Апельсины

Мира ненавидел болеть. То есть не в бытовом смысле — «ой, насморк, ой, температура» — а в глубинно-онтологическом: ненавидел сам факт превращения в биологический отход, который существует исключительно ради кашля и потребления безвкусных чаёв. Это состояние лишало его всего человеческого: скилла, мотивации, и, главное, ощущения, что он хоть как-то полезен. В здоровом теле здоровый дух? Ха. В больном теле дух просто вываливается в окно, машет ручкой и идёт тусоваться без тебя. А ты остаёшься наедине с одеялом, носовыми платками и угнетающим осознанием, что твоя единственная социальная активность — это покашливание каждые пять минут. Как будто твой организм решил устроить концерт для одного зрителя: бесконечный ремикс на тему «кхе-кхе». Именно в такие минуты Мира превращался в существо, которое могло только одно: скроллить TikTok. Абсолютная деградация. Голос диктора изнутри его головы звучал примерно так: «Поздравляем! Вы достигли последнего уровня эволюции: тупой амёбы, которая знает все последние тренды, но не помнит собственный адрес». Время тянулось медленно, как будто само издевается: «Ну что, нравится? Хотел вечность? Держи!» Всё было уныло, пока телефон вдруг не завибрировал. Уведомление. Telegram. На первый взгляд — какой-то новостной канал. Мира с механической надеждой нажал, мол, может, наконец-то мозг получит хоть крошку контента, где нет людей, прыгающих под музыку. Но нет. Это оказался Даня. И ладно бы Даня написал что-то осмысленное — хотя это было бы уже событие уровня чуда. Но нет. Даня скинул ссылку. И, как на грех, Мира её открыл. Ошибка века. На экране расцвели картинки: преступно дорогие смазки с вкусами, о существовании которых Мира бы предпочёл не знать. Манго, клубника, «солёная карамель». Разумеется, всё в таком глянцевом стиле, будто это реклама йогуртов. Картинка шептала: «Почувствуй, как деградировала цивилизация». Мира моргнул. Ему бы хотелось, чтобы это был глюк температуры. Но нет. Он вернулся в чат. Собственно, нахуя? Собирался он написать. В смысле, у них и так всё есть. Склад интимной аптеки им не нужен. Но потом заметил ещё одну деталь. Фотография. На фотографии этот самый набор уже стоял на Данином столе. Домашняя, родная обстановка. Пейзаж преступления. И следом сообщение от самого преступника: "Подарок от курьера, ХПХАХАХА, заказал называется апельсины)))" Мира уставился на экран с выражением человека, который внезапно осознал: его жизнь давно перестала подчиняться законам логики. Он даже не хотел уточнять, какие, простите, апельсины тут имелись в виду. Лучше бы это остались метафорические апельсины. Хотя зная Даню… Дальше — ещё лучше. "Мне сказали, что эту парашу уже не вернуть, ну че, приедешь?))))))))))))" Мира закатил глаза так, что почти посмотрел себе в мозг. И там, в мозгу, уже началось совещание. Один голос — усталый и разумный — предложил: «Игнорь. Просто игнорь. Болезнь — повод быть недоступным для любых социальных экспериментов». Второй голос — ехидный — заметил: «Ага, а потом ты узнаешь, что Даня уже сам всё распаковал и решил проверить, у какого вкуса "послевкусие" ярче. В живом эфире, в чате, с комментариями. Тебе это надо?» Третий голос, самый мерзкий, но честный, сказал: «Ну, тебе же всё равно любопытно». Мира вздохнул. Да, любопытно. Сколько можно жить с человеком и каждый раз удивляться, как тот ухитряется довести банальный заказ в интернете до уровня трагикомедии? Ситуация была абсурдна. Он, взрослый человек, сидит на кровати, с температурой, с видом полуживого тюленя, и спорит сам с собой: ехать или не ехать, потому что Даня внезапно решил расширить горизонты кулинарии в… другом направлении. Мира снова посмотрел на сообщение. Двенадцать скобочек подряд. Знак окончательной деградации. Как будто сам текст кричал: "Ну давай, ну!" Он откинулся на подушку, закрыл глаза, вдохнул сквозь заложенный нос и напечатал: "Я всё ещё болею." "Всё с тобой ясно, сам приеду." На экране телефона мигало сообщение, а в голове у Миры будто застыл целый оркестр из «что за хуйня». Он поднял взгляд от экрана, оглядел свою комнату: стопка использованных салфеток рядом с кроватью, чашка с остывшим чаем, в котором плавает чайный пакетик, забытый как утопленник, и на фоне всего этого — Даня, который собирается приехать. Сюда. В это логово чахоточного зомби. — Охуеть, — выдохнул Мира. Даже голос прозвучал хрипло и жалко. "Типа краш-тест?" — на автомате набрал он, просто чтобы убедиться, что всё это действительно реальность, а не бред температуры. "Очень надеюсь, что ты мне там ничего не крашнешь, но да, так-то да." И «был в сети недавно». Исчез. Экран потух, и комната снова погрузилась в вязкую тишину. — Пиздец… — устало заключил Мира и кинул телефон на тумбочку. Он поплёлся в ванную, волоча ноги по полу так, будто каждый шаг — это переговоры с собственным телом: «Ну давай, ещё метр, не сдохни, дружище». Снял пижаму, которая уже стала второй кожей, и, глядя в зеркало на своё опухшее, помятое лицо, тихо выругался. — Красавец, блядь. Прямо встречай гостей. Вода ударила по плечам ледяными струями, и он снова выругался — уже громче, с болью, как будто это могла заставить кран передумать. Он стоял под душем, матерился вполголоса и представлял, как Даня идёт по улице. С пакетами. С той идиотской ухмылкой, будто несёт не смазки и прочую «похабную хрень», а пирог бабушкиной выпечки. Даня вообще умел выглядеть так, будто всё, что он делает, — это вершина человеческой цивилизации. И мысль о том, что эта вершина сейчас направляется прямо к нему, в его полумёртвое царство насморка, вызывала одновременно и злость, и усталое, почти нежное отчаяние. После душа Мира едва дотащился до кровати. Влага на волосах, горячая кожа, тяжёлое тело — всё это смешалось в одно липкое чувство абсолютной бессильности. Он плюхнулся на постель, укрылся одеялом и закрыл глаза. Сон накрыл его не сразу. Сначала было это дурацкое состояние полудремы, когда в голове роятся обрывки мыслей: «может, Даня всё-таки не приедет… может, передумает… может, его отвлечёт курьер или TikTok…» Но в конце концов усталость победила. --------- Он очнулся от громкого хлопка входной двери. Грохот резанул по ушам, и сердце неприятно ёкнуло, будто его пытались разбудить гранатой. — А чё не встречаешь?! — раздалось с порога, голосом таким наглым и довольным, что хотелось либо смеяться, либо плакать. Мира закрыл глаза ещё крепче. «Я болею, иди нахуй. Пусть сам там ходит. Пусть хоть танцует. Я не встану.» Он отвернулся лицом к стене, надеясь, что, может, если притвориться мёртвым, Даня сам поймёт намёк. Снова провалился в эту зыбкую, тяжёлую полудрёму, где время растворяется, как сахар в чае.... Как вдруг некое ощущение. Чужое движение рядом. Нечто тянет за край его пижамных штанов. Сначала Мира подумал, что это сон. Что это странная аллегория на бессилие и уязвимость. Но ткань реально сползала вниз. Реально. Он резко распахнул глаза. Мир окончательно вернулся: слабый свет из окна, его комната, и Даня, склонившийся над ним, с абсолютно счастливыми глазами победителя, который ведёт себя так, будто всё это — самое логичное развитие событий. — Ты, блядь, ебанулся? — сипло спросил Мира, голосом одновременно злым и выжатым до нуля. Даня улыбнулся так, будто его только что наградили медалью за спасение человечества. — Ну, привет! В его тоне не было ни грамма смущения. Как будто вломиться к больному парню, стащить с него пижаму и сказать «ну привет» — это социальная норма, закреплённая в конституции. Даня вообще никогда не знал, что такое смущение. Это чувство просто отсутствовало в его базовой комплектации, как инструкция у дешёвого чайника. Даже если вспомнить их первый раз, который, честно говоря, больше напоминал апогей абсурда, чем что-либо романтическое, Даня и тогда умудрялся вести себя так, будто всё идёт «по плану». Ну да, в какие-то минуты он пытался прикрыться рукой, отвернуть голову, даже закрывал глаза, но стоило процессу набрать обороты, как он моментально обретал второе дыхание, начинал подмахивать бёдрами и умолять «сильнее». В тот момент Мира окончательно понял: в этом человеке нет тормозов. Ноль. Пустота. Чистый азарт, перемешанный с идиотской харизмой. И вот теперь — сцена не менее абсурдная. Этот бесёнок стоит у стола, смотрит на разноцветные бутылки с ароматами, как ребёнок в кондитерской, и выбирает с таким вниманием, будто решает, какую жизнь проживёт. Взгляд бегает, оценивает, а потом — решение принято. Щёлк. Крышка откручена. По комнате расползается запах шоколадного печенья. Шоколадного. Печенья. Мира моргнул. «Окей. К такому жизнь меня не готовила.» Честно говоря, он ожидал всего — клубники, ванили, даже, прости господи, манго. Но печенье? Это уже был уровень пародии, как если бы интимный магазин вдруг решил подрабатывать пекарней. И вот — Даня, с очень довольным выражением лица, выдавливает на пальцы густую каплю смазки. Смотрит на неё с тем самым хитрым прищуром, как будто собирается разыграть весь мир. А потом — облизывает пальцы. Слишком кокетливо. Нарочито. С таким артистизмом, что даже опытные актрисы театра могли бы завидовать. Мира уставился на него, и у него в голове пронеслось: «Господи, откуда он этому всему научился? Кто его учил таким трюкам? Или это врождённое? Может, это наследие какого-то клана? Даня, сын бесстыдства и наследник циркового искусства?» Вкус Дане определённо понравился. Он ухмылялся, будто только что открыл новый вид наркотика. И, разумеется, на этом не остановился. Выдавил ещё. И прежде чем Мира успел хоть что-то сказать, ладонь Дани накрыла его член. Лёгкая, липкая, с этим дурацким ароматом печенья, и сразу — привычный рваный темп, с которым Даня всегда всё делал. Резко, жадно, будто боялся упустить момент. — Ты… блядь… серьёзно? — хрипло выдохнул Мира, но тот лишь поднял на него глаза — сияющие, довольные, такие, что в них отражалась вся сущность этого человека: «да, серьёзно. И что ты мне сделаешь?» Когда Даня взял в рот, удовольствие Миры граничило с болью. Она рвала тело изнутри: суставы ныли, кожа была горячая, виски стучали так, будто там поселился маленький барабанщик. Но параллельно с этим — наслаждение, наглое и липкое, не оставляющее ни сантиметра пространства для здравого смысла. И к этому странному, неправдоподобному, почти нечеловеческому ощущению примешивался запах печенья. Сладкий, тягучий, такой нелепый и неуместный, что казалось — сама реальность решила над ним издеваться. Как будто кухня из прошлого детства ворвалась в эту ночь и прилипла к коже, оставляя после себя липкую память. Мира закусил губу, чтобы не застонать, но вышло только хуже: звук всё равно сорвался, глухой, сдавленный. А Даня внизу действовал с каким-то пугающим упоением. Уже не осторожно, не неловко — жадно. Словно сам забыл, где заканчивается желание, а где начинается голод. Словно боялся, что если сейчас остановится, всё исчезнет. Его пальцы держали крепко, почти до боли, и Мира поймал себя на мысли, что боль и есть то, что держит его в этом мире. Иначе он бы просто потерял сознание — от наплыва, от хриплой сладости в груди, от дикого, беспощадного удовольствия. Когда Даня опустился глубже, до самого предела, Мира понял — ещё чуть-чуть, и он перестанет понимать, где он, кто он, что вообще происходит. Перед глазами взорвалось целое небо — не просто искры, а настоящие звёзды. И в этом хаотичном космосе вдруг стало слишком тихо: ни дыхания, ни скрипа матраса, ни запаха печенья. Только один сплошной взрыв, который невозможно было остановить. ____________ — А ты понимаешь, что я вообще-то хотел апельсинов? — Чего? — Мира моргнул, все еще находясь в послеоргазменной неге. — Апельсинов, — спокойно повторил Даня. — Сока, цедры, витамина С… чего угодно. Но теперь у тебя в комнате набор «Шоколадный пекарь-любитель». И всё из-за одного тупого курьера, который перепутал пакеты. Он поставил руки в бока и нахмурился, будто вся вселенная заговорила против его фруктовых желаний. — Я мог бы сидеть сейчас и есть апельсины. Но нет. Я сидел и жрал шоколадную смазку. Угадай, кто в этом виноват? Мира откинулся обратно на подушку, лицо уткнулось в прохладную ткань. — Ты сам. Как обычно. — Возможно, — Даня прищурился. — Но между прочим, тебе более чем понравилось. Мира даже не стал отвечать. Слишком устал, слишком обессилен. Внутри всё ещё гудело, ломило и тянуло, и единственное, что он хотел сейчас — это сон. Желательно без запаха печенья и без философских рассуждений Дани о цитрусовых. Даня, конечно, замолчать не смог. — Завтра закажу апельсины ещё раз, — пробормотал он, вытряхивая простынь и делая вид, что сейчас переселится в соседний мир, где всё пахнет свежестью. — И если снова привезут какую-то фигню для вытрахивания души, клянусь, я перепродам это Борису.