Механизм резистенции

      Картонная коробка почти доверху забита. Большую часть занимали книги, документация, немного личных вещей. А сверху дипломы и грамоты, висевшие над камином. И какой от них теперь толк? Лицензию уже аннулировали, а без неё — это кучка бумажек в стеклянных рамках. Стены выглядели пусто. Как и всё это помещение, полюбившееся ей за столько лет работы.       Реджина никогда не считала, что её истинное призвание — психология, никогда не хотела стать терапевтом. Это не было её страстью или каким-то до обожания любимым делом. Лишь профессия, в которой она преуспела, не более. И тем не менее на это ушли годы. Годы её юности, которые она отдала учебникам, годы её молодости, которые она посвятила тренингам, практикумам и бесконечным часам зубрежки. Годы упорной работы, чтобы добиться того, чего она имела. Имела. Время, которое уже не вернуть. Доктор Миллс ведь и вправду лечила людей. Сотни пациентов на счету, которым помогли её методы и советы. Да, может она и не горела этим изнутри, но определенно точно была как рыба в воде, и ей нравилось это чувство.       Перебирая массивные папки, Реджина не плакала. Слезы высохли на теперь уже бледных щеках, а всё, что осталось — головная боль и слабость в мышцах. Была лишь задача. Открыть ящик, достать бумаги, положить в коробку. Открыть следующий, повторить действие. Как робот, выполняющий команду, без дрожащих рук и задней мысли. У роботов вообще не было мыслей. Как и чувств, и всего прочего, от чего Реджина чертовски устала.       Открывая последний ящик, первой показалась незамысловатая обложка толстого блокнота, который хотелось видеть меньше всего. Один из тех блокнотов, в котором содержались записи о пациентах, сделанные во время сеансов. Конкретно в этом — записи о Свон. Не только, конечно, но о ней больше всех. Реджина хотела кинуть его к остальным, но, взяв в руки, не смогла удержаться, чтобы не открыть нужный раздел, помеченный закладкой.       Медленно присаживаясь на диван, она листала страницы, цепляясь взглядом за даты и фразы, попадавшиеся ей на глаза. «Брак четыре года, детей нет», «Временные депрессивные эпизоды», «Игнорирование темы одиночества», «Самокритика как процесс мышления». Заметок, касающихся первоначального запроса Эммы было больше всего, и Реджина старалась на них не задерживаться. Вскоре появились и рисунки на полях. Маленькие наброски непонятно чего, порой собирающиеся в цветы, звездочки или прочую ерунду, которой она обычно не занималась на сеансах. Последняя запись датирована тем днём, когда их встреча прервалась звонком Ингрид из больницы. Потом вся эта беготня с Джефферсоном, потом Миллс впервые оказалась у Эммы дома, потом Генри в комнате охраны и такая глупая встреча. Потом снова этот кабинет. Обсуждение, условия, обещания. Первое свидание, отели, рестораны. Рождество, подарки, Новый год. Невольно в голове всплыли слова Мал тогда на пороге, когда Реджина провожала её после неловкого январского утра: «Только попробуй её потерять, ты меня услышала? Она кажется надёжной, так что не будь дурой, я тебя прошу». Горькая ироничная усмешка дернула покрасневшие губы, тут же потухая. Еще больше свиданий, прогулки, разговоры до утра. Очень много разговоров. Обо всём на свете. Их последний вечер вместе в ненавистной и на самом деле любимой желтой машине. Сидя на коленях у Эммы, утопая в самых нежных, теплых поцелуях и объятиях, Реджина поняла, что любит её. Вообще-то, поняла уже давно, но именно тогда это слово впервые обросло формой и цветом в её голове, но не звуком. Просто тихим принятием происходящего. Последний вечер, прежде чем получить это сообщение.       Блокнот с глухим звуком захлопнулся. О недавних событиях там ничего сказано и не было, но Реджина больше не могла думать об этом, читая как всё начиналось. И во что вылилось.       «Вот в это всё», — ответила она сама себе, глядя на дрожащие руки и пустой, безликий кабинет. Эту необъятную боль в груди Миллс снова предпочтет проигнорировать.       Поднимаясь, она небрежно кинула блокнот в мусор, мысленно прощаясь с прошлой жизнью. Как попрощалась с Эммой, часом ранее стоявшей напротив, глядя ей прямо в глаза.       Нет, у Реджины больше не было никаких сил утопать в этом. Нужно двигаться, нужно шевелиться. Завершить задачу и поставить новую. Скоро она придет домой и начнет собирать чемодан. Надо бы перепроверить дату и время выезда на билете. Снова позвонить риэлтору по поводу той квартиры на шестом этаже. Узнать есть ли доступные школы для Генри, желательно в их будущем районе. Не в самом лучшем, но деньгами разбрасываться у неё больше не имелось возможности. Что-то придумать с работой. Реджина полагала, что может податься в преподавание. Университет? С такими знаниями её оторвут с руками и ногами. Может удастся подыскать что-то попрестижнее. Нужно разузнать детали. Перезвонить Мал, сообщить, что решение окончательное. Разместить объявление о продаже собственной квартиры.       Ещё столько всего… Столько дел, требующих внимания и планирования. У неё попросту не было возможности растрачивать драгоценное время на какие-то там воспоминания. Лишь пару секунд, просто чтобы повторить себе в который раз:       — Так будет лучше.       

***

      — Ты уверена, что так будет лучше? — спросила Зелина, непривычно ласковым жестом потирая запястье сестры.       — Да, — твердость в голосе на первый взгляд казалась решительной.       Теплые носки не спасали от прогнозируемых обрушившихся морозов, и Реджина спрятала ноги под себя, теснее прижимаясь к спинке дивана. Елку уже давно убрали, как и всю эту праздничную мишуру, так что теперь в гостиной заметно поубавилось деталей. Робин увлек Генри игрой в дартс, и у сестер появилась доля часа пообщаться наедине. В последнее время сын как-то настойчиво пытался предложить свою компанию в любом деле, каким бы не занялась Реджина. И не будь она настолько уперта в признании того факта, что Генри растет и понимает больше, чем хотелось, возможно поверила бы в это.       К новости о переезде, о которой Реджина объявила сразу, как вернулась из офиса, он отнесся катастрофически. И это не удивительно — в Сторибруке на самом деле вся его жизнь. Решение далось крайне тяжело, но оставить сына она не могла, как бы не хотела для него лучшей жизни. Однако смогла ли мать обеспечить сыну лучшую жизнь из-за решетки? Иллинойс хороший штат, с развитой инфраструктурой, доступным жильем и невысокой стоимостью жизни в целом, а еще расположен достаточно далеко от Мэна, что не менее важно. Чикаго вряд ли бы обошелся по карману, а вот Спрингфилд в самый раз. Не Сторибрук, конечно, но тоже ничего…       — Разве Эмма не попытается…       — Пожалуйста, — закрыла глаза Реджина, словно это могло бы спрятать её от этого имени. — Не надо.       После того, как Реджина в жуткой истерике вывалила всю правду Зелине в тот злополучный день, тема Эммы Свон оказалась под запретом. Вообще-то она ожидала, что сестра и в дом пускать её не захочет, узнав правду об их отношениях, но конечно же такого не случилось. Наоборот, она старалась облегчить ныне болезненное существование младшей Миллс, как только это было возможно.       Однако единственная вещь, которую сестра не поддерживала — переезд. Она была уверена, что это слишком радикальный метод и всеми силами старалась отговорить Реджину от этого решения. Повторяла, что они бы придумали что-то вместе, если не с Эммой, так хотя бы с их семьей! Но а кто её спрашивал?       — У нас вниз по улице «Вэндис», Генри будет рад.       — Он будет рад, если вы останетесь, — вздохнула Зелина, понимая, что брюнетка начинала тайно ненавидеть её за эти жалкие попытки протеста.       — Какое-то время у него ещё есть. Побудет то у тебя немного, то у Мал. Вернусь за ним, как всё налажу, — она повторила это снова. Так механически, наверное, больше для самой себя. Чтобы убедиться, что всё ещё не плохая мать, раз оставляет сына на неизвестный срок.       — И через сколько?       — Ну, может месяц… Максимум два, — женщина устало ерзала на диване. — Ты же сама понимаешь — я не могу тащить ребенка в полную неизвестность. Мне нужна достойная работа. Тем более процесс с документами в школах не такой уж и быстрый, как хотелось бы. Хорошо, что Мал займется этим вопросом.       — Я до сих пор не верю, что она согласилась на это.       — А у неё был выбор?       Генри всегда будет любимым ребенком для Мал, пусть теперь и не единственным, но выбора у нее и вправду не было. Деталей она не знала, но, похоже, поняла, что раз Реджина поступала именно так, значит на то имелась весомая причина. И причина эта имела уже знакомое имя. Не в свое дело лезть она не стала, но помощь всегда готова была предложить.       — Ты же будешь приезжать? — жалостливо спросила сестра, и Реджина на секунду пожелала оставить эту затею. Она никогда и не хотела уезжать, вообще-то, но… а кто её спрашивал?       — Не знаю, Зелина… Давай будет смотреть уже в дальнейшей перспективе.       Та лишь кивнула, разглядывая поникшее лицо сестры. Реджина была настолько опустошена и вымотана, что это ощущали, похоже, все присутствующие, как только она входила в какое-то помещение. В последнюю их встречу до того, как все случилось… ох, Зелина бы с уверенностью сказала, что тогда и сейчас перед ней абсолютно два разных человека.       Завтра вечером у Реджины автобус. Она думала об этом каждую секунду — когда смотрела на Генри, когда заваривала чай, когда собирала вещи. Через каких-то пару часов она уложит сына, примет душ и уснет сама. И как бы ей хотелось надеяться, что это утро в Сторибруке не будет для неё последним. Как же, черт возьми, сильно ей хотелось…       — Реджина, я… — неожиданно взволнованный голос сестры вырвал её разум из очередной петли гнетущих мыслей, и она подняла голову. — Я беременна.       Миллс сначала нахмурилась, ставя под сомнение эту неудачную шутку или попытку удержать её в городе, но приглядевшись получше… Она слишком хорошо умела читать людей.       — Это… ты не… ты серьезно? — захлопала глазами Реджина, всё ещё не веря в услышанное.       — Да, — приулыбнулась сестра. — Понимаю, что сейчас не совсем подходящий момент говорить об этом, но я хотела, чтобы ты знала.       Всплеск чего-то теплого и искренне радостного внутри на мгновение показался Реджине единственным существующим чувством из всех возможных. Буквально подпрыгнув на месте, она обхватила руками сестру как в детстве, едва ли не повалив её на пол. Счастливые неразборчивые приговаривания были такими громкими, а объятия такими крепким, что Реджина испугалась саму себя.       — У меня чуть ребра не треснули, — смеялась Зелина, выпутываясь из рук сестры.       — Боже, я не могу в это поверить! — и это была правда, ведь спустя долгие годы попыток Реджина и сама теряла веру. Но это наконец-то произошло, и она была рада так же, как когда ей одобрили опеку над Генри. — Давно ты знаешь? Это точно?       — Неделю назад сделала тест, — она поправила непослушные кудрявые пряди, растрепавшиеся из-за сестры. — Ну, шесть тестов, если быть точнее… Все положительные.       — Ты не представляешь как я за тебя счастлива, — Реджина склонила голову, невольно глянув на чужой живот, хотя понимала, что никаких изменений там быть и не могло. — Робин знает?       — Еще нет. Я хотела сказать тебе первой.       Улыбка сильнее растянула её щеки пока Реджина витала в облаках своих счастливых (впервые за столько времени) чувствах.       — Ты будешь отличной мамой.       Зелина вновь сжала руку сестры в благодарном жесте и потянулась за коротким объятием. Они обе никогда не были чересчур сентиментальными друг с другом, но это был поистине особый случай.       Однако рано или поздно… всё заканчивается. Как хорошее, так и плохое. И это хорошее тоже закончилось, когда реальность происходящего выбила все остатки радости, напоминая о себе тяжелой липкой массой, не пригодной к употреблению. Вздох осознания был таким глубоким, что легкие Реджины едва ли загорелись.       Она уезжает.       Она не хотела, всем своим сердцем она не хотела уезжать и после этой новости не могла терпеть саму мысль о том, что ей придется. Что другого выбора нет. Ей нужно оставить в этом городе едва ли не всех, кого она любит. И племянник будет расти без неё, и Генри лишится друзей, как и второго родителя, и у неё больше нет работы, и своей квартиры, и… И Эммы…       Глаза наполнились слезами, хотя женщина думала, что наплакалась на три года вперед, а внутри действительно ничего не осталось. Но если это так, тогда значит, что чаша наполнялась вновь и вновь, перечеркивая все её прошлые страдания. И как бы сильно она не кусала язык, чтобы не расплакаться в этот важный для сестры момент, ком в горле разрастался с каждой секундой и контролировать это становилось физически невозможно. И Зелина прекрасно видела что происходит.       Однако со стороны лестницы послышались торопливые шаги, и Реджина обернулась, скрывая эмоции на лице, стараясь придать себе как можно более спокойный вид. Из-за ступеней показался Робин, а за ним и плетущийся Генри. Первый выглядел явно веселее, вероятно, выиграв у мальчика не одну партию.       — Генри достойный соперник, хочу сказать, — заявил Робин, и Зелина натянула улыбку, скрывая красные от эмоций щеки за волосами. — Метание дротиков очень выматывает, знаете ли, так что мы проголодались.       — Я не знал, что нужно знать математику, чтобы выигрывать в дартс! — возмутился Генри, плюхаясь на диван между ними.       — Робин не знает, но это же не мешает ему играть, — пошутила Зелина, и муж незаметно передразнил её, корча лицо позади.       — Я сделаю вам по сэндвичу, — тихо бросила Реджина, немедленно вставая, и утерла лицо рукавом. Мельком проведя ладонью по волосам сына, она скрылась в стороне кухни.       Делать вид, что всё в порядке, а это не её последняя ночь тут теперь казалось невыносимым. Для каждой из сестер.       Пока Робин отвлекся на поиски пульта от телевизора, Зелина заговорщически наклонилась к Генри и прошептала ему на ухо:       — Мы придумаем что-то получше.       

***

      Отверстие от пули в среднем диаметре достигает одного-двух сантиметров, но то, каких размеров зияла сквозная дыра в груди у Эммы линейкой не измеришь. И выстрел тот был явно не из пистолета, автомата или винтовки. Человеческие слова были куда взрывоопаснее огнестрельного оружия. А поступки приравнивались к выдергиванию чеки из гранаты, траекторию полета которой определяет кидающий. Зона поражения оказалась масштабной. Вряд ли Реджина умела пользоваться всем этим, но эффект воздействия оказался почти одинаковым.       Под пустотой тлела злость, выжженная пепелом, что остался по краям её сгоревшей плоти. Желание причинить боль было в разы сильнее просто сломанного носа или каких-то там наружных травм. Оно концентрировалось в одном человеке, и Эмма едва ли держала себя в руках по пути домой. Долгий морозный (последний) путь от кабинета до своей квартирки. Сквозящие оживленные улицы, затянутое облаками солнце и лишь одно это безграничное чувство, льющееся из той дыры. Безжалостное и неутолимое.       И страх, конечно же, страх. Страх, что это самая настоящая конечная точка для всего.       Не так ли это было?       Осознание конца всё никак не наступало. Ни грамма от него, ни капли, ни кусочка. Потому что не может быть это такой конец. Двух людей, чья история никогда и не старалась казаться правильной. Однако породила за собой то, что неправильным не назовешь, как ни пытайся. Слишком уж ясное и безграничное это чувство, чтобы наречь его ошибкой или ненавидеть. Бросить всё и уйти… нет, это не то, как поступала Эмма Свон, но, а что тогда делать? Всё уже решили за неё, ни разу не спросив. Можно ли было построить что-то новое? На старом шатком фундаменте и неокрепших стенах… вряд ли? Эта конструкция только под снос. Однако всё ещё оставались пустая площадка, материалы и тот, кто хочет что-то возвести.       А как это сделать, когда весь мир против такой-то постройки? Когда против даже тот, с кем ты возводил это что-то, что изначально не должно было существовать.       Нет, всё-таки это конец и нужно смириться. Осознание не дастся, если Эмма будет сопротивляться. Но каждый дрожащий шаг по заснеженной тропе не вел её на путь принятия. Каждый поворот и каждый перекресток не делали ответы ближе, а «смириться» — единственным решением.       Единственным решением стала бессонная ночь. Не первая, явно не последняя, но слишком уж нужная, чтобы не дать разрастись этой дыре, позволяя поглотить всё вокруг. И не дать бездумной ярости захватить её разум, совершая непоправимых ошибок, а страху медлить и в конечном итоге потерять всё. Эмма запретила себе испытывать хоть что-то, что помешало бы холодному рассудку взять вверх. И он в конце концов овладеет ею, пускай и не навсегда. А навсегда и не нужно было. Она сделает из злости и страха своё оружие. Каждое решение должно быть выверенным, чтобы задуманное осуществилось. И может быть тогда… Может быть… Всего лишь может быть у них будет шанс.       На их счастливый конец.       

***

      Громкий стук в хлипенькую дверь казался неизвестным предвестником извне. Однако не для Эммы, ожидавшей на бетонном крыльце. Всё вокруг словно замолкло ещё с момента, как только она въехала на территорию. Даже ветер не гудел, подхватывая залежалый снег с дорожек. Соседи не шумели, собаки не гавкали. Абсолютная тишина. Это Свон была тем самым предвестником и только ей решать чего именно.       Дверь отворилась, и давно формировавшееся желание вспыхнуло моментом, как только она увидела его лицо. Руки зачесались, а вены готовы были лопнуть от бурления в более чем тысячу градусов.       Нет. Нельзя.       — Свон, — произнес мужской голос в знак презрительного приветствия, а взгляд одарил очередной порцией осуждения, словно она тут поистине нежданный гость.       Не сказать, что Киллиан особо-то и ждал Эмму, но дела с разводом затянулись из-за понятных причин, и оба уже успели устать от этого ещё не начавшегося процесса. Звонок ранним утром для обсуждения деталей — и вот она здесь.       Он отступил на шаг, пропуская Эмму внутрь и закрыл за ней дверь. Запах забродившего алкоголя вперемешку с нестиранной одеждой тут же ударил в нос, и, глядя на него, Свон возможно бы смогла испытать хоть какую-то толику жалости или сострадания. Возможно, но больше никогда. Не после того, что он сделал.       Комната, вообще-то, довольно просторная, а ремонт был далек от тех, что обычно делают в подобных местах. Качественная мебель, неплохой вид из окна. Мотель явно не из дешевых, хотя Киллиан мог бы позволить себе что-то получше. Скинув куртку на спинку стула и оставляя сумку на кресле, Эмма зашагала дальше, с поддельным интересом оглядывая помещение. Она держалась непривычно уверенно с последней их встречи, и Киллиан не мог не заметить.       Однако прежде чем задать свой вопрос, Эмма начала первой:       — Неплохо устроился, — распознать насмешку в этой простой фразе было сложно, но учитывая положение их дел… — Как ты?       — Серьезно? Интересуешься как я? — скорчил лицо он, фыркая. — Не делай вид, что тебе есть дело.       Эмма склонила голову на бок, разглядывая его поникшую фигуру. Человек, от которого ушла жена. Которому изменила жена. Пьющий, потерянный, никчемный. Да, ей определенно точно могло бы стать его жаль. Человек, который намеренно ломал жизнь другому, совершенно не причастному к выбору его бывшей жены.       Ни на секунду.       Киллиан не заслуживал даже чувства жалости, не говоря уже о чем-то большем. Конечно Свон не было дела.       — Ты прав, — неожиданно ответила девушка, сбивая его с толку. — Я пришла за другим.       — Мы разводимся, — совершенно точно не вопрос. И всё же так нечетко это прозвучало.       — Именно.       — Ты уверена, что хочешь этого?       Эмма знала, что он ненавидел её после случившегося и всегда придерживалась мнения, что Киллиан имел стопроцентное право на это. И краем сознания понимала, что тот не готов её отпускать, даже сквозь всё отвращение и неприязнь к её поступкам.       Молчание явно не значило, что она действительно задумалась над ответом. Скорее попыткой к его осознанию, что этот вопрос — полная чушь.       — Я хочу, чтобы ты понял, что натворил, — сухой тон вгонял какой-то мороз под кожу, и Эмма сама себя не узнавала. Но определенно точно знала, что делает.       — Я натворил? — неряшливые брови вздернулись, и Киллиан вытаращился на неё исподлобья. — То есть это я во всём виноват, по-твоему? — он указал на себя пальцем, словно ребенок, что неправильно расслышал чужие слова.       — Ты сломал жизнь женщине, которая этого не заслужила.       — О, да неужели.       — У неё тут семья, Киллиан.       — Ты была моей семьей, Эмма!       Шаг вперед, будто он хотел бы что-то сделать: ударить или обнять? Чтобы это ни было, Свон не пошатнулась. И чтобы это ни было, Киллиан ничего не предпринял. Вместо этого он медленно присел на край кровати, проводя руками по сальным волосам. Последняя фраза прозвучала вновь, унизительным едва ли слышимым шепотом.       Ему плохо — Эмма видела это. И больше это не играло никакой роли.       — Уничтожь доказательства.       Горький смех стал единственным звуком в комнате.       — Ты думаешь, я стану?       — Вообще-то, нет. Я не думаю, что ты бы пошел на это так просто.       Он поднял голову, в очередной раз удивленный поведением бывшей жены.       — И я не думаю, что ты действительно поймешь, что всё это значит для меня. С Реджиной, — Киллиан тряхнул головой, в очередной раз подтверждая её слова. — Но ты и не обязан понимать. Я сделала тебе больно, и это несправедливо, и мне было жаль. Но то, что ты творишь сейчас — ужасно. По отношению ко всем нам. Более того, это просто глупо и бессмысленно.       — Зато честно.       Свон скрестила руки на груди, притворно улыбаясь такому заявлению. «Ничей нос сегодня не будет сломан, Эмма. Держи себя в руках». Слова куда хуже ударов — она уже научилась этому.       — Я не досталась тебе, и ты хочешь мести, понимаю, — девушка кивнула своим же словам, переполненная заточенной яростью, противоречившей её расчетливому плану. — Но подумай сам насколько это решение не имеет логики. Ты не сможешь вечно преследовать её. Или меня.       — Это моё решение, Свон. Скажи спасибо, что я не подал заявление, а позволил ей по-тихому свалить, — он явно был горд своим благочестивым поступком, не было сомнений.       — И с чем ты в итоге остался? С комнатой в мотеле и алкоголизмом? — похоже, эти слова дернули за нужные ниточки. — Продолжишь так упиваться и ни в какой рейс тебя не возьмут, мы это уже проходили, — наклоняясь над ним, Эмма вложила в эти слова всё то отношение к его бесхарактерному поведению, копившееся Бог знает столько лет. — Я к тебе не вернусь.       Мышцы на его скулах напряглись, и как только она отстранилась, Киллиан хаотично забегал глазами по комнате.       — С чем я остался — не твоё ебанное дело, — эти слова звучали как плевок ей под ноги, ведь сказать ему было нечего.       — Может и так, только вот… теперь моё, — вопросительный прищур в ответ и явная заинтересованность. — Я предлагаю сделку.       Эмма вынула из сумки папку, крепко сжимая всю ту плодотворную работу, ради которой она пожертвовала сегодняшним сном. И держалась за неё так крепко, словно это единственное спасение. Вероятно, так и было. Не считая запасного плана, но приобретать репутацию хладнокровного убийцы не очень-то и хотелось.       — Это… — она вытянула бумаги перед его лицом. — …соглашение о разделе имущества.       — И что дальше? Собираешься отжать у меня всё совместно нажитое?       Эмма скинула сумку на пол, и присела на кресло около двери. Глаза встретились, и она не увидела в чужих больше ничего, за что любила Киллиана раньше. Ни единой соринки, блика или глубины зрачков. Своё отражение — это всё.       — Наоборот.       Киллиан нахмурился, стараясь понять о чем речь.       — Всё довольно просто. Моя часть сделки заключается в том, что я подписываю полный отказ от нашего имущества. Всё твоё. Квартира, техника, мебель, общий накопительный счет, забирай даже мою машину, если хочешь. Я готова отказаться от всего.       Удивление расползалось по лицу, вытягивая его, округляя глаза. Но довольно скоро до него дошла причина такого поступка.       — А моя часть значит…       — Доказательства, — перебила Свон. — Ты передаешь мне все доказательства, уничтожая копии.       Прежде чем он сказал что-либо, она передала ему папку, открывая на нужной странице:       — Это пункт о взаимном отказе от претензий. Согласие не подавать в суд друг на друга по любым вопросам, связанным с браком, — перелистнув, Эмма ткнула пальцем на приписку в конце. — А это — дополнительный пункт. Часть раздела о конфиденциальности. Подписывая, мы не имеем права разглашать личную информацию, полученную в ходе брака.       — А если я их обнародую? Откуда ты будешь знать, что у меня не осталось копий.       — Ты и вправду можешь. Но я всё же склоняюсь к варианту, что ты не настолько идиот, — он оторвался от бумаг, поднимая сконфуженную физиономию на неё. — В таком случае я получаю право подать на тебя в суд за нарушение конфиденциальности. Исковое заявление о шантаже уже будет рассматривать мой адвокат.       — У тебя есть адвокат?       — Нет, но, поверь мне, ради такого я им обзаведусь.       Киллиан выглядел озадаченным, и выражение его лица менялось от полного непонимания к дрожащему осознанию. Осознанию того, что Эмма фактически отказалась от всего материального, что было в её жизни. Ради Реджины.       — Ты действительно больная, Свон, раз предлагаешь мне это, — а теперь он выглядел даже несколько испуганным. — Ты останешься ни с чем, ты понимаешь?       Возможно, он был прав. Возможно, Эмма и правду больна, раз пошла на это только, чтобы Реджине и Генри ничего не угрожало.       — Понимаю, — тихое признание, от которого, вероятно, кровь в его жилах застыла. — Так что? Ты согласен?       Впервые её стойкий тон надломило крошечное колебание. Наверное, Киллиан его даже и не услышал, но Эмма поставила на это соглашение всё, что у неё было (во всех смыслах), и шанса на проигрыш просто не осталось. И конечно ей, черт возьми, было попросту страшно, что он скажет нет. Людская натура имеет привычку на эмоции и чувства, как бы сильно они не противоречили собственным действиям.       Его молчание натолкнуло её на дополнительные убеждения:       — Ты же знаешь как в нашем штате работает судебная система. Квартира оформлена на меня, как и часть наших совместных покупок. Банковский счет — общий, да, но… разве я не в состоянии, скажем, на клевету? О домашнем насилии или прочих смягчающих факторах. Я могу забрать у тебя всё, если сильно постараюсь. А я, поверь мне, сильно постараюсь, если того потребует ситуация.       Он быстро перевел взгляд с текста, уставившись в её непоколебимое лицо. И ничего из увиденного не могло подтвердить того, что она не станет стараться.       — Ты мне угрожаешь?       — Твоими методами, Киллиан.       Взгляд обрушился, и за тяжелыми веками мелькнуло что-то, что совсем не было похоже на какое-то уважение или намек на борьбу. Совсем нет. Скорее, смиренное принятие. Места для размышлений больше не осталось, как и пространства на звук или новые решения. Он бы мог что-то придумать, схитрить или отказаться…       Но не стал.       — Дай ручку.       Глухой безжизненный голос был им судьей. И вердикт один:       Поражение.       

***

      Застегнув куртку, Эмма взяла победную папку дабы удостовериться, что подпись стояла на каждой из нужных страниц. Тихая улыбка расплылась по её лицу, а доля облегчения скинула неподъемный груз с плеч. Ей всё еще осталось из-за чего переживать, но теперь хотя бы можно было сделать первый вздох.       Бумаги полетели в сумку, где таилась флэшка, содержание которой оставляло желать лучшего. Ничего такого, лишь их переписки, показания Кэтрин, электронные чеки — за подарки, рестораны и всё то, что хотя бы косвенно касалось Реджины. Да, её бывший муж подготовился и с таким набором доказательств можно было бы много чего натворить. И Эмма ой как была уверена, что копии окажутся стерты. Киллиан разбит, но не глуп настолько, чтобы подставлять самого себя.       Всё, что осталось — заверить соглашение у нотариуса, и ещё одно крайне важное дело. Самое важное теперь в её жизни, если уж откровенно. Проворачивая дверную ручку, Эмма не собиралась говорить ни слова больше, а вот он решил сказать ей напоследок:       — Она тебя не стоит.       Обернувшись, Свон не застала ничего, кроме всё той же картины. Киллиан получил всё, что имела Эмма, кроме неё самой. Это — сделка и она, на первый взгляд, удачная для обеих сторон. Выигрышная для обеих. Однако победителем себя чувствовал всего один человек в этой затхлой комнате.       — Ошибаешься. Это ты меня не стоил, а она… — кончики губ наивно дернулись, хотя последнее, чего хотела бы Эмма, это показывать свои чувства к Реджине перед ним. — А она стоит всего.       

***

      Дорога заняла куда больше времени, чем планировала Эмма, и, прибывая на нужный пункт назначения, она выпрыгнула из машины, даже не глуша двигатель. Лишних минут на экскурсию не было, но внутри возникло какое-то теплое желание осмотреть наружный двор, противиться которому было очень уж сложно. Подлетая к двери, она нервно нажала на кнопку звонка и, когда через несколько секунд ей не открыли, сделала это ещё раз. Хотелось прыгать на месте от переполняющего чего-то, хотелось закричать, хотелось выбить дверь, нагло врываясь в чужое пристанище. Её распирало изнутри, и чувство это было таким ярким и волнительным, с какими Свон не удавалось подружиться долгие недели поисков и ожидания.       Нажать на кнопку в третий (вообще-то очень даже навязчивый) раз не удалось — дверь распахнулась.       — Эмма, — произнесла рыжеволосая бледная женщина, о которой Свон наслышана, как о Зелине.       — Где она? Где Реджина? — протараторила девушка с неугасающей надеждой, только сейчас обращая внимание на Генри, стоявшего позади.       Тот поздний звонок с неизвестного номера заставил её понервничать. Эмма уже могла ожидать чего угодно и от кого угодно, так что взяла трубку, неуверенно здороваясь. А в ответ — женский голос, разбитый и, вообще-то, отчасти узнаваемый. На секунду ей показалось, что это Реджина. Но каждое новое слово буква по букве спустили её с небес и достаточно скоро. Тогда впервые Эмма познакомилась с Зелиной.       Диалог этот был короткий, такой себе своеобразный крик о помощи. Никто в этом чертовом городе не хотел, чтобы Реджина уезжала. Никто из тех, кто любил её этого не хотел. И тем более её семья, в чьих руках, к сожалению, не было силы удержать эту женщину на месте.       Эмма спросила в конце откуда Зелина взяла её номер, и ответ ничуть не удивил — Генри. Мальчик пол ночи караулил, пока мама заснет, чтобы тайком вытащить её телефон и среди заблокированных контактов найти Эмму Свон. В компании бесконечных юридических текстов о законах и правах это на мгновение показалось ей забавным и уже каким-то по-своему родным, что ли. Генри постоянно чудил, и это в какой-то степени стало чем-то обыденным. Такая вот небольшая, интересная и непредсказуемая часть её жизни. А давно ли в этой самой жизни Свон было что-то предсказуемо?       — Опоздала, — констатировала Зелина, продолжая оглядывать Эмму, словно та не являлась представителем земной расы. — Реджина уехала.       — Когда?!       Теперь приятное волнение больше смахивало на нарастающую панику, доходящую до самого горла.       — Пол часа назад.       — Куда? Какой рейс?!       Генри казался не менее встревоженным, но, на первый взгляд, держался куда крепче Эммы. На его плечах успокаивающе покоилась рука Зелины.       — Центральный автовокзал, четвертая платформа. Спрингфилд. Отправление через… — взглянув на наручные часы, она поджала губы. — …пятнадцать минут. Ты не успеешь.       Сердце укатилось куда-то ближе к пяткам. Грудь вздымалась так часто, что это было заметно даже через куртку. Эмма просто не верила, что могла так облажаться.       — Нет, — произнес Генри, и обе женщины опустили головы к нему. — Ты успеешь.       Простые детские слова сработали лучше любого пинка под зад. Сжимая его предплечье с самой ласковой улыбкой из всевозможных, она попрощалась с Зелиной искренним: «Спасибо» и рванула к машине.       Эмма успеет.       

***

      Многим ли приходилось паковать всю свою жизнь в один чемодан? Реджина понятия не имела, но вот ей пришлось, и это оказалось куда сложнее, чем задумывалось. Скорее не технически, а эмоционально — нужно взять только самое необходимое, наплевав на все воспоминания в виде фотоальбомов, сувениров из поездок, старых вещей со времен её беззаботной юности, любимых книг и еще столько всего…       «Так будет лучше», — снова повторила она, хотя эта мысль уже давно не успокаивала, лишь раздражала. Автобус приедет с минуты на минуту, она сядет в него и отправится в новый штат, новый город, полный новых возможностей. Может там ей понравится больше? Спрингфилд такое зеленое и спокойное место, с отличными парками, школами, а в Иллинойсе огромное множество замечательных университетов для Генри и перспективах для них обоих. Она займется работой, сфокусируется на чем-то другом, и жизнь наладится. Да, именно так.       И она не будет ни о чем жалеть. Как бы больно её сердце не билось прямо в горле в этот момент — она не будет.       Сегодня с утра пошел снег. Зима не была любимым временем года для Реджины, но есть нечто завораживающее в падающих с неба снежинках, что сразу таяли на плотной ткани её пальто. Шарф развивался от легкого ветра, а люди вокруг словно и не уезжали вовсе. Просто стояли себе поодаль в ожидании автобуса, будто для них это привычная обыденность. Может так и было — Реджина не могла знать наверняка. Но с каждой истекающей минутой неподъемная тяжесть в груди усиливалась, а в голову лезли до боли знакомые картинки. Например, как прошлой зимой она катала Генри на санках недалеко от этого же автовокзала. Или как Зелина и Робин устроили для неё поход на каток в день Святого Валентина, чтобы Реджина не сидела дома в одиночестве. Или как желтое чудовище на колесах прибыло к подъездной дорожке, и Эмма Свон хлопнула дверью, рассеянно оглядываясь по сторонам, словно кого-то искала.       Стоп.       — Реджина! — крикнула девушка, совсем не похожая на воображение из её головы.       Миллс вытаращилась и сделала шаг назад, оставляя свой чемодан стоять на тротуаре.       — Нет… — прошептала она, заставляя себя закрыть глаза, чтобы странная галлюцинация развеялась.       — Реджина, ты тут, — тяжело дыша, Эмма оказалась к ней вплотную, давая себе пару мгновений на отдышаться. Ведь больше у неё и не было. — Я…       — Зачем ты приехала? Как… как ты меня нашла? — неверие плыло по каждой напряженной мышце её лица, а дрожь распространилась по телу, словно она просто замерзла на холоде.       — Я так люблю твоего сына, — нервно улыбаясь, выпалила Свон, и Реджина приоткрыла рот, собираясь сказать что-то очень вопросительное. — Это подождет. Сейчас я… я просто хочу…       Она хотела рассказать ей всё, что произошло, очень сильно хотела, но вместо этого какая-то невидимая сила толкнула её вперед, и Эмма обхватила двумя руками щеки Реджины, сталкивая их губы вместе. Миллс застыла, но никаких сил и никакого желания сопротивляться тому, что так отчаянно рвалось из её сердца больше не было — она поддалась. Пускай это будет их последний поцелуй перед отъездом. До ужаса болезненное прощание. На большее она и не рассчитывала.       Холодная слеза упала с кончиков полуопущенных ресниц, смешивая вкус их губ, и Эмма силой заставила себя отстраниться.       — Пожалуйста, просто…       — Нет, — перебила Свон, потому что ни одно «уходи» не встанет больше между ними. Не тогда, когда весь этот ад почти закончился. — Мне нужно, чтобы ты выслушала меня, это очень-очень важно.       — У меня автобус через несколько минут, я не могу… — всхлипнула Реджина, оборачиваясь в разные стороны, в поисках того самого автобуса, что казался ей необходимым спасательным кругом.       Вместо слов Эмма одним движением достала из сумки папку.       — Что это?       Эмма улыбнулась так спокойно, и Реджина не поверила, что она могла вести себя подобным образом в такой-то ситуации.       — Киллиан больше не сможет шантажировать нас. Угрозы нет, — блондинка передала папку, и Миллс тут же её открыла, хмуро пробегаясь глазами по тексту.       — Это документы про раздел имущества, и… — она явно пока не понимала. — Причем тут это?       — Я предложила ему сделку, — Эмма внимательно разглядывала Реджину, словно боясь, что ещё минута — и она просто исчезнет. — В обмен на твою свободу я отдала ему всё.       — Ч-что ты сделала? — вскрикнула женщина, рывком поднимая голову, и пара прохожих обернулась.       — Там есть пункт о конфиденциальности. Если коротко, то он передал мне все доказательства о нас, и не сможет предъявить их суду. Иначе у меня есть право подать ответный иск о шантаже и обнародование личной информации, который поставит и его перед законом, — порывшись в сумке чуть дольше, она вынула флэшку. — Здесь всё.       Люди вокруг заметушились, толпясь в одном месте — за всем этим разговором никто из женщин не заметил, что автобус уже прибыл на остановку. Реджина беспокойно глянула сначала на него, а потом на Эмму. В голове образовался вакуум, поглощающий прибрежные звуки и разношерстные мысли.       — Ты же понимаешь, что это не стопроцентная гарантия, — вздохи казались поверхностными, потому что она сомневалась слишком сильно, чтобы чувствовать себя в порядке.       — Понимаю, но он не станет. Я видела его и я… я знаю его, он слишком сломлен, чтобы бороться до конца, тем более ради чего? Я сказала ему, что ухожу, — Эмма, сложила папку обратно и обхватила двумя руками плечи Реджины, призрачно пытаясь сдержать от попытки фатального решения.       — А если он попытается. Что тогда, Эмма?       — Тогда мы придумаем что-то ещё. Вместе.       Каре-зеленая нить стянула их зрачки, не позволяя убежать глазами друг от друга. Никаких ответов не читалось, как и никаких вопросов. Они возникнут. Они обязательно возникнут, только немного позже.       Гудок автобуса оповестил об окончании посадки, но остановка и без того опустела. Остались лишь Эмма и Реджина.       — Я знаю, что мы натворили глупостей, — осторожно начала девушка, проводя ладонью по чужой руке, в конечном итоге сплетая их холодные пальцы вместе. — Знаю, что ты хочешь всё исправить. Но мы… — Реджина не отводила взгляд, и это то, что давало ей силы говорить. — Мы — это больше, чем поломка в какой-то долбанной системе правильного и неправильного. И я не верю, что ты считаешь иначе.       Реджина осознавала, что Эмма была готова пожертвовать всем ради неё — она это и сделала. Она поступала так на протяжении всего этого времени, пока Миллс считала, что их связь была ошибкой.       Но как ошибкой может стать то, что своим существованием латало бесчисленные пробоины в обоих сердцах, отдавая всё без остатка? Вопреки природе, которой ни разу не получалось идти в противовес. Необъятное, явно неземное чувство, рожденное при неверных обстоятельствах, но имеющее право на свое продление. Настоящее продолжение, что несет за собой полную ответственность и право выбора. Обе заплатили свою цену за этот выбор.       И Реджина не хотела больше выбирать сопротивление.       Вместо этого она приблизилась всего на пару сантиметров, и Эмме хватило, чтобы обхватить её руками, прижимая к себе как можно ближе. Мокрый нос зарылся в бледную шею, и Реджина скользнула руками по любимой девушке, не в силах больше отпустить. Эмма согревала пальцы, пропуская их сквозь темные пряди, вдыхая полной грудью её пьянящий аромат. Где-то вдали загудел мотор, и автобус тронулся.       Вот так будет лучше.