Механизм резистенции

      Нет. Только не Эмма Свон, только не сейчас! Реджина всем своим сердцем верила, что успеет убраться из этого чертового города и не пересечься с ней. Думала, хватит времени, думала, что так и останется пропащей для неё… Как же она ошибалась.       — Реджина! — дрожаще воскликнул голос, мешаясь с тревогой и чем-то вроде… радости?       Сокращая расстояние до предельно минимального, Эмма затормозила, вероятно, считывая реакцию. Миллс не видела девушку не больше трех недель, но возникло такое ощущение, что прошло три месяца. Три мучительных месяца в агонии, похожей на душевную, а может даже и физическую пытку. Вероятно, Эмма подумала о том же.       Реджине хватило нескольких секунд, чтобы мигом взять себя в руки, и она сделала шаг назад, всем своим видом намекая на побег. Еще один.       — Мы не должны…       — Нет! — Свон решительно прервала любое сопротивление. — Нет, Реджина, стой.       Миллс резво завертела головой, выставляя руки вперед, словно собиралась защищаться в этом неравномерном бою. Битве с той частью её сознания, что так отчаянно рвалась наружу, пронзая ткани болезненным криком. Именем, чье звучание отобрали, касанием, ощущение которого теперь недоступно.       Больше всего ей сейчас хотелось броситься на встречу. Прижаться всем телом, обнять Эмму, упасть в её объятия как раненый зверь, подстреленный последствием нелегальной охоты. И больше всего она хотела избавиться от этого желания. За эти несчастных три недели Реджина прекрасно научилась подавлять эти импульсы. Или она думала, что научилась? В любом случае — хватит. Ей нельзя больше вестись на это.       — Поговори со мной, прошу тебя, Реджина, пожалуйста.       Девушка вытянула руку, собираясь дотронуться до плеча, но брюнетка тут же одернула его, оборачиваясь ко входу в здание.       — Нам не стоит… — она ненавидела как неуверенно и беспринципно звучал собственный голос, словно её застали врасплох. Так и было, вообще-то. — Мы не можем больше…       — Один разговор, — не уступала Эмма, так долго грезившая этой встречей. Представляла ли она подобный сценарий? Определенно.       Воспользовавшись секундным замешательством, Свон схватила чужую руку, словно это слабое касание могло бы помочь удержать Реджину надолго. Создать иллюзию — не более.       — Отпусти меня, — снова дернулась Миллс, собираясь удалиться в направлении входа, будто минутой ранее на парковке ничего и не произошло.       — Нет, пока мы не поговорим.       Хватка усилилась, и женщина зашипела, как если бы эти холодные пальцы пропалили её пальто, переходя на кожу.       — Мне больно, отпусти! — крикнула она, хотя там не было даже намека на хоть какую-то боль. Помогло бы это отделаться от Свон?       Кого она обманывала…       — Мне тоже, Реджина, — впервые женщина осмелилась взглянуть куда-то выше пола, куда-то глубже зеленых бликов в тех глазах. — Один разговор. Это всё. Я обещаю.       Они обе дышали прерывисто, едва цепляясь за воздух, хотя физических предпосылок на это не было. Под носом образовывался пар, выдыхаемый горячими порывами, и Реджина надеялась, что он поможет ей раствориться так же, как клубы этого негустого дыма. Не такого густого, как сигаретный, запах которого уловила Свон почти сразу же, как столкнулись две физические оболочки их теперь уже оголенных душ.       Глупо было кидаться заезженной фразой «нам не о чем говорить», ведь это не так. Им было о чем, точно было. Последний разговор — и она уедет. И это всё, что останется. И она не будет думать об этом слишком много сейчас, иначе…       — Хорошо, — следом был тяжелый вздох, означавший: «Будь моя воля, я бы сказала нет». Но она не сказала. — А теперь отпусти мою руку и за мной быстрым шагом.       Эмма (едва ли заметно было её дрожь от накаляющихся событий) послушалась, вопросительно хмурясь, но Реджина этого уже не видела. Блондинка ожидала, что они войдут как обычно, но маршрут довольно быстро оказался ей незнаком. Однако небольшая железная дверь в задней части здания дала понять, что они воспользовались служебным входом. Поднимаясь по лестнице, до Свон дошла причина такого решения:       — Погоди… ты ведь не думаешь, что он может следить за нами? Это же бесполезно, Киллиан бы не стал тебя караулить.       — А я уже не знаю! — нервно воскликнула женщина громче, чем ей следовало, не оглядываясь на Эмму. — Я уже ничего не знаю. Перестраховаться не помешает.       Прилив вины настиг Свон привычным за день ритуалом, и она молча следовала сзади, настраиваясь на вот-бы-не-последний разговор.       Как-то незаметно проскользнули эти семь лестничных пролетов, и на восьмом показался знакомый офисный коридор. Открыть дверь получилось не сразу, ведь руки нервно дрожали, и Реджина не могла попасть в замочную скважину, издавая хаотичный звук металлом от нескольких ключей. Но вот они уже внутри и Дианы тут (к неожиданному разочарованию Эммы) не оказалось. Как и всех аккуратно сложенных вещей, мирно служивших на её стойке. Значит Реджина действительно уезжает? И это всё?       Минуя вторую дверь, женщина наглухо захлопнула и её, словно кто-то и вправду мог настичь их прямо в кабинете.       Кабинет… Эмма была тут в последний раз, когда они с Реджиной установили новые условия, придерживаться которым снова оказалось невозможно. Сколько месяцев назад это было? Неважно, ведь к началу февраля тут без всяких преувеличений угасла жизнь. А скорее за те последние недели, в которые доктор не появлялась на работе. Громадный вазон в углу уже давно не поливали — любимая монстера Реджины почти завяла. Комнату давно не проветривали. И камин давно никто не разжигал. Всё осталось на своих местах, лишь покрытое пылью, и в тоже время всё это, казалось, словно замерло во времени. Словно стоило кому-то щелкнуть пальцами, и они вернулись бы туда, откуда все началось.       Кабинет на Уэстлейк-стрит стал им началом. Станет ли концом?       Реджина предпочитала сохранять дистанцию, поэтому стремительно отошла к противоположной стене, опираясь поясницей на край письменного стола. Скрестив руки, она выжидающе взглянула, пряча за этим взглядом всё, что только можно было утаить.       — Ты уезжаешь, — изначально Эмма намеревалась спросить, но слишком быстро поняла, что в вопросительном знаке в конце нет никакого смысла. Она хотела и подойди (больше всего на свете она хотела!), но знала, что этим сделает только хуже.       — Уезжаю, — подтвердила Реджина.       Эмма замолчала, как будто не могла подобрать слов к своим дальнейшим вопросам. Но теперь Свон могла. Кулаки сжались в попытке найти самоконтроль.       — Почему?       Миллс усмехнулась так горько, как если бы улыбка считалась проявлением самой болезненной эмоции:       — А ты не знаешь?       Не знала тут она. Реджина. Это Реджина не знала что творилось все эти три чертовы недели у Свон. Просто понятия не имела. Эмма теперь снова делала вид, что она полностью удовлетворенная своей жизнью жены моряка? Теперь поняла, что их отношения — мимолетная слабость, которой подошел конец?       Проблема в том, что Реджина на самом-то деле слишком хорошо знала. И потому что была психотерапевтом Эммы, и потому что была для неё чем-то ещё с самого начала. И она ненавидела знать это настолько хорошо.       — Догадываюсь… — пробубнена Эмма, стараясь совладать с переполненным сосудом внутри, стекла которого трещали от каждой новой капли.       — Ты в курсе что было в том сообщении?       — Киллиан узнал о нас и хотел, чтобы ты знала, что он знает. И чтобы… ты оставила меня в покое, — вот эту вторую часть было произносить наиболее мерзко, ведь какое он вообще имел право. Злоба начинала зарождаться внутри каждый раз, как только Эмма думала об этом. — Иначе он…       — …посадит меня, — закончила Реджина, вкладывая в эту фразу всё своё тяжелое осознание происходящего. — Он хочет, чтобы я уехала. Не я. Это было его главным условием.       Больше не злость. Гнев. Вот это ближе. И всё равно Эмма не могла бы передать этого острого ощущения внутри, которое разразило её нутро, узнав причину, по которой Реджина перечеркнет как минимум добрую половину своей жизни. Остальную уже перечеркнула, позволив этим отношениям случиться.       Лицо Эммы сморщилось, а вздувшиеся вены на руках готовы были просто лопнуть — так сильно она сжимала кулаки. И с удовольствием сжала бы их вокруг шеи своего мужа-мудака, перекрывая доступ к кислороду. Он имел право злиться на Свон, обижаться, проклинать её, портить жизнь ей. Но какое он, черт возьми, имел право поступать так с Реджиной? О, она бы сделала нечто больше, чем просто задушила бы его, без раздумий и прямо сейчас.       Но прямо сейчас она стояла перед Реджиной. И это «прямо сейчас» слишком скоротечно, чтобы растрачивать его на Киллиана.       — И ты решила исчезнуть, руководствуясь тем, что это лучший вариант? — укоризненно спросила Свон, хотя причина мотивов была яснее некуда.       — А что мне оставалось делать? — фыркнула Реджина. — Проигнорировать его угрозы?       — Не игнорировать меня! Мы бы придумали что-то вместе, мы бы…       — Брось, — отсекла Миллс слишком уж резко и так непринужденно, словно вообще не раздумывала над этим вариантом. Эмма замерла. — У этих «мы» изначально не было никаких шансов.       Миллс незаметно сжала рукав своего пальто, ведь ненавидела это. Ненавидела делать больно Эмме Свон. Просто не переносила. Но по-другому больше не получалось.       — Это не так и ты это знаешь, — отрезвела девушка, делая шаг вперед. — Ты не сможешь от меня откреститься и сказать, что для тебя всё это ничего не значило. Так не будет легче.       — Значило, — призналась Миллс быстрее, чем ей хотелось бы. — Слишком многое, чтобы, как оказалось, потерять всё.       Она широким жестом обвела кабинет, хотя обе знали, что только работой дело не ограничилось.       — Генри поедет с тобой?       — Я не знаю, — Миллс опустила тяжелый взгляд, явно задетая наиболее проблемной темой. — В Сторибруке живет его вторая мать, тут школа, друзья, какие никакие родственники. Вся жизнь.       «Как и у тебя», — метнулось в блондинистой голове, и Эмма подавила этот приступ вины, справляться с которой уже просто устала. Зато знала, что здесь и сейчас, хотя бы мимолетно, но она могла её разделить.       Потому что они обе виноваты в том, что случилось. Обе это понимали. И как бы Эмме не хотелось забрать всю боль Реджины себе, избавить от груза их положения… у неё не выйдет.       — Я ушла от Киллиана, — внезапно выпалила Свон, ощущая потребность того, чтобы Реджина была в курсе.       Но последняя даже и кивком не ограничилась, как будто эти слова прошли мимо неё, не задевая ни малейшего нерва. Эмма решила продолжить сама, ведь это всё, что ей и оставалось.       — Куда ты хочешь податься?       Реджина беззвучно рассмеялась, качая головой:       — Ты думаешь, я собираюсь тебе сказать?       — А что ты вообще собираешься? На самом деле просто вот так взять и… и… сдаться? — Свон отказывалась верить, что всё может закончиться именно так. Что всё уже, казалось, подходило к своему логическому завершению…       — Ты, похоже, не понимаешь или отказываешься понимать, что у меня, блять, есть все шансы сесть в тюрьму, если этот подонок сообщит органам! — она старалась сдерживаться как только могла, но эта тупая боль рвалась наружу, грозя перерасти в острую, если не дать ей выхода. — Думаешь, нам всё ещё есть за что бороться?       Этот глупый вопрос отозвался в самую глубину сердца Эммы, дергая за какие-то ниточки. Стежки, что еле как скрепляли расползающиеся ткани её огромной рваной раны, с каждым словом расходящейся всё сильнее. Поглощая всё живое, что осталось.       — То есть, по-твоему нет?! — взревела Свон, подлетая к ней так быстро, как только позволили её ноги. — Предлагаешь всё забыть? Оставить позади, сделать вид, что ничего не было, выкинуть друг друга из жизни?!       Реджина не могла посмотреть Эмме в глаза ведь та задавала вопросы, ответом на которые служило одно короткое «да». Беззвучное и само собой разумеющееся. Противное, больное до невозможности, разрывающее их изнутри.       Ведь других опций просто не было.       — Это всё изначально было неправильно, — тихо произнесла женщина.       — Я слышала это уже тысячу раз и такую же тысячу говорила об этом! Ни черта нового ты мне не скажешь. Или думаешь, я совсем ничего не понимала? — всё, что копилось за эти недели отсутствия Реджины выливалось сквозь крики и подступающие к горлу слезы, хотя она обещала себе, что не будет больше плакать.       — Именно, Эмма, ты действительно ничего не понимала. Ты… Я соблазнила тебя.       — Нет, это был мой выбор.       — Это вообще не было выбором! Ты была уязвимой, а я этим воспользовалась, — Миллс по-прежнему смотрела куда угодно, только не на Свон. Всё лицо горело так же, как когда она признавалась об этом Голду.       — Ты бы воспользовалась этим, если бы впоследствии мне стало плохо! Еще хуже, чем было до этого в моей невыносимой, ненастоящей жизни. А мне… мне не было плохо с тобой.       — Да? Да?! — Реджина оторвалась от стола, делая рывок навстречу, едва не сталкивая их носы. Её голос звучал дико. — А твои слова о том, что всё рушится, когда ты выбираешь меня? Что я ломаю тебя? Это по-твоему хорошо и правильно?!       Напряжение Эммы (или их совместное) от этих слов достигло предела, а поверхностные выдохи касались кожи друг друга, и это единственная близость, которые обе могли вытерпеть. Или позволить себе принять.       — Я… я думала так. Пока не поняла, что ты не разбивала меня, Реджина. Ты впервые сделала меня живой.       Миллс отступила назад, чувствуя крупную дрожь во всем теле, и снова вжалась в стол, только на этот раз сильнее. Глаза неприятно защипало, и она резво проморгалась, пряча никому ненужные приливы. Лучше бы Эмма проклинала и ненавидела её, чем это… Лучше бы ударила или оттолкнула. Но она не собиралась, и Реджина поняла, как только поймала её взгляд на парковке.       — Ты лучшее, что со мной случалось, я не преувеличиваю, — продолжила Свон, видя, как Реджине становилось страшно с каждым её новым словом. — Я никогда не… я не знала каково это хотеть быть с кем-то, не ожидая ничего в ответ. И я никогда не чувствовала себя… так, как с тобой.       Вопрос «как?» остался для Миллс невысказанным, растворившимся облаком в воздухе. Свон приблизилась, ведь острая нужда и сверхсильная потребность в этой женщине заставляли её на самом деле бороться. Даже если Реджина не хотела этого. Даже если считала, что нет здесь больше шанса и нет здесь больше «их». Была бы у Эммы возможность — она слилась бы с ней в одно целое, лишь бы только быть рядом. Быть Реджиной.       — И хоть это началось на самом деле неправильно, но ты не можешь отрицать всё то искреннее и настоящее, что у нас возникло! — эмоционировала Эмма. — Заметь, само собой. Никто никого не принуждал.       Миллс хотелось оттолкнуть Свон куда подальше, чтобы не знать её речей. Совсем не потому что ей было неприятно это слышать — слишком тяжело. Невыносимо говорить о чувствах, когда знаешь, что им придет конец.       По чужой воле.       По их ответственности.       По её выбору.       — Всё, что у нас возникло… — неестественно спокойно начала брюнетка, словно не была на пределе истерики минутой ранее. — …следствие твоих травм. Гиперопекающая мать, которая душила тебя своей заботой, а потом её отсутствие, когда ты вышла замуж. Весь этот… брак был под твоим контролем, а ты не привыкла контролировать свою жизнь — это всегда делали за тебя. Эмоционально незаинтересованный муж… прямо как твой отец, пускающий всё на самотек. Саморазрушающее поведение. Ты привыкла себя наказывать, — тон принадлежал мисс Миллс, её бывшему доктору и поэтому слушать этот «диагноз» было просто невозможно. — Тебе нужен был кто-то, кто возьмет тебя под контроль, от кого ты будешь зависима. Кто сделает больно, и кто сделает одновременно с этим хорошо.       Эмме захотелось закрыть уши руками, плотно прижимая их к голове, дабы не слышать подобного. Не может Реджина думать, что всё это — одна большая травма. Нет! Это всегда было выше людской психологии, они обе это знали.       И Эмма не могла больше бояться:       — Доктор Миллс бы так сказала, но не Реджина. Не та Реджина, которую я люблю.       В секунду хрупкое тело обернулось пустой оболочкой, ведь это признание раздробило внутренности, превращая их в кровавое месиво. Реджина не пыталась сделать и вздоха. Нет. Эмма Свон не могла её любить. Ей просто… послышалось?       — Что ты… — челюсть ходила ходуном, а пузырь из воздуха застрял в гортани, из-за чего говорить нормально не получалось. — Что ты сейчас сказала?       — Я люблю тебя, Реджина.       Это не было шуткой, это не было издевательством над ней или пустыми словами — Миллс так отчаянно смотрела в многословные глаза и не видела ни намека на ложь. Хотя пыталась разглядеть. И ей было жаль, что его там не было.       Она опустила голову и провела пальцами по волосам, едва ли удерживая себя от того, чтобы начать вырывать их клочками. Эмма, блять, Свон не могла её любить.       Но она любила, и уже давно. Она исполнена этой любовью, как океан нечисленной водой, как суша свежей зеленью и как люди пороками и доблестями. Её любовь была чистой и безграничной, одновременно с этим губительной и неправильной. Неправильно. Сколько раз это слово мелькало в их мыслях и разговорах, сколько раз оно озвучено сегодня?       И кто же наконец-то, черт возьми, скажет как тогда было бы правильно?       — Твоя любовь — результат влияния…       — Да никакой это, твою мать, не результат! Не эффект, не следствие и не производная! — Эмма впилась ладонями в щеки Миллс, пальцами сжимая её шею, потому что не могла больше отпускать. — Мы не на сеансе, Реджина, ты не мой доктор и это всё не лечение! Это всё то, что я чувствую, то, что мы не можем контролировать и не можем объяснить и сопротивляться тоже не могли! Ты ведь тоже знаешь это. Лучше меня знаешь!       Слезы в глазах напротив так непрофессионально спровоцировали собственные, и мелкая капля обожгла руку Эммы, по ощущениям сросшуюся с собственной щекой. Как бы ей хотелось оставаться безэмоциональной мисс Миллс всю свою жизнь. Она готова пожертвовать всем, чтобы больше не чувствовать эту необъятную боль, что принесла им их зависимость. Их…       — Ты ведь тоже… любишь, — Эмма прошептала это, стоя так близко, что громкие слова больше не нужны.       — Я ненавижу…       Свон отшатнулась, отрывая дрожащие руки как от раскаленной сковородки. Ноги подкосились, и она не знала как долго сможет себя удержать.       — Меня?       — Я ненавижу тебя любить.       …Любовь. Спасение и гибель. Наиболее сложное из человеческих чувств. Реджина думала, что больше не сможет испытать нечто подобное, думала, что вся её любовь принадлежала только сыну и никому ещё. Что вся любовь осталась где-то далеко, не способная перерасти во что-то поистине глубокое. Ведь если назвать чувства травмой их запросто можно обесценить. Если назвать любовь переносом… что ж, это её просто уничтожит и дело с концом. А если превратить всё в клинический случай не придется переживать это как живой человек.       Она хотела бы, чтобы любовь оставалась лишь на уровне химии мозга, абзацем в статье о психологии. Чем-то объяснимым. И Реджина ненавидела, что теперь это было не так.       Она хотела бы любить Эмму Свон так, как если бы это было разрешено. Как если бы это было возможно и допустимо. Разве это казалось хотя бы на секунду таким? Простым и невесомым? Она не может больше себя обманывать.       — Что мы будем делать с этим? — потерянно спросила Эмма, переваривая услышанное.       — Мы уже столько всего наделали… — Миллс провела пальцами по вспотевшему лбу, бездумно разглядывая узоры на ковре. — Пора заканчивать.       Эмма вздохнула и, казалось, больше не выдохнула.       — Давай хотя бы просто… просто представим, что у нас есть шанс на продолжение, — Свон подошла к столу, опираясь на него точно так же, лишь слегка касаясь Реджины плечом. — Что есть выход.       Оба посеревших взгляда теперь направлялись в пустоту. Впереди было окно, а за стеклом реальный мир. Мир, в котором не было места для их изломанной любви.       — Но выхода нет, — безутешно признала Реджина. — Тебе нужны отношения с уголовницей? Или отношения, в которых мы будем прятаться целую жизнь?       — Мне нужна ты, — Эмма взглянула на неё, не находя в поникшем лице никакого ответа. Реджина заранее предугадала её слова. — Мы могли бы что-то придумать вместе. Правда, могли бы. Шантажировать Киллиана чем-то в ответ, или подключить моего отца, или…       — Ты думаешь, я не перепробовала все «ходы» в своей голове раньше? — перебила Реджина, оборачиваясь в ответ. — Что я была готова вот так всё кинуть и свалить? Что это на самом деле было таким простым решением?       Эмма покачала головой, не переставая разглядывать Миллс все еще вот-бы-не-последний раз. Пожалуйста, пусть только не последний…       — Я либо за решеткой, либо… без тебя. Всё просто, — звучало проще, чем ощущалось. Понимание этого оставляло новые следы внутри, далеко не такие поверхностные.       — Киллиан сам не знает что ему нужно. Он уходит, соглашается на развод, и в то же время всё равно не позволяет мне быть с тем, с кем я хочу. Ну уедешь ты и что дальше? Он же не сможет до конца жизни знать где я и с кем… Это просто бессмыслица, — её переполненное нутро теперь казалось опустошенным, позволяя Эмме мыслить с точки зрения логики.       — Он хочет мести. Люди в желании отомстить не руководствуются здравым смыслом, — так же сухо ответила Реджина, порядком подустав от этих нескончаемых размышлений. — Все его доказательства будут актуальны в любой момент, Эмма. Хоть год пройдет, хоть пять. Он узнает — и я под следствием.       Их обеих, похоже, выжали как половую тряпку, перед этим досыта напитав грязью со всех самых укромных углов. И этот раз такой «уборки» явно не был последним.       — Какие гарантии, что он не сделает этого когда ты выполнишь условия?       — Никаких. Моя жизнь превратиться в одну сплошную пороховую бочку. Уже превратилась.       Реджина осознавала, что всё происходящее похоже на бесконечный лабиринт, стенами которых служили все её поступки. Выхода же в этом лабиринте не было — сплошные тупики. Они-то и определяли разумность этих поступков. Стоило бы прочитать правила перед тем, как играть в подобные игры.       Взяв ответственность, Реджина приняла и последствия. С которыми Эмма мириться попросту не собиралась:       — Нам нужно время, но мы что-то придумаем, я… я знаю, что мы справимся, что…       — Эмма, — безутешно сказала Миллс и это впервые, как произнести любимые четыре буквы было неподъемно тяжело. — Уходи.       Эмма отлипла от стола, чтобы посмотреть ей в глаза. Не думает же Реджина, что это…       — Нет.       — Пожалуйста, — это было настоящим всхлипом. — Я тебя прошу.       — Нет, Реджина, я никуда не уйду, — она знала, что если Миллс говорит о подобном… это означало навсегда. — Мы найдем выход.       Одинокая слеза скатилась вновь, и в этот раз воспаленные глаза Реджины были куда красноречивее. Она ощущала это, как рвать свое сердце надвое, вторую половину кидая в мусорный бак.       Миллс приподнялась, нежно обвивая (чуть более, чем раньше) костлявую кисть, и Эмма знала что в этом жесте не будет ничего утешающего.       — Прошу. Тебе нужно отпустить меня, — её рот словно продели через мясорубку, чтобы он был способен высказать это.       — А что нужно тебе, Реджина? Отпустить меня? — трещины на внутреннем стекле расползались под напором происходящего, и Свон едва ли держалась, чтобы не обрушить этот поток на Реджину. — Ты знаешь, что мы не сможем, ты знаешь, что как раньше уже не будет. Не говори… не говори этого.       — Малышка… — она пообещала себе, что это последнее ласковое слово, что сорвется с её уст. — Я… всем сердцем прошу тебя… — слезы лились одна за другой по давно истоптанным дорожкам, пока хватка на руках не стала леденящей. — Уходи.       — Реджина! — истерически вскрикнула девушка, надеясь, что это пробудит в той рассудок.        — Ты обещала мне, что это будет один разговор. Пожалуйста, пускай хотя бы это обещание будет исполнено.       Эмма отрицательно промычала в приближающейся истерике, как делал Генри ещё каких-то пару лет назад, и Реджина горько улыбнулась очередной схожести. Последней из них.       — Реджина, нет…       — Я… я тебя умоляю, Эмма. Уходи.       — Н-нет! — зубы бились друг о друга, готовясь раскрошиться от мелких, частых ударов.       Реджина зажмурилась, тем самым провоцируя новую порцию влаги из глаз. Эмма должна была уйти, иначе этому никогда не случиться. Она не сможет сама. Она слишком слабая для всего, что касалось Эммы Свон.       — Помнишь… как мы играли в бильярд? — девушка кивнула, не задумываясь о том, почему Реджина вдруг вспомнила это — она не в состоянии больше на любые мыслительные процессы. — Я выиграла у тебя желание…       — Не надо.       — …и я хочу пожелать… — она не могла сказать это снова.       — Не делай этого. Прошу. Не делай этого со мной, с нами.       — …чтобы ты ушла.       Свон укусила себя за язык так больно, что должно быть кровь залила ей весь рот, однако она больше ничего не ощущала. Грёбанный сосуд лопнул.       — Это моё последнее желание, — Миллс отпустила чужую руку. — Уходи, Эмма.