Искусство обладания

***

Особняк Мин Юнги превратился в самую роскошную лечебницу и тюрьму одновременно. После того как пыль улеглась и официальные дела были улажены, наступила тишина. Гнетущая, напряжённая тишина, наполненная невысказанными словами, виной и страхом. Юнги изменил правила игры. Жестокие ультиматумы и физические наказания сменились чем-то иным — тотальным, всепоглощающим контролем, завёрнутым в бархат. Он понял, что сломать Тэхёна — значит уничтожить его. А он не хотел его уничтожать. Он хотел им обладать. Живым, яростным, даже непослушным. Но — живым. Тэхён больше не был заперт в одной комнате. Ему был предоставлен весь особняк, даже бассейн и домашний кинотеатр. Но каждое его движение отслеживалось. Камеры, которые Юнги приказал установить повсюду, кроме ванной и туалета, фиксировали каждый его шаг. С ним всегда находился кто-то из людей Юнги — не грубые охранники, а тихие, почти невидимые тени в костюмах. Они не ограничивали его, но их присутствие было постоянным напоминанием: ты под наблюдением. Ты принадлежишь. Юнги почти не бывал дома. Он дни и ночи проводил на работе, вычищая малейшие следы того инцидента, укрепляя свои позиции, которые пошатнулись из-за его временного отсутствия и нервного срыва. Но даже на расстоянии он контролировал всё. На его столе стоял монитор, транслирующий картинку со всех камер в доме. Он мог в любой момент увидеть, что делает Тэхён. Спит ли он. Ест ли. Смотрит ли в стену. Он злился. Бешено, до дрожи в пальцах, злился на Тэхёна. За его слабость. За его глупость. За то, что тот чуть не разрушил всё, что Юнги выстроил для них. Эта злость кипела в нём, требуя выхода, требуя наказания, расплаты. Но каждый раз, когда он видел на экране его бледное, осунувшееся лицо, огромные глаза, в которых поселился постоянный испуг, злость сменялась чем-то другим. Чем-то острым и колющим — виной. Страхом. Жгучим, почти болезненным желанием защитить. Он ненавидел эту слабость в себе. Он, Мин Юнги, который никогда ни о ком не заботился, был одержим этим испорченным, проблемным ребёнком. Этот мальчик сводил его с ума. А Тэхён… Тэхён пытался справиться с виной. Он понимал, насколько серьёзно он облажался. Понимал, что Юнги, каким бы монстром он ни был, спас его. Ценой невероятных усилий, денег и, возможно, даже части своей репутации. Эта мысль была невыносимой. Благодарность смешивалась с ненавистью, зависимость — с желанием быть достойным. Он пытался «вести себя хорошо». Не потому, что боялся наказания, а потому, что чувствовал себя обязанным. Он заставлял себя есть ту безвкусную, здоровую пищу, что готовил для него повар. Пытался читать книги из библиотеки Юнги. Убирался в своей комнате. Это были неуклюжие, детские попытки загладить вину, показать, что он может быть другим. Но самое страшное было ещё впереди. Ломка. Сначала это была просто раздражительность, бессонница, потеря аппетита. Потом пришла боль. Сначала тихая, навязчивая, как зубная боль. Потом она усиливалась. Кости начало ломить, мышцы сводило судорогами, кожа горела, будто по ней ползали миллионы муравьёв. Мир потерял краски. Еда вызывала рвоту. Сон стал невозможен. Он пытался скрыть это. Стиснув зубы, он ходил по дому, сжимая руки в кулаки, чтобы они не тряслись, кусая губу до крови, чтобы не закричать. Он прятался в ванной, включал воду и рыдал от боли и бессилия, бился головой о кафель, пытаясь заглушить ад внутри себя. Но скрыть это было невозможно. Камеры видели всё. Видели, как он замирает посреди комнаты, весь покрываясь потом от боли. Как он смотрит в одну точку, и его глаза наполняются слезами. Как он корчится на кровати, не в силах найти удобное положение. Именно в один из таких моментов Юнги вернулся домой. Он вошёл без звука и застал Тэхёна в гостиной. Тот сидел на полу, прислонившись к дивану, обхватив колени руками. Он раскачивался взад-вперёд, тихо постанывая. Он был бледен, его футболка промокла от пота, а губы были разгрызены в кровь. Юнги остановился у порога, наблюдая за ним. В его груди закипела знакомая ярость. Сам виноват. Сам пришёл к этому. Довёл себя до состояния животного. Он хотел крикнуть на него, схватить и встряхнуть, выбить эту дурь из него силой. Но он видел его глаза. Глаза дикого зверька, попавшего в капкан и грызущего свою же лапу, чтобы выбраться. И ярость снова уступила место чему-то более сложному и тяжёлому. Он снял пиджак, бросил его на стул и медленно подошёл. —Тэхён. Тэхён вздрогнул и поднял на него глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. —Юнги… — его голос был хриплым шёпотом. — Болит… всё болит… — Я знаю, — Юнги опустился на колени перед ним. Он не прикасался к нему. — Это нужно перетерпеть. — Не могу… — Тэхён замотал головой, и слёзы брызнули из его глаз. — Не могу, пожалуйста… сделай что-нибудь… укол… таблетки… что угодно… В глазах Юнги вспыхнула молния. Он схватил Тэхёна за подбородок, заставив того вскрикнуть от боли. —Никогда, — прошипел он, его лицо было всего в сантиметре. — Ты больше никогда в жизни не возьмёшь в рот никакой гадости. Понял? Ты будешь мучиться, ты будешь корчиться от боли, ты будешь умолять о смерти, но я скорее убью тебя своими руками, чем позволю тебе снова это потрогать. Он отшвырнул его от себя. Тэхён ударился головой о диван и зарыдал — горько, безнадёжно, по-детски. Юнги встал и ушёл из комнаты. Его руки дрожали. Он дошёл до своего кабинета, заперся, сел за стол и уставился в стену. Он слышал эти рыдания даже через закрытую дверь. Они разрывали ему душу на части. Он хотел помочь ему. Обнять его. Прижать к себе и держать, пока всё не закончится. Но он также хотел заставить его страдать. Чтобы он запомнил. Чтобы он никогда не забыл цену своего непослушания. Это была пытка для них обоих. Ночью крики стали громче. Тэхён не мог больше терпеть. Боль стала невыносимой. Он метался по кровати, срывал с себя одежду, царапал кожу до крови, пытаясь заглушить внутренний огонь. Он кричал. Кричал от боли, от страха, от бессилия. Дверь в его спальню распахнулась. На пороге стоял Юнги. Он был без пиджака, с растрёпанными волосами, и его глаза горели в темноте. — Замолчи, — его голос был низким и опасным. — Убей меня! — закричал Тэхён в ответ, его тело билось в конвульсиях. — Просто убей, пожалуйста! Не могу больше! Юнги резко подошёл к кровати. В его руке блеснул ремень от его же собственных брюк. В его глазах читалась та самая, неконтролируемая ярость. Ярость на ситуацию, на Тэхёна, на себя. —Хочешь боли? — прошипел он. — Хочешь, чтобы стало больно? Я сделаю тебе больно. Но не так, как ты хочешь. Он грубо перевернул Тэхёна на живот, прижал его к матрасу своим весом. Тэхён, ослабленный болью, не мог сопротивляться. Он только рыдал, уткнувшись лицом в подушку. Юнги опустил ремень. Не на спину. Он обернул его вокруг своего запястья, создавая импровизированную петлю, и притянул руки Тэхёна за спину, не затягивая туго, но лишая его возможности двигаться. —Перестань вырываться! — приказал он ему в ухо. Потом его свободная рука потянулась к ящику тумбочки. Он достал оттуда бутылку масла для массажа. Он вылил его на спину Тэхёна, на его дрожащие, напряжённые мышцы. Его пальцы впились в его кожу — грубо, почти жестоко, надавливая на самые болезненные, сведённые судорогой мышцы. Тэхён закричал. От неожиданности, от боли, которая смешалась с облегчением. Жёсткий, почти болезненный массаж. Юнги работал с его телом, как с куском мяса, разминая, растягивая, заставляя кровь бежать быстрее, вымывая яд. Он не проявлял ни капли нежности. Его движения были резкими, властными. Он причинял боль, но эта боль была иной. Она была целебной. Она была наказанием и спасением одновременно. — Терпи, — рычал он ему в ухо, не прекращая своего дела. — Ты хотел кайфа? Вот тебе кайф. Чувствуешь, как твоё тело помнит, что такое быть живым? Без всей этой дряни внутри? Тэхён рыдал, но уже по-другому. Его крики сменились прерывистыми стонами. Судороги понемногу начали отступать под напором его железных пальцев. Боль от ломки смешивалась с болью от массажа, и в этом коктейле он начал чувствовать… себя. Своё тело. Измученное, но чистое. Юнги чувствовал, как напряжение постепенно покидает его тело. Он чувствовал, как его кожа под его пальцами из ледяной и напряженой становится тёплой. Он продолжал, уже не так грубо, с какой-то отчаянной, яростной нежностью. Он массировал его плечи, спину, поясницу, ягодицы, ноги. Каждый сантиметр, каждую мышцу. Когда он наконец остановился, они оба были покрыты потом. Тэхён лежал без сил, его дыхание выравнивалось, слёзы медленно высыхали на щеках. Юнги развязал ремень с его запястий. На коже остались красные следы. Он отшвырнул ремень в угол и лёг рядом с ним, на бок, обхватив его своим телом, прижимая его к своей груди. Он был твёрдым и горячим. Его дыхание было тяжёлым. — Всё прошло? — тихо спросил он, его губы касались его мокрой шеи. Тэхён слабо кивнул. Он не мог говорить. Он чувствовал себя опустошённым, но… спокойным. Ад отступил. На время. — Засни, — приказал Юнги, но в его голосе не было приказа. Была усталость. И облегчение. — Я буду рядом. И Тэхён заснул. Впервые за несколько дней — глубоким, без сновидений сном. Завёрнутый в его объятия, в его запах — запах дорогого парфюма, пота и чего-то неизменного, что было просто… Юнги. Утром Тэхён проснулся один. В комнате пахло свежим бельём и кофе. Он лежал, прислушиваясь к своему телу. Боль была терпимой. Фоновая. Он мог дышать. Он мог думать. На тумбочке стоял завтрак — лёгкий, питательный. И рядом — маленькая, аккуратно сложенная записка. Тэхён взял её дрожащими пальцами. На ней был всего один номер — «5» — и подпись «Ю.» — его корпоративный стиль, краткость. Он не понял. Потом дошло. Это была оценка. За то, что он пережил ночь. За то, что вытерпел. За послушание. Глупая, детская уловка. Но почему-то комок подступил к горлу. Он не заслужил даже этой пятёрки. Он заслуживал только кнута. Он медленно встал, принял душ, оделся. Он чувствовал себя слабым, но… чистым. Он вышел из комнаты и пошёл на кухню. Юнги сидел за столом с ноутбуком и чашкой кофе. Он выглядел уставшим, но собранным. Он не посмотрел на Тэхёна. Тэхён остановился у стола, не зная, что сказать. Он видел следы усталости на его лице. Видел, как он напрягся, ожидая очередной выходки. И тогда Тэхён сделал нечто совершенно для себя нехарактерное. Он подошёл к кофемашине, с трудом вспомнив, какой Юнги готовит кофе — крепкий, без сахара, с каплей сливок. Его руки дрожали, и он едва не уронил чашку. Но он сделал это. Принёс её и поставил перед Юнги рядом с его пустой. Юнги медленно поднял на него глаза. В его чёрных, бездонных глазах что-то промелькнуло — удивление, недоверие, какая-то сложная, невысказанная эмоция. — Не выливай, — пробормотал Тэхён, отводя взгляд и краснея. — Себя… себя пожалей. Он повернулся и быстро вышел из кухни, чувствуя, как уши горят огнём. Юнги сидел неподвижно, глядя на вторую чашку кофе. Потом он медленно, почти нерешительно, потянулся к ней и сделал глоток. Кофе был действительно перелит, горьковат. Самый ужасный кофе, что он пил за последние годы. Он поставил чашку и закрыл глаза. Его пальцы сжались в кулаки. Он чувствовал что-то тёплое и острое в груди. Что-то, что было опаснее любой ярости. Что-то, что могло его сломать по-настоящему. Это была не благодарность. Это было начало чего-то нового. Что-то хрупкого и опасного, что росло между ними в этой роскошной тюрьме, политое болью, наркотиками, кровью и вот этим вот — дурацкой, перелитой чашкой кофе. И Юнги понял, что проигрывает эту войну. Не Тэхёну. Самому себе. Своим собственным чувствам.