Механизм резистенции

      Странная гримаса прилипла к лицу Киллиана, как только Эмма открыла рот. Соединиться бровям в одну хмурую линию мешала только толстая морщинка на лбу, так сильно он их напрягал. А глаза то и дело бегали в разные стороны, временами возвращаясь к собеседнице.       — Зачем? Я просто не понимаю, — повторял он один и тот же вопрос, пока Эмма придумывала новые ответы.       — Это полезно. Я слышала мнение, что каждому человеку стоит попробовать, даже если у него вроде бы всё хорошо… Ты бы тоже мог пойти, — она знала, что муж никогда в жизни не согласился бы, но неловкий разговор как-то нужно было заканчивать.       — Еще чего! — фыркнул он. — Делать мне нечего — к мозгоправу идти? Не говори глупости, Эмма.       Ей ничего не осталось, кроме как поджать губы в надежде на его скорую ретирацию. Но Киллиан всё никак не унимался, как будто ему уж такое было дело до того, чем там Эмма занималась в свободное время.       — Почему тебе вдруг понадобилась эта ерунда? Ты можешь говорить со мной, если тебе, ну, там грустно или что-то еще, — активно жестикулируя, неуверенно разъяснял мужчина. Британский акцент различался куда сильнее, когда в голосе звучали эмоции.       — Я же уже говорила, что мне не… грустно, — использовать подобное слабо окрашенное слово по отношению к таким вещам казалось ограниченным. — Просто хочу разобраться в себе. Это только моё дело и я надеюсь на понимание… Пожалуйста?       Эмма неловко улыбнулась и захлопала ресницами, ненамеренно строя глазки.       — Пускай. Так и быть. Твоё дело, — Киллиан поднял руки в уступающем жесте, похоже, самостоятельно стремясь закончить эту долгую, странную беседу. — Но если что-то между нами будет не так, ты скажешь мне? — он подошел ближе и заключил девушку в некрепкие объятия, держа за локти.       Эмма отлично распознала лгунов и всем сердцем ненавидела врать сама, что, в целом, у неё и так плохо получалось. Но ведь проблема и вправду касалась только её самой, разве не так? Так что, фактически, она не врала. Разве что сама себе.       — Конечно, — отвечая на прикосновения, девушка двумя ладонями притянула небритое лицо и невесомо прильнула к обсохшим губам.       Пренебрегающий. Длинное прилагательное, которым можно было описать её мужа лучше всего. Он не был плохим, безответственным или эгоистичным, нет. Во всяком случае не всегда. Но пренебрежительное отношение к себе, к его же чувствам и, порой, к их браку Эмма ощущала чаще, чем ей хотелось бы. Для него всё было всегда как-то просто, даже слишком. Он редко старался понять жену, отмахиваясь от более глубоких чувств. И даже последний его вопрос, произнесенный, казалось бы, из искренних побуждений и заботы, был на самом деле отчасти фальшивым. Эмма знала, что он спрашивал, только потому что она хотела бы услышать это от него. И она видела тонкую разницу: между своим желанием и попыткой угодить.       Не могло бы быть и речи о признании. Про странные изменения в её голове и картинки, которые слишком уж часто рисовало её воображение. Киллиану не стоило было знать. Эмма много раз представляла его реакцию на её откровения, но так и не смогла предугадать наверняка. Был бы он зол? Стал бы считать изменой? Возможно ему было бы всё равно? Он просто не поймет. Она и сама порой не понимала это. Но муж точно никогда не стал бы расценивать подобное как нечто глубокое, исходящее даже не столько из похоти, сколько из животного желания, которое никогда не казалось возможным к подавлению. Тем не менее, такой характер Эмма давала своим фантазиям, в редкие минуты, когда позволяла себе поразмыслить об этом. Чаще — в состоянии алкогольного опьянения, ведь так было проще всего. И всё же, она приняла решение сделать что-то с этим желанием и мыслями, о которых ему не обязательно было быть в курсе. Во всяком случае, Свон никогда не позволяла фантазиям стать реальностью, потому что была искренне верна своему мужу.       Хотела ли? Другой вопрос.

***

      За пару часов до приема Эмма вышла прогуляться светлыми улицами Сторибрука. Сухие листья изредка хрустели под подошвой бархатных ботинок, пока вдалеке доносился морской шум. Мимо проехал школьный автобус. Облезшая, желтая краска чересчур подозрительно походила на яркое солнце этого угасшего лета, за которым девушка особо не скучала. Дети возвращались домой, а значит скоро и их родители. Учебно-рабочий день подходил к концу, как, собственно, и её долгожданный выходной. Два выходных в неделю, один из которых Эмма забила на месяц вперед только под свою терапию. Мисс Миллс выделила в плотном графике для девушки еженедельную дату: «Пятница, 17:00».       Пускай оставалось еще меньше двух часов, но Эмма уже не могла находиться дома. Её сознание самозабвенно блуждало, требуя воздуха для своих предположений. Она обдумывала прошлую встречу и пыталась предугадать о чем будет эта. Нахождение Киллиана под боком усиливало мелкие разряды напряжения по телу в десятки раз. Оказалось нелегко смешивать новые мысли, старые фантазии и проблемный брак в одном помещении. Становилось душно. Лучшим решением было сбежать из дома и пройтись к пункту назначения пешком, вместо эксплуатации любимого, старенького автомобиля.       Шагая, Эмма вспоминала вещи, о которых хотела бы поговорить с мисс Миллс, стараясь ничего не упустить. Она поставила себе цель прийти к какому-то выводу. Понять откуда это началось и найти причинно-следственную связь. А может даже… побороть это? Одним из предметом таких раздумий стала их с мужем постельная жизнь.       На самом деле, всё было в порядке с начала отношений, да даже какое-то время после брака. Но потом излюбленная Киллианом пренебрежительность проникла и в эту часть их жизни. Эмма не считала себя старой, как и его тоже, но когда дело доходило до секса, её мнение менялось, как по щелчку пальцев. И дело даже не в фантазиях — всё это произошло гораздо раньше.       С того времени её мысли по отношению к себе, как грязная, половая тряпка, были насквозь пропитаны лишь одним словом. «Недостаточно». Недостаточно красивая или худая, недостаточно сексуальная, соблазнительная, может желанная. Не хватало открытости или оригинальности, слишком мало уверенности. И это никогда не были вопросы. Прямые утверждения, которые до «пренебрежения» казались дикостью. Ведь Эмма считала, что в ней вдоволь всего этого, и сама она «достаточно». Когда-то.

***

      Сегодняшний сеанс для Свон начался немного лучше, чем прошлый. Как минимум, сравнивая собственный внешний вид с мисс Миллс, девушка не ощущала себя «попаданцем» из мира, где правят бездомные. Врач была одета в темно-синее обтягивающее платье, но его длина была в меру, сохраняя допустимый дресс-код для таких «мероприятий». Даже каблуки не выбивались из приличного образа, хотя она не припомнила, что встречала докторов на шпильках. Сама же Эмма принарядила шелковую белую рубашку и широкие брюки, которые носила не часто, от того пришлось вытряхивать с них пыль. Спустя всего неделю погода уже успела поменяться, что было под стать сентябрьскому настроению. Возможно, всё же для ботинок было жарковато, но девушка любила эту обувь больше любой другой.       — Уже настроилась, Эмма? Можем начать, м? — произнесла доктор после того, как они наконец заняли те же места, что и в прошлый раз.       — Давайте, — даже почти воодушевленно ответила пациентка.       — Что ж. Как ты себя чувствовала после нашей первой встречи?       Тень того подобия энтузиазма быстро улетучилась, когда речь снова зашла о чувствах. Словно на терапии можно было избегать подобных разговоров. Это же не собственные мысли всё-таки.       — Ну, если честно, то немного странно. Но уже не так, э-э, напряженно, как во время сеанса.       — Как думаешь, в связи с чем ты это ощущала? — с бесстрастным лицом мисс Миллс глядела на Эмму.       — Я не привыкла говорить с кем-то о таких… интимных вещах, — слово «интимных» почему-то далось сложнее, чем она ожидала, отчего почувствовать себя малолетней дурой стало обязательным. Как будто она забыла о чем они говорили в прошлый раз.       — На данный момент ты испытываешь тревогу от мысли, что мы будем говорить об этом снова?       — Да, — честный, односложный ответ.       — Мгм, — доктор стала писать в блокнот, не изменяя былым традициям.       После небольшой паузы из-за врачебных конспектов, мисс Миллс взглянула на Эмму первый раз оглядывая её внешний вид, словно они только что встретились. Девушка не придала значения этому, слегка напряжено предвкушая последующие слова доктора.       — Какие у тебя ожидания от сегодняшней сессии?       — Ожидания? — даже простой вопрос застал Эмму врасплох. — Не знаю, но мне кажется, что мы, наверное… будем говорить о моем детстве? Это же обычно обсуждают с терапевтами? Насколько я знаю…       — С терапевтами обычно обсуждают разное, но часто то, что люди сами считают нужным проговорить. Так что я воспользуюсь случаем и ещё раз напомню, что мы не станем застрагивать темы, которые ты пока не захочешь, — Эмма кивнула, выражая понимание. — Но, вообще, я собиралась предложить тебе выбрать самой. Ты бы хотела сейчас рассказать об отношениях со своими родителями или с мужем?       — Думаю, с родителями, — эта тема на данный момент вызывала меньше всего сопротивления, нервозности и страха.       — Хорошо. Можешь начинать.       Эмма ощущала некий ступор, когда мисс Миллс задавала вопросы, на которые требовался более обширный ответ. Само собой, всю эту тему с фантазиями и чувствами по поводу этого ей давалось обсуждать сложнее, чем родителей, но, как минимум, это казалось менее обширным. Казалась.       — Я родилась в полной семье, у меня были и мать, и отец. Ну, вернее, есть и сейчас, — Свон скрестила щиколотки, неловко поглаживая колени. — Потом появился брат. Наверное, отношения у меня всегда были ближе с мамой, но не знаю происходило ли это по моей воле. С отцом ощущалось больше свободы, чего про неё сказать нельзя было.       Она притормозила, рассуждая о деталях.       — В чем проявлялось отсутствие свободы со стороны твоей мамы?       — Она действительно много заботилась обо мне. Я знаю, что это только из лучших побуждений и всё такое, но иногда я чувствовала, как будто она меня… душит, — Эмма остановила активную жестикуляцию, применяя подобную формулировку к описанию действий мамы. — Её всегда было много в моей жизни, сколько себя помню. Я не скажу, что она давила на меня, напротив. Я, эм… я по своей воле ей всё рассказывала, думая, что так правильно. Что так поступают хорошие дочери. Хотя до сих пор не понимаю как. Когда проходило время, всё спрашивала себя: «Ну почему ты не могла промолчать? Почему снова ей все рассказала? Это же так глупо».       — Какие именно вопросы она могла задавать? — с проницательным прищуром уточнила мисс Миллс.       — Начиная банальными: «Что ты ела сегодня?», «Когда будешь дома?» и заканчивая: «Хочешь я поживу с тобой какое-то время?».       — Подожди, я правильно поняла… твой пример не из детства?       — Вот именно, что нет! — громче чем обычно ответила Свон. — Это продолжалось, даже когда я жила одна, а потом мы съехались с Киллианом.       Слишком уж резко начала девушка о своей семье. Самой от себя странно было слышать это, но она сама быстро осознала с чего вдруг такой разгон. А ведь её даже никто и не спрашивал… Все со стороны считали идеальную семью идеальной, даже самой Эмме так казалось временами. Но проговаривая вещи, которые никогда прежде не были сказаны — начинаешь понимать их по-другому.       — Как к этому относится твой муж? — словно не зная его имени, произнесла мисс Миллс.       — Плохо, само собой. Он всегда ругался, когда я бежала к матери по первому зову или рассказывала о наших с ним ссорах. Наверное, Киллиан обрадовался даже больше чем я, когда это всё прекратилось.       — Могу я спросить по какой причине это закончилось?       — Мои родители усыновили ребенка, — балансируя между отстраненностью и подозрительностью, выдала Эмма.       — Оу, — доктор, пожалуй, впервые проявила какую-то эмоцию, слегка дергая бровям вверх.       — Да, это более чем странно, я понимаю. Они не то, чтобы прямо старики, им было по двадцать, когда я появилась… Но решение взять ребенка в таком возрасте никому из круга нашей семьи и друзей не пришлось кстати. Оно и понятно.       Эмма опустила глаза разглядывая новые ранки возле ногтей. Говорить про маму после появления нового ребенка в семье было не самой приятной темой. Ну, а брата ей вообще до сих пор тяжело признать. Казалось, что мисс Миллс видела каждое из неравномерных колебаний.       — А что по поводу твоего папы? Можешь чуть больше рассказать про него?       — Да и рассказывать особо нечего. Он любит меня, как и она, просто, м-м… по-своему. Более отстраненно, может. От того и свободнее. Не уверена даже хорошо ли это. Папа сам под маминым влиянием, но кажется, что будто по своей воле. Куда она — туда и он, — рукав рубашки оттянулся, слабо сминаясь под дерганными пальцами. — Как папы мне его не хватало… Порой и до сих пор не хватает, если честно. Но не знаю, чувствую ли я что-то подобное к матери.       — Хорошо… Я задам тебе последний вопрос, и мы закончим на сегодня с этой темой. Ты не против?       — Нет, — с давно упущенным оживлением завертела головой Эмма.       — Как ты думаешь, почему твои родители захотели усыновить ребенка?       Свон с усилием подняла взгляд, словно глазные яблоки весили больше нее самой.       — Потому что маме не о ком стало заботится, — этого ответа было достаточно, но почему-то захотелось продолжить. — У меня есть какая-то убежденность, что на процентов восемьдесят это было её решение. Я начала жить с мужчиной, он в свою очередь ограничивал мое общение с ней «мне во благо». Конечно, я отстранилась, стала менее покладистой, меньше ей обо всем болтала. Она не злилась, во всяком случае, не всегда, чаще была поникшая из-за этого. Наверное, она до сих пор в какой-то своей странной обиде на меня. Ей ведь нужно было о ком-то заботиться.       Мисс Миллс выдержала целесообразную паузу, переваривая информацию.       — Спасибо, Эмма, что ты поделилась со мной, это важно было обсудить, — врач почти незаметно улыбнулась, на что девушка в ответ неловко кивала, поджимая губы. — То, что ты описала вполне может быть проявлением чрезмерного контроля со стороны родителя к ребенку и отсутствию сепарации. Пока говорить глубже что-то рано, и нам с тобой еще придется вернуться к этой теме… Но отдаленно можно назвать поведение твоей мамы гиперопекающим, — она наблюдала за Эммой, но та никак не проявлялась.       — У меня меня есть к тебе новый вопрос.       Свон заинтересованно подняла голову к доктору.       — Не против ли ты вернутся к обсуждению твоих фантазий?       Эта фраза неожиданно для неё самой же приободрила девушку, но сейчас она точно не пылала желанием гадать почему. Вероятно, в данный момент это был её странный и единственный способ сбежать от залежалых проблем с родителями.       — Да, давайте.       — Что ж, — протянула доктор, меняя позу на кресле. — Как думаешь, ты знаешь что послужило рычагом возникновения этих мыслей?       — Я иногда рассуждала об этом… Но по-правде четкого ответа в моей голове нет. Я, типа, в метании от одной причины к другой. Сначала думала, может это просто навязчивые мысли и у меня какая-то странная психическая болезнь, — Эмма неловко улыбнулась, обесценивая собственные рассуждения. — Но потом поняла, что мне… нравится думать об этом. И тогда всё как-то поменялось.       — Поменялось?       — Да, — отпечатывая на вопросе почти нетронутый след, ответила Свон.       — Допустим. В каком из эмоциональных состояний чаще возникают ваши мысли?       — Что вы имеете ввиду? — вопрос был понятен, но девушке хотелось услышать варианты, чтобы не сказать чего-то неловкого. Но обсуждая такие вещи было трудно избегать подобных чувств для неё.       — Твои фантазии чаще приходят в состоянии сексуального, может, эмоционального возбуждения? Или когда тебе, например, скучно?       Свон затихла, обдумывая её слова. Ведь по-правде, четкого ответа она не знала (в который раз за эту встречу). Но признавать свою неспособность к банальному самоанализу девушке не хотелось:       — Я думаю, что в состоянии возбуждения. Любого, — почти честно промямлила она.       — Хорошо. Дальше я задам тебе достаточно откровенный вопрос. Но наше правило ты знаешь.       Эмма почувствовала, как её мышцы сковывают толстые, тяжелые цепи. Она надеялась, что с откровениями на сегодня достаточно, но, видимо, не для мисс Миллс. Давать заднюю было поздно, если уж она пришла сюда во второй раз.       Девушка слегка кивнула, с опаской смотря теперь в, почему-то, другие глаза доктора.       — Опиши мне одну из своих недавних фантазий. В деталях.       Удивление на лице Эммы выглядело почти комично, если бы оно не было таким искренним.       — Но… Я же уже рассказывала вам на прошлом сеансе, — слова давались трудно, ведь обычно она отвечала на всё, что у неё спрашивала врач.       — Знаю. Но для создания полной картины мне этого было недостаточно.       Недостаточно.       Одно слово — и все те цепи, что крепко впивались оковами в её тело, сдерживая мусор и грязь своей порочности, затрещали. Нет, не от освобождения, нисколько. Ни одно из этих звеньев не было готово раскрошиться, слишком уж долго они крепились, покрываясь толстой коркой метала внутри её сознания. Это было нечто иное, что просто заставило Эмму отрыть свой рот. Заставило говорить.       — Я представляла чужую квартиру — редко думаю о своей. Я без одежды. Мои руки связаны, я стою на полу. Колени болят, потому что стою уже долго. Рядом со мной женщина. Я не представляю кого-то конкретно, образ обычно очень размытый, — Эмма сглотнула, снова визуализируя это. Погружаясь. — Она в нижнем белье и… чулках. Она гладит меня по голове за то, что я сделала для неё. За хорошие вещи. Но потом напоминает и о моем непослушании. Наказывает. По всякому. Жестоко… Я представляла, как она мучает меня всю ночь, не давая испытать оргазм. Как она прикасается к себе, заставляя меня смотреть на это, но ничего не позволяет сделать. Она бьет меня. По щекам. Потом по… другим мягким местам. Руками, ремнем и… плетью. Потом она целует меня, ведь я хорошо перенесла наказание. В разных местах. А после этого я представляла, как она ставит меня в разные позы, и мы… предаемся любовным утехам, — заглядывая в расширенные зрачки доктора, Эмма больше не контролировала себя. — Думаю, описывать вам это уже не нужно, мисс Миллс?       — Хорошо.       Только и всего.