебя по заднице… – он произнес это с темной, властной нежностью, – …с каждым толчком. Чтобы кожа горела. А потом… потом развернул бы тебя и впился бы в твои губы… чтобы проглотить все твои стоны. Целовал бы тебя… пока у нас не свело бы челюсти. Его речь стала прерывистой, торопливой, он уже почти не контролировал себя. – Кончай, Шарль, – приказал он хрипло, отчаянно. – Кончай сейчас же. Дай мне услышать. Я хочу это услышать. И Шарль, сдавленно вскрикнув, позволил волне накрыть себя, полностью отдавшись голосу человека, который за тысячи километров сводил его с ума. На другом конце провода послышался низкий, сдавленный стон, почти сразу после того, как Шарль потерял контроль. Затем – тяжелое, прерывистое дыхание, в унисон с его собственным. Они молчали несколько долгих секунд, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются, пытаясь перевести дух. Тишину разорвал мягкий сигнал – Макс переключил вызов на видео. Шарль, всё еще дрожа, с мокрыми от слез ресницами и растрепанными волосами, принял вызов. Экран телефона осветился. Он увидел Макса. Тот полулежал на кровати в номере отеля. Его рубашка была расстегнута, волосы в беспорядке. Лицо было расслабленным, уставшим, но его глаза… Его глаза горели такой нежностью и таким бесконечным обожанием, что у Шарля снова перехватило дыхание. Он видел на экране и свое отражение – запыхавшееся, раскрасневшееся, абсолютно разбитое и прекрасное в своей уязвимости. Макс ничего не говорил. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул по лицу Шарля, по его заплаканным щекам, по растрепанным волосам, будто пытаясь запомнить каждую деталь, запечатлеть этот образ в памяти на вечность. Потом он медленно поднес палец к своим губам и послал через экран беззвучный, нежный поцелуй. Его губы шевельнулись, беззвучно произнося всего два слова: «Мой мальчик.» И этого было достаточно. Гораздо больше, чем любых слов. Шарль улыбнулся дрожащей, счастливой улыбкой и повторил его жест, послав ему в ответ такой же беззвучный поцелуй. Они просто смотрели друг на друга, восстанавливая дыхание, связанные теперь не только голосом, но и взглядом, в самой интимной тишине, какую только можно представить. Шарль выдохнул, его голос был хриплым, разбитым и до смешного смущенным. Он провел рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. – И что это сейчас было? – прошептал он, не в силах отвести взгляд от экрана. – Ненасытный какой… Он произнес это с придыханием, больше похожим на обожание, чем на упрек. На экране Макс, услышав это, усмехнулся – низко, самодовольно и бесконечно довольное. Он медленно поднялся с кровати, и камера телефона, которую он, видимо, поставил куда-то на тумбочку, захватила его во весь рост. Он был все еще полураздет, его мышцы играли под светом ламп отеля. – Это было, – он начал расстегивать ремень, его пальцы двигались ловко и привычно, – напоминание. – Брюки упали на пол, и он отшвырнул их ногой в сторону, оставаясь лишь в темных боксерах, которые подчеркивали каждую линию его тела. – О том, кто здесь главный. – Он скользнул взглядом по экрану, поймав завороженный взгляд Шарля. Он подошел к комоду, достал свежие, очевидно, только что принесенные костюмные брюки и начал их натягивать, повернувшись к камере спиной, демонстрируя мощные мышцы спины и упругие ягодицы. – И о том, – он застегнул ширинку и повернулся, его лицо снова появилось в кадре, серьезное и собранное, но с горящими глазами, – что я вернусь и доведу начатое до конца. Не сомневайся. Он наклонился к камере, его лицо заняло весь экран Шарля. – А теперь иди прими душ. И ложись спать. Мне нужно на ужин с инвесторами. Спокойной ночи, mon trésor. Связь оборвалась, оставив Шарля одного в тишине спальни, с пылающими щеками, дрожащими руками и абсолютной, всепоглощающей уверенностью в каждом произнесенном Максом слове. Шарль послушно поднялся с кровати, его ноги еще немного дрожали. Он прошел в ванную, где горячая вода смыла с него остатки напряжения и липкий пот, но не смогла смыть ощущение призрачных прикосновений и низкого голоса Макса, что все еще звенел у него в ушах. Он вытерся насухо и, вернувшись в спальню, подошел к шкафу. Его рука без колебаний потянулась не к его собственной пижаме, а к сложенной на полке просторной черной майке Макса. Он прижал ее к лицу, глубоко вдыхая. От нее пахло только чистящим средством – она была постирана, – но Шарлю все равно казалось, что он улавливает в ткани слабый, едва уловимый отзвук его парфюма, его кожи. Это была его частичка, его талисман. Он натянул майку на себя. Ткань была мягкой и слишком большой для него, она свисала с одного плеча и доходила почти до середины бедер. Он залез под одеяло, устроился на той стороне кровати, где обычно спал Макс, и прижался лицом к его подушке. В руке он сжал телефон, большой палец лежал на кнопке включения, готовый моментально отреагировать на любое уведомление. За окном уже давно стемнело, бразильская ночь была тихой и теплой. Истекая физически и эмоционально, убаюканный призрачным ощущением присутствия Макса – от майки, от подушки, от воспоминаний о его голосе – Шарль почти сразу провалился в глубокий, безмятежный сон. На его лице застыла умиротворенная, немного уставшая улыбка. Телефон так и остался зажатым в его руке, последней нитью, связывающей его с человеком за тысячи километров. Тем временем в роскошном ресторане Буэнос-Айреса Макс сидел за столом, уставленным изысканными блюдами и дорогим вином. Его поза была безупречна, лицо – маска деловой собранности и легкой, отстраненной вежливости. Он кивал в ответ на тосты, вставлял в нужных местах уместные реплики, его ответы партнерам были точными и выверенными. Но его мозг был где-то далеко. Пока его губы касались хрустального бокала, он вспоминал звук, с которым Шарль выдохнул его имя в телефонную трубку. Пока его вилка скользила по стейку, его пальцы помнили воображаемое ощущение горячей кожи под своей ладонью. Пока он смотрел в глаза собеседнику, его внутренний взгляд видел только одно – запыхавшееся, раскрасневшееся лицо Шарля на экране своего телефона, его влажные от пережитых ощущений глаза. Он ловил себя на том, что его взгляд постоянно скользит к смартфону, лежащему рядом на столе. Он ждал. Ждал нового сообщения, нового знака, любой ниточки, которая мгновенно перенесла бы его из этого мира фальшивых улыбок и деловых интриг обратно в ту реальность, где его ждали. Он отхлебнул вина, чувствуя, как его температура поднимается при одном только воспоминании. Весь этот ужин, все эти разговоры – все это было просто шумом, фоном. Главное происходило не здесь. Главное было там, в Бразилии, в его постели, в человеке, который сейчас, наверное, спит, укутавшись в его майку. И мысль об этом была одновременно и самой сладкой пыткой, и самым мощным успокоительным. Вся его сущность сейчас была разделена между тысячами километров, и большая ее часть уже давно находилась не здесь. После ужина Макс с чувством глубокого облегчения вернулся в свой номер. Он сбросил с себя пиджак, расстегнул рубашку и сбросил ее на стул, следом ушли брюки. Оставшись лишь в боксерах, он повалился на огромную кровать. Тишина и одиночество номера снова навалились на него, и единственным спасением от них был Шарль. Он набрал его номер, прислушиваясь к гудкам в трубке. Прошло две минуты – целая вечность, – прежде чем связь установилась. Экран телефона осветился, но вместо бодрствующего Шарля Макс увидел совсем другую картину. Камера словила его сонное лицо, придавленное к подушке. Его волосы были растрепаны, щека помята, а глаза еле разлепились, чтобы посмотреть в экран, затянутый влажной дымкой сна. Он лежал на боку, и было видно, как на нем сидит та самая, слишком большая для него черная майка Макса. Одна ее бретелька сползла с плеча, обнажая ключицу. – М-м-м?.. – прохрипел Шарль, его голос был густым и несфокусированным от сна. Он с трудом сглотнул, пытаясь понять, что происходит. – Макс?.. Что-то случилось? Он медленно, словно под водой, приподнялся на локте, и камера закачалась, показывая темную спальню, освещенную лишь экраном телефона. Он тер кулаком глаз, как маленький ребенок, и неуклюже попытался поправить камеру, чтобы лучше видеть. Макс не мог сдержать улыбки, такой нежной, что она разгладила все морщины усталости на его лице. Его сердце сжалось от приступа такой сильной любви, что стало трудно дышать. – Ничего не случилось, mon trésor, – его голос прозвучал тише обычного, почти шепотом, чтобы не спугнуть его сонное состояние. – Просто я соскучился. Слишком тихо здесь без тебя. Иди спи. Но он сам не клал трубку, а просто смотрел, как Шарль, еще не до конца проснувшись, кивает и его веки снова начинают слипаться. Шарль, услышав его тихий, успокаивающий голос, даже не пытался бороться со сном. Его веки сомкнулись, дыхание снова стало глубоким и ровным. Его рука разжалась, и телефон слегка съехал с подушки, но вызов не прервался. Камера теперь показывала его размытый профиль, придавленный к подушке, и уголок его рта, беззащитно приоткрытый в самом безмятежном сне. Макс не стал сбрасывать вызов. Он поставил телефон на тумбочку рядом с кроватью, направив камеру так, чтобы крошечное изображение спящего Шарля оставалось в поле зрения. Он устроился поудобнее, укрылся и выключил свет, погрузив свой номер в темноту, нарушаемую лишь мягким свечением экрана. Он лежал и слушал. Сквозь небольшие помехи связи до него доносилось тихое, ровное сопение Шарля. Это был самый умиротворяющий звук на свете. Он был доказательством того, что его мальчик в безопасности, он спит, он дома и ждет его. Макс закрыл глаза, позволяя этому звуку убаюкать себя. Его собственная усталость накрыла его с головой. Его дыхание медленно синхронизировалось с дыханием Шарля на другом конце континента. «Еще один день, – промелькнула у него последняя сонная мысль. – Самолет вечером. Совсем чуть-чуть…» И он уснул под тихий, убаюкивающий звук дыхания самого дорогого человека, как если бы они лежали рядышком, разделенные лишь подушкой, а не тысячами километров. Экран телефона продолжал мерцать в темноте, тонкой нитью связывая две спальни, две страны, два сердца до самого утра. Раннее утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а тупой, сковывающей болью. Шарль проснулся от того, что его тело выкручивало изнутри. Острая, режущая спазм схватила его за низ живота, заставив согнуться пополам и стон вырваться из его пересохшего горла. Он попытался пошевелиться, чтобы дотянуться до телефона, но волна тошноты и новая судорога приковали его к кровати. Голова раскалывалась, а по телу пробегали противные, холодные мурашки, сменяющиеся приступами жара. Он потянулся к тумбочке, но его пальцы, слабые и дрожащие, смахнули телефон на пол который он видимо ночью переложил туда. Глухой стук на мгновение заглушил шум в ушах. Экран устройства, упавшего на ковер, окончательно потемнел – батарея села еще ночью, и теперь последняя нить, связывающая его с Максом, оборвалась. Шарль беспомощно уткнулся лицом в подушку, сжимаясь в комок от новой волны боли. Слезы бессилия и страха выступили на его глазах. Он был совершенно один в этом огромном, пустом доме, его тело горело, а до ближайшей помощи были часы пути. И хуже всего было осознание, что Макс не сможет ему дозвониться. Что он будет волноваться. Что он так далеко. Он попытался сглотнуть, но горло саднило. Мысли путались, в них мелькало лишь одно: «Макс… мне так плохо…» Но произнести это вслух было некому. Только тишина бразильской виллы отвечала ему гнетущим, равнодушным эхом. Макс проснулся от тишины. Не той уютной, что была ночью, наполненной дыханием Шарля, а гнетущей, полной лишь гула кондиционера в номере. Он потянулся к телефону на тумбочке. Экран был черным. Вызов прервался. Он не придал этому значения. «Села батарея, – лениво подумал он, потягиваясь. – Маленький забыл поставить на зарядку, пока меня ждал.» Он улыбнулся этой мысли, представив Шарля, спящего в обнимку с разряженным телефоном. Он подключил свое устройство к зарядке, оно ожило, и его пальцы привычно потянулись к чату. «Доброе утро, mon trésor. Ты вчера так сладко сопел, что я уснул, как младенец. Надеюсь, ты тоже выспался? У меня сегодня еще одна адская встреча, но вечером я уже в самолете. Целую тебя в макушку и в каждую родинку. Жди меня.» Он отправил сообщение, представив, как Шарль проснется и первым делом увидит это. Макс умылся, оделся в свежий, идеально отглаженный костюм, снова став собранным и непроницаемым Ферстаппеном. На пороге номера он на секунду задержался, бросив последний взгляд на телефон — ответа еще не было. «Спит еще, – мысленно улыбнулся он. – Ленивец.» Он вышел, щелкнув дверью, и погрузился в водоворот делового дня, абсолютно уверенный, что его мир в Бразилии цел и невредим, и что его ждет столь же легкий и счастливый ответ. Тень беспокойства не коснулась его ни на секунду. К трём часам дня уверенность Макса начала таять, уступая место настойчивому, холодному беспокойству. Две долгие, утомительные встречи прошли в каком-то тумане. Он ловил себя на том, что постоянно, почти каждые пять минут, проверяет телефон, лежащий на столе рядом с блокнотом. Экран оставался черным и немым. «Доброе утро, mon trésor...» не прочитано Больше ничего. Его пальцы сами собой потянулись к телефону во время паузы в переговорах. Он снова написал, на этот раз короче, отбросив любезности: «Шарль? Все в порядке?» Сообщение ушло, и три точки, обозначающие набор текста, так и не появились. Минута. Две. Пять. Тишина в ответ была оглушительной. В голову полезли дурацкие, панические мысли: может Шарль просто обиделся, что он уехал? может он решил проучить его молчанием? Но нет, это было не на него. Шарль мог дуться, но он всегда отвечал. Всегда. Он отложил телефон и попытался сосредоточиться на словах партнера, но они пролетали мимо ушей. Он видел только время последнего сообщения и давящую, безмолвную пустоту под ним. Впервые за этот день его безупречная деловая маска дала трещину. Его пальцы начали нервно барабанить по столу. Он неосознанно потянулся к воротнику рубашки, словно ему стало душно. Что-то было не так. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Его Шарль не молчал бы так долго. Не просто так. В это самое время на вилле в Бразилии Шарль лежал, сжавшись в тугой, болезненный комок. Одеяло сползло на пол, его тело пылало жаром, а по коже бегали ледяные мурашки. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь тупой, разрывающей болью внизу живота. Сознание плавало, перемешивая реальность и бред. Ему чудились шаги в коридоре, скрип двери… – Макс… – его собственный голос прозвучал хриплым, слабым шепотом, почти неслышным в огромной, пустой спальне. – Прошу… помоги… Он зажмурился, пытаясь представить, что сильная рука ложится ему на лоб, что низкий, спокойный голос говорит ему, что все будет хорошо. Но вместо этого его пальцы вцепились в скомканную, промокшую от пота простыню под ним. Еще одна судорога заставила его сжаться еще сильнее, и тихий, бессильный стон вырвался из его груди. Слезы катились по вискам и растворялись в волосах. Он был абсолютно один, и адская боль была его единственной компанией. А где-то там, за тысячи километров, его телефон лежал на ковре с темным, мертвым экраном, безмолвный свидетель его беспомощности. Холодная, липкая паника сжала горло Макса, когда автоматический голос в трубке в очередной раз пробормотал: «Абонент временно недоступен…» Он швырнул телефон на кожаное сиденье своего лимузина, сгреб рукой волосы. Больше он не мог этого терпеть. Эта оглушительная тишина была хуже любого крика. Что-то случилось. Он знал это. Он резко набрал номер своего помощника. – Отменить все. Все, без исключений, – его голос был низким и стальным, не терпящим возражений. – Срочно подготовить самолет. Маршрут: Буэнос-Айрес – Рио-де-Жанейро. Я выезжаю в аэропорт через десять минут. Он не слушал извиняющиеся и вопросительные реплики на другом конце линии. Он положил трубку и, не глядя на ошарашенных водителя и охрану, уставился в окно. Его пальцы нервно барабанили по колену. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Как только машина остановилась у частного терминала, он выскочил из нее, даже не дожидаясь, когда ему откроют дверь. Он промчался по трапу на борт своего самолета, бросив пилоту лишь одно: – Летите быстрее, какая только есть возможность. Самолет отъехал от терминала почти сразу же. Макс рухнул в кресло, снова уставившись в телефон. Он снова набрал номер Шарля. Снова – «абонент недоступен». Он откинул голову на подголовник, закрыв глаза. Перед ним стояло единственное изображение – бледное, испуганное лицо Шарля, нуждающееся в помощи. Его помощь. И его там не было. – Держись, – прошептал он в тишину салона, сжимая кулаки так, что кости побелели. – Держись, я уже лечу. Я уже рядом. Два часа в воздухе показались Максу вечностью. Гул двигателей не заглушал голос в его голове, который методично, с жестокой изобретательностью, рисовал самые мрачные картины. «Он обиделся. Ты его бросил, улетел на своих дурацких встречах, а он там один, и теперь он просто не хочет с тобой разговаривать. Он решил, что ты его недостоин.» Макс вцепился в подлокотники кресла, его пальцы побелели. Он снова и снова проверял телефон, хотя знал, что сигнала нет. Он представлял себе Шарля – не того, что звал его во сне, а холодного, молчаливого, с презрением в глазах. «А что, если… что-то случилось? Не с ним, а… из-за него? Может, кто-то пришел? Тот, кому он перешел дорогу? Тот, кого я уничтожил? Они могли найти его…» Эта мысль заставила его кровь похолодеть. Он резко встал и зашагал по салону, не в силах усидеть на месте. Его дыхание участилось. Он был готов разорвать на части любого, кто посмеет к нему прикоснуться, но он был заперт в этой металлической коробке на высоте десяти километров, беспомощный и не имеющий возможности что-либо сделать. – В это время на вилле в Бразилии Шарль метался в полубреду. Жар пожирал его изнутри, боль скручивала в тугой узел. Ему то казалось, что он слышит шаги за дверью, то мерещился знакомый звук двигателя на подъезде. – Макс… – его голос был хриплым, сорванным шепотом, полным слез и отчаяния. – Макс, прошу… где ты?.. Больно… Очень больно… Он бессильно бился головой о подушку, пытаясь заглушить адское жжение в животе. Слезы текли по его вискам ручьями, смешиваясь с потом. Он звал того, кто был сейчас дальше всего, но единственного, кто мог помочь. – Приди… пожалуйста… – это было уже просто молитвой, выдохом угасающего сознания. Он был абсолютно один в своем аду, а его единственная надежда мчалась к нему сквозь облака, сама себя съедая от страха и неизвестности, даже не подозревая, что ее зовут так отчаянно и так бесполезно. Самолет едва коснулся взлетно-посадочной полосы, как Макс уже рванулся к выходу, не дожидаясь полной остановки игнорируя протесты экипажа. Трап подавали, казалось, вечность. Как только он коснулся земли, Макс стремглав сбежал по нему. Его ждал белый «Роллс-Ройс». Он влетел на место водителя, даже не открыв дверь для шофера, и с визгом шин сорвался с места, оставив охрану и персонал в недоумении. Он мчался по улицам Рио, игнорируя светофоры, знаки и возмущенные гудки других машин. Его руки мертвой хваткой вцепились в руль, взгляд был прикован к дороге. Все его существо было сосредоточено на одной цели – добраться до него. Через час, что показался ему вечностью, он с визгом тормозов замер у ворот виллы. Он даже не заглушил мотор, выскочил из машины и ворвался в дом, распахнув тяжелую дверь плечом. Тишину огромного дома прорезал тихий, разбитый, бредовый стон. Плач. Полный такой боли и беспомощности, что сердце Макса упало. – Шарль! Он снес все на своем пути, несясь на звук. Он ворвался в спальню. Картина, открывшаяся ему, пригвоздила его к порогу на секунду. Шарль, бледный, весь мокрый от пота, сжался в комок на смятой простыне. Его тело било мелкой дрожью, а из груди вырывались те самые тихие, душераздирающие стоны. – Макс… больно… – прохрипел он в полузабытьи, не видя его. Макс пришел в себя. Он рухнул на колени рядом с кроватью, его руки дрожали. – Я здесь, я здесь, mon trésor, – его голос сорвался, он сглотнул ком в горле. Он приложил ладонь ко лбу Шарля – кожа горела огнем. Паника, холодная и острая, кольнула его, но он подавил ее. Звонить врачу? Нет. Врач будет ехать слишком долго. Каждая секунда на счету. Он резко вскочил, почти падая, и схватил большую аптечку, которая всегда стояла в ванной. Сбегал на кухню за водой и прибежал в спальню, опускаясь на пол. Он поставил аптечку рядом с кроватью, его взгляд лихорадочно бегал по упаковкам. Жаропонижающее. Противовоспалительное. Он нашел нужные таблетки, вскрыл блистер дрожащими пальцами. – Шарль, дорогой, послушай меня, – он вернулся к нему, осторожно приподнял его голову. Шарль бессознательно сопротивлялся, слабо мыча от боли. – Нужно выпить. Прошу тебя. Ему с трудом удалось влить таблетку и немного воды в него. Шарль подавился, но проглотил. Макс опустил его обратно на подушку, его лицо было искажено мукой. Он нашел в аптечке влажные салфетки и флакон с охлаждающим гелем. Он начал с безумной, почти яростной нежностью обтирать его лицо, шею, грудь, пытаясь сбить жар. Его движения были быстрыми, точными, но его собственная спина была мокрой от холодного пота. Он не звонил врачу. Потому что сейчас он был его единственным врачом, его единственной защитой. И он не мог позволить себе подвести. Шарль метнулся на подушке, его сознание плавало в густом, болезненном тумане. Прохладная салфетка на лбу, твёрдые таблетки на языке – всё это казалось частью кошмара, мучительной иллюзией, которую породила его горячка. – Макс… – его голос был хриплым шёпотом, полным слёз и отчаяния. Он не открывал глаз, боясь увидеть пустоту. – Где ты?.. Пожалуйста… Прошу, приди… Его пальцы бессильно скользнули по простыне, пытаясь найти хоть что-то реальное, хоть какую-то опору в этом бреду. – Мне так плохо… – он сдавленно всхлипнул, и слёзы снова потекли по его вискам. – Я один… Почему ты не здесь?.. Он не чувствовал настоящего прикосновения, не слышал настоящего голоса. Ему казалось, что он всё так же один в огромной, безжалостной тишине, и его единственная надежда – это кричать имя того, кто за тысячи километров, в тщетной надежде, что он каким-то чудом услышит. Макс, видя это, сжал зубы до хруста. Боль, острая и беспомощная, пронзила его острее любого ножа. Он наклонился ниже, почти касаясь губами его уха. – Я здесь, – прошептал он, и его голос дрогнул, срываясь на самой низкой, самой нежной ноте. – Я с тобой, Шарль. Это не сон. Я правда здесь. Он поймал его беспомощную, ищущую руку и крепко прижал её к своей груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу. – Чувствуешь? Это я. Я приехал. Я никуда не уйду. Не раздумывая ни секунды, Макс, всё ещё в дорогом, пропыленном костюме, вскочил на кровать. Попутно подбирая упавшее одеяло с пола. Он осторожно, но решительно приподнял Шарля, сжавшегося в болезненный комок, и притянул его к себе, прижав спиной к своей груди. Он обвил его руками, создав тесный, защитный кокон, ногами запутался в его холодных ногах, стараясь согреть их своим теплом. и накрыл обоих теплым одеялом. Сначала Шарль слабо забеспокоился, его дыхание снова участилось, тело напряглось в попытке понять, реальность это или очередная иллюзия. – Тихо, тихо, я здесь, – не переставал шептать Макс прямо ему в ухо, его губы касались мокрых от пота волос. – Спи. Я никуда не денусь. Я с тобой. Он чувствовал, как дрожь медленно начинает покидать тело Шарля, как его напряженные мышцы понемногу расслабляются под его надежными объятиями. Неровное, прерывистое дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже и спокойнее. Через несколько минут Шарль полностью обмяк в его объятиях, его макушка уютно устроилась в ложбинке между его плечом и шеей. Из его груди вырвался последний, тихий, уже безболезненный вздох, и он наконец погрузился в глубокий, исцеляющий сон, который так долго от него убегал. Макс не шевелился, боясь потревожить его покой. Он лишь крепче прижал к себе свое самое ценное сокровище, чувствуя, как жар постепенно начинает спадать, а его собственное, вымотанное тревогой тело, наконец, тоже начинает расслабляться. Он не сомкнул глаз, следя за каждым его вдохом и выдохом, став его живым щитом, его крепостью и его единственным лекарством. Через некоторое время Шарль во сне повернулся в его объятиях, инстинктивно ища еще большего уюта и защиты. Его горячий лоб уперся в шею Макса, а нос уткнулся в то самое место, где пульс отбивал ровный, успокаивающий ритм. Его дыхание, теперь ровное и глубокое, стало теплым и влажным на его коже. Макс замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал каждую частичку доверия в этом движении, каждую каплю облегчения, исходящую от спящего тела. Его собственная вина, острая и грызущая, подступила к горлу. – Прости меня, – прошептал он так тихо, что это было почти неслышно, лишь шевеление губ в его волосах. – Прости, что не был рядом, когда ты нуждался во мне больше всего. Его пальцы нежно, почти с благоговением, перебирали пряди на его затылке. – Я так испугался, – признался он в темноту, его голос сорвался. – Думал, что потерял тебя. Я никогда больше не брошу тебя вот так. Слышишь? Никогда. Он чувствовал, как Шарль во сне издает тихий, довольный звук, как будто слыша его на каком-то глубинном, подсознательном уровне, и еще глубже зарывается в его шею. Макс закрыл глаза, наконец позволяя себе расслабиться. Он продолжал шептать – извинения, обещания, слова любви – пока у самого не начали слипаться глаза, убаюканный теплом и ровным дыханием человека, который доверял ему свою жизнь. Они спали, сплетенные воедино, как два потерявших друг друга и наконец обретенных снова существа. Макс прижался к Шарлю сильнее, вжавшись в него всем телом, как будто пытаясь физически вобрать в себя его боль, его слабость, его жар. Он закрыл глаза, притворяясь, что пытается уснуть, но, не смотря на усталость и вялость, сон не приходил. За веками вместо темноты стояли яркие, тревожные образы: Шарль, один и беспомощный, зовущий его в пустоту; его собственное паническое безумие в самолете; его перекошенное от боли лицо, когда он ворвался в спальню. Каждый тихий вздох Шарля заставлял его сердце сжиматься. Он прислушивался к его дыханию, выискивая малейший признак того, что боль возвращается, что жар снова поднимается. Его собственное тело снова было напряжено до предела, готовое в любую секунду сорваться с кровати за помощью, за водой, за чем угодно. Он не мог уснуть. Не сейчас. Не когда он едва успел его поймать, едва успел вернуть из того ужасающего одиночества. Его долг – бдеть. Его обязанность – стоять на страже его сна, быть той стеной, которая защитит его от любых новых бед. Он лежал с открытыми глазами в полумраке комнаты, гладя Шарля по спине и шепча бесконечные, успокаивающие слова – больше для себя, чем для него. Он переживал. И будет переживать до тех пор, пока Шарль не откроет глаза утром здоровым и улыбающимся. Только тогда адреналин наконец отступит, и он позволит себе роскошь потерять сознание от усталости. Но не раньше. Прошло еще полчаса напряженного, полного тревоги бдения. Макс уже почти свыкся с ритмом дыхания Шарля, с теплом его тела, которое по-прежнему казалось ему слишком горячим. И вдруг он почувствовал изменение. Напряжение, сковавшее тело Шарля, начало медленно уходить. Мышцы спины под его ладонью стали мягче, расслабленнее. Лоб, прижатый к его шее, уже не пылал адским жаром, а стал просто теплым, почти нормальным. Ровное, глубокое дыхание больше не прерывалось вздрагиваниями или стонами. И тогда Шарль пошевелился. Не от боли, а просто меняя положение. Он глубоко вздохнул, как человек, выныривающий из глубокой воды, и медленно открыл глаза. Он проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке комнаты. Первое, что он увидел, – это знакомую линию скулы и упрямый подбородок Макса прямо перед своим лицом. Первое, что он почувствовал, – это крепкие, надежные объятия вокруг себя и тепло другого тела, согревающее его. – Макс?.. – его голос был хриплым от сна, но уже чистым, без следов бреда и боли. Он попытался отстраниться, чтобы лучше видеть его лицо. – Это… ты правда здесь? Это не сон? Его рука неуверенно потянулась к его лицу, пальцы дрожали, касаясь щеки, проверяя реальность прикосновения. В его глазах читалось недоумение, облегчение и затаенная надежда, что кошмар действительно закончился. Макс поймал его дрожащую руку и прижал ладонь к своей щеке, не отпуская. – Да, – его собственный голос прозвучал хрипло и устало, но в нем не было и тени сомнения. – Я здесь. Это не сон. Он сделал небольшую паузу, его большой палец нежно провел по коже под глазами Шарля, стирая следы высохших слез. – Я все отменил, – признался он просто, без пафоса, как о чем-то само собой разумеющемся. – Сорвался с самой важной встречи в жизни и помчался сюда, как сумасшедший, потому что, – он замолкает, сглатывая комок в горле, – …потому что ты не отвечал. А я знал. Я просто знал, что что-то не так. Он притягивает его чуть ближе, пока их лбы не соприкасаются, и закрывает глаза, вдыхая его уже нормальный, не обжигающий запах. – Больше я никогда не оставлю тебя одного. Никогда. Клянусь. Шарль не сказал ни слова в ответ. Вместо этого на его бледном, усталом лице расцвела слабая, но самая искренняя и беззащитная улыбка. Он снова уткнулся лицом в его шею, в то самое безопасное место, и всем телом прижался к Максу, словно пытаясь слиться с ним воедино, навсегда впитать его надежность и тепло. Макс ощутил, как его собственная, вымотанная тревогой душа наконец начала успокаиваться. Он крепче обнял его, закрыв глаза, позволяя дремоте взять верх над напряжением прошедшего дня. Через час Шарль снова проснулся, но на этот раз его пробуждение было не таким безмятежным. Тупая, ноющая боль в животе никуда не ушла. Она не была уже той адской, выкручивающей судорогой, но и слабой ее назвать было нельзя. Это было постоянное, навязчивое, изматывающее нытье, которое не давало забыть о себе ни на секунду. Он тихо застонал, непроизвольно прижимая ладонь к больному месту. Его движение разбудило Макса, который задремал. – Снова болит? – его голос прозвучал мгновенно, полный тревоги, и его рука легла поверх руки Шарля, как будто он мог взять боль на себя. Шарль лишь кивнул, не открывая глаз, и сильнее прижался к нему, ища спасения в его близости. – Не сильно, – соврал он шепотом, – просто… ноет. Но по тому, как напряглось его тело, как он сжался, Макс все понял. Он не стал спорить, а лишь крепче прижал его к себе, начав медленно, ритмично гладить его по спине, пытаясь отвлечь и успокоить. – Скоро пройдет, – зашептал он ему в волосы, – я никуда не уйду. Я здесь. Дыши со мной. Макс положил свою руку на живот Шарля, там где болело. И просто оставил ее там, согревая своим телом. Макс почувствовал, как под его ладонью мышцы живота Шарля вновь напрягаются от неприятных ощущений. Не говоря ни слова, он осторожно отодвинул его руку и положил на болезненное место свою. Его ладонь была большой и тёплой. Он начал массировать медленно, по часовой стрелке, с невероятной, почти священной нежностью. Его движения были уверенными, но легкими, не причиняющими дискомфорта. Он чувствовал, как под его пальцами постепенно уходит напряжение, как спазм медленно, нехотя, но отпускает. Шарль издал тихий, облегченный вздох. Его тело, до этого скованное, наконец полностью расслабилось в объятиях Макса. Дыхание стало глубоким и ровным, лицо разгладилось, и он снова погрузился в сон – на этот раз спокойный, без боли и кошмаров. Макс не остановился. Он продолжал мягко водить ладонью по его животу после того, как Шарль уснул, бдя над его покоем. Его собственная усталость наконец накрыла его с головой. Глаза сами закрывались, но рука продолжала свое дело почти автоматически, движимая инстинктивной потребностью защищать, утешать, лечить. И в конце концов, под мерный ритм дыхания Шарля и убаюкивающее движение собственной руки, Макс снова провалился в короткий, тревожный, но необходимый сон, не отпуская свое сокровище ни на секунду. Так они и уснули – сплетенные воедино в тихом бразильском доме, залитые лунным светом. Два тела, нашедшие покой друг в друге после часов тревоги и боли. Макс, даже погружаясь в беспокойный, поверхностный сон, не убрал свою руку. Его ладонь, большая и теплая, осталась лежать на животе Шарля, как живой, дышащий компресс, как молчаливое обещание: «Я здесь. Я на страже. Больше ничто не тронет тебя». Его лицо, наконец расслабившееся, было прижато к макушке Шарля, он дышал ровно, вдыхая знакомый запах его волос. А Шарль, полностью отдавшись исцеляющей силе этого прикосновения, спал глубоко и без сновидений. Он прижимался к Максу всем телом, как к источнику жизни и безопасности. На его лице не было и тени страдания, лишь детская, безмятежная умиротворенность. Они были щитом и укрытием друг для друга. Макс – от внешнего мира и любой возможной боли. Шарль – от одиночества и той ледяной пустоты, что жила в душе Макса до него. И в этой тихой спальне, под мерный ритм их синхронного дыхания, не осталось места ни для страха, ни для разлук. Был только покой и абсолютная, безоговорочная уверенность в том, что они – одно целое. «И в тишине, под покровом ночи, они нашли свой единственный маяк – не в словах, а в прикосновении, что говорило громче любых клятв: "Пока я дышу – твоя боль принадлежит мне".»