Сoniunctio Оppositorum

Три месяца спустя.

Гостиная особняка Реджины была погружена в тягостную, почти осязаемую тишину. Она нарушалась лишь потрескиванием поленьев в огромном камине да нервным позвякиванием фарфоровой чашки в руках Мэри-Маргарет. Шестеро сидели в просторной комнате, и атмосфера была густой от беспомощности и невысказанных обвинений. Аврора сидела, ссутулившись, на краю кресла, её пальцы бесцельно теребили шерстяной плед. Месяцы неудач лежали на ней тяжким грузом. Её обычно ясные глаза были затуманены усталостью и разочарованием. — Месяцы, — её голос прозвучал тихо, но в тишине он отозвался гулко. — Месяцы я пытаюсь пройти через её сны. Это как… как упереться в стеклянную стену. Я вижу отблески, тени воспоминаний Реджины, чувствую эхо эмоций Эммы. Но в тот самый момент, в точку перехода, где их сознания должны были соприкоснуться — ничего. Только внезапная, слепая паника. И этот ужас Белого Дракона… Он был первобытным. Чистым инстинктом. Я не могу понять, что она увидела или почувствовала. Это не просто страх. Это был ужас, обративший в бегство саму суть магии. Реджина, откинувшись в своём кресле у камина, смотрела на пламя. Лицо её было бледным и осунувшимся, черты заострёнными от внутренней борьбы. — Моя память — решето, — проговорила она без эмоций, глядя в огонь. — Я помню желание помочь. Помню магический импульс, попытку… прорваться к ней. А потом — провал. Обрывки: вспышка ослепительно-белого света, но не доброго. Холодного. Режущего. И волна такой чужой, такой невыносимой боли, что не было даже мысли о сопротивлении. Просто падение в темноту. Что это было — я не знаю. И это бесит. Это было как… прикосновение к абсолютному нулю. К пустоте, которая выжигает. Что именно Эмма там увидела или почувствовала — для меня жирный знак вопроса. По-прежнему. Дэвид, сидевший рядом с женой, наклонился вперед, собрав руки в замок. — Мы все исходим из того, что Эмма где-то внутри остаётся собой. Но что, если её изменение необратимо? Малефисента говорит о драконьей сути. А что, если сознание Белого Дракона устроено иначе? Мост, который Аврора строит, рассчитан на человеческую психику. Как если бы мы пытались услышать мысль кита или понять чувства горы. Её восприятие мира, её «я» — фундаментально изменилось. Мост, построенный на понимании человеческой психики, рушится, когда с одной стороны — нечеловеческое сознание. Малефисента, занимавшая весь угол дивана, издала короткий, сухой звук, похожий на смех. — О, это куда сложнее, Прекрасный. Это не отсутствие связи. Это активное отражение. Я проверяла следы в астральной плоскости. Эмма — Спасительница — поставила заслон. Не простой психический барьер, который любая из нас могла бы обойти. Это древнейшая магия охраны, магия сокрытия самой сути. Я… впечатлена, — в её голосе прозвучала неподдельная, почти уважительная досада. — Я не считала, что у неё хватит знаний или сил обратиться к таким пластам. Она заблокировала доступ не к воспоминаниям, а к корню своего страха. И сделала это так, что любая попытка пробиться отскакивает, как луч от зеркала, и бьёт по тому, кто пытается. Именно это и свалило тогда Реджину. Мы пытались объединенной магией, разными комбинациями: Реджина и Зелина, Я и Реджина, Эльза и Реджина и десятки вариаций—чтобы пробиться. Но всё безуспешно. — Она сильнее нас всех вместе взятых. Мы просто не в состоянии пробить этот барьер. Я уверена, что это связано прочно с Пеленой судьбы и если это действительно так, то честно, я больше не знаю, что делать, — глухо отчаянно произнесла мэр. Последние слова повисли в воздухе признанием поражения. И в эту рану тут же вонзился тихий, дрожащий голос Мэри-Маргарет. — Она… защищается от нас? — прошептала она, и её глаза, широкие от ужаса, метнулись к окну, за которым темнели крыши Сторибрука, её города, её сына. Она отставила чашку с глухим лязгом. Её руки, лежавшие на коленях, слегка дрожали. — От тебя, Реджина? Зачем? Что за ужас она прячет, если даже став… этим… она не может ему противостоять? Она говорила об Эмме как о заразной болезни, как о стихийном бедствии. Каждое слово было пропитано страхом не столько за дочь, сколько перед ней. Перед Белым Драконом, чей образ уже поселил в ней панику. Она перестала водить Нила в парк, обходила стороной кафе «Бабули», лишь бы не столкнуться с Генри и его… его питомцем, потому что Генри частенько туда начал захаживать, пытаясь накормить Дракона жареным сыром или картошкой. Она сеяла тревожные шёпоты среди матерей Сторибрука: «А если она выйдет из-под контроля? А если напугает детей? А если её потянет к огню?». Этот страх, острый и матерински-эгоистичный, резал Реджину больнее любого ножа. Больно было не за себя — а за Эмму. За ту, чью истинную природу, дикую и прекрасную, она приняла безоговорочно. И за ту, чья родная мать видела теперь в ней лишь угрозу. Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, невысказанным обвинением. Мэри-Маргарет до сих пор не могла примирить образ дочери-спасительницы с древним, могучим существом из сказок, которым пугали детей. И каждый намёк на эту трансформацию становился новой трещиной между ней и Реджиной, которая принимала новую природу Эммы с таким пониманием, что это пугало Белоснежку. Аврора вздрогнула, словно очнувшись. — Но тогда… этот заслон. Он стоит на её страхе. Значит, ключ — в том, что её так напугало тогда. Не в том, что мы хотим узнать, а в том, что она не может позволить себе почувствовать или вспомнить. Даже став драконом. Возможно, особенно став им. Мэри-Маргарет резко вдохнула, её взгляд, скользнув по лицу Дэвида, который избегал её глаз, устремился к Реджине. — У меня есть идея. Тебе она не понравится, — она проговорила это быстро, заикаясь, глотая слова, словно торопясь выплюнуть их, пока не передумала. — У вас, Бланш, это семейная черта — генерировать идеи, от которых кровь стынет. Не томи, — Реджина с холодной усмешкой сделала глоток сидра, но в глазах её уже вспыхнула тревога. — Вырви его. Сердце. Сердце Дракона, — выпалила Мэри-Маргарет, и её голос сорвался на шёпот, полный отчаянного, чудовищного «смысла». — Страх живёт в сердце. Кора говорила, любое сердце можно очистить. Ты ведь знаешь как. Или Голд… Мы вытащим страх, и она… она освободится. Может, даже снова станет собой. В комнате воцарилась тишина, настолько абсолютная, что стало слышно как сверчок издал звук в ста метрах от дома мэра. Воздух наэлектризовался, стал тяжёлым и колючим. Реджина медленно, будто под водой, поставила бокал. Фарфор издал тонкий, звенящий звук. Она подняла на Мэри-Маргарет взгляд — не гневный, а глубоко потрясённый, почти недоумевающий. Потом её глаза медленно переместились на Дэвида. Он сидел, сгорбившись, уставившись в свои сцепленные руки, и его поза, его невозможность встретиться с глазами жены, кричала громче любых слов. И Реджина поняла. Волна леденящего абсурда, смешанного с бездонной трагедией, накатила на неё. Её губы чуть дрогнули. Она видела, как замерли все: Малефисента с приподнятой бровью, Аврора с немым ужасом, Эльза- со своими голубыми глазами которые сейчас были словно два огромных блюдца, Дэвид в тисках стыда. «Она не знает», пронеслось в её сознании с оглушительной ясностью.» Белоснежка не знает, что я отдала её дочери половину своего сердца. Что мы связаны пульсом и судьбой. Он ей не сказал». Что её «идея» — это предложение разорвать меня пополам. Она увидела шок на лицах остальных — они-то знали. Они понимали чудовищность этого неведения. И в этом разрыве, в этой мучительной пропасти между знанием одних и слепотой других, заключалась вся сюрреалистичная ужасность их положения. Мать, жаждущая «спасти» дочь, предлагала убить ту, кто был с ней единым целым. И даже не подозревала об этом. Реджина медленно прикрыла глаза. Когда она вновь их открыла, в них не было ничего, кроме жесткой, бездонной пустоты. — Нет, — произнесла она тихо, и это одно слово, прозвучавшее как приговор, перерезало напряжение в комнате. — Этого не будет. Никогда. А в тишине, последовавшей за этим, звенела невысказанная правда, от которой у всех, кроме одной, перехватывало дыхание. Мэри-Маргарет застыла, её лицо стало матовым от непонимания. Она ожидала сопротивления, но не такой — окончательной, из глубин. Она попыталась уловить в глазах Реджины хоть тень сомнения, слабости. Не нашла. — Но почему? — её голос стал выше, почти детским. — Если это единственный путь… — Это не путь. Это самоубийство. — Реджина произнесла это без интонации, как читала медицинский диагноз. — Сердце дракона — не орган. Это средоточие её сущности. Вырвать его — значит уничтожить не страх, а её. Тот огонь, что делает её Эммой, даже в этой форме. Это предложение вырезать душу. Малефисента медленно выдохнула, её пальцы провели по холодному металлу ожерелья. — Логично. Ужасно логично. Бланш, ты предлагаешь процедуру, основанную на анатомии сказки. У драконов нет сердца в картотеке больницы. Их сердце — это первая искра, последний вздох. Это то, что остаётся на пепле. Вы не можете извлечь фундамент. Вы уничтожаете здание. Дэвид, наконец, посмотрел на свою жены. Его лицо было измождённым. — Она права, Мэри. Мы не можем рисковать Эммой. Это… — Это что? — Мэри-Маргарет встала, её руки сжались в бессильных кулаках. — Вы предпочитаете держать её в этой… скорлупе? Вы предпочитаете, чтобы она была монстром, скованным страхом, чем позволить ей быть просто… мёртвой? Нет, даже не мёртвой. Просто отсутствующей? Спокойной? Аврора закрыла лицо руками. Слова матери были острыми, ядовитыми, но в них была своя, уродливая логика. Логика человека, который видел только два варианта: дракон или пустота. И выбирал пустоту как меньшее зло. Как покой. Реджина тоже поднялась. Она не была выше Мэри-Маргарет, но казалась огромной в этот момент — заполняющей пространство, поглощающей свет от камина. — Вы не понимаете, — сказала она, и каждый звук был отточенным лезвием. — Она не скована. Она защищается. И её защита — не скорлупа, а крепость. Мы не ломаем крепость, чтобы «освободить» того, кто внутри. Мы находим ключ. Мы договариваемся со стражем. — А если ключа нет?! — крик Мэри-Маргарет был полон настоящей, животной боли. — А если этот страж — просто страх, который никогда не откроет двери? Мы просто будем сидеть и ждать, пока она… пока она… Она не смогла сказать. Пока она что? Сгорит? Улетит? Превратится в легенду, в сказку, которая будет бродить по лесам, пугая детей? В её глазах Эмма уже не была её дочерью. Она была проблемой. Чудовищной, непреодолимой проблемой, которую нужно решить — любой ценой. Реджина посмотрела на Дэвида. Он молчал. Он всегда молчал в таких моментах — когда эмоции Мэри-Маргарет достигали такого накала. Он был солдатом при своей эгоистичной принцессе, привыкшим к дисциплине, но не к таким войнам — войнам внутри семьи, где победа всегда означала поражение для кого-то. — Ключ есть, — сказала Реджина тихо. — Он всегда есть. Он в памяти. Не в моей, не в вашей. В её. В памяти Белого Дракона. И мы найдём его. Не вырезая, не вырывая. Мы найдём его через ту же связь, что она использует для защиты. Мэри-Маргарет проигнорировала слова мэра, будто их и не было. Её взгляд устремился к Малефисенте. — Как именно Эмма лишила тебя жизни, когда наша мэр отдала приказ? Я слышала эту историю не раз: она метнула меч прямо в твоё сердце. И ты пала. Бровь Малефисенты поползла вверх. В её глазах мелькнула тревога, и она быстрым взглядом переключилась на Реджину. — К чему эти вопросы, Мэри-Маргарет? Говори прямо. Мы только что объяснили тебе природу драконьего мироздания, а ты уже выспрашиваешь, как нас уничтожить? Зачем? — Потому что ты, Реджина, бездействуешь, пока город в опасности! Всё, чего вы добились — превратили исполинского дракона в ручную зверушку, с которой мой внук разгуливает по улицам, а решить главную проблему вы не в силах. Ты, — её палец резко указал на Реджину, — до сих пор не нашла способа освободить её из чудовищной оболочки. А ты, — теперь взгляд обрушился на Малефисенту, — позволила, чтобы Спасительница стала этим чудовищем. У меня крепнет ощущение, что вас всё устраивает. Эмма — теперь зверь, монстр, которого вы уменьшили для удобства — так её проще держать в повиновении. Вы не предпринимаете ничего настоящего! А когда я предлагаю решительный шаг, ты, Миллс, внезапно упираешься! Да, вы сблизились, ваша вражда в прошлом, ты больше не Злая Королева. Но ты можешь снова ею стать! У тебя не возникало сложностей вырывать сердца, подчинять и манипулировать. Я не требую убить Эмму! Я лишь предлагаю один из вариантов — мы ведь всегда пробуем разные пути, от безумных до стратегически выверенных. Так почему сейчас ты так сопротивляешься? Стань вновь Злой Королевой, вырви сердце — ведь у драконов оно есть, не заливайте мне эту чепуху про первую искру и последний вздох! Для некоторых зелий и заклятий нужно физическое сердце дракона. Значит, оно существует! — крикнула Мэри-Маргарет. В её голосе звенела отчаянная ярость, рождённая всепоглощающим страхом — и за дочь, и за судьбу города. Но все, кто стоял рядом — Аврора, Эльза, Малефисента, Реджина и даже её супруг Дэвид, — с ужасом видели: Белоснежка готова принести Эмму в жертву ради собственного душевного покоя. Эта готовая к жертве жестокость потрясала их до глубины души. И тогда в Белоснежке что-то сорвалось. Её гнев, долго копившийся, вырвался наружу неконтролируемой волной. Она вновь повернулась к Реджине, и в её глазах вспыхнула знакомая, забытая всеми ярость — та самая, что пылала в капризной принцессе, когда молодая мачеха только вошла в её жизнь. — Вырви его! — прошипела она, и каждый слог был облит капризным требованием. — Вырви сердце, как делала раньше! Или ты разучилась? Ты же Королева сердец! Или твоя дружба с монстром сделала тебя мягкой? Сделай это! Сейчас же! Реджина отшатнулась, будто от удара. В её глазах мелькнула не боль, а глубокая, всепоглощающая усталость. Она видела эту ярость раньше — в зеркале, много лет назад. И теперь она отражалась в глазах женщины, которая когда-то была её падчерицей, а потом — противницей, а потом — странным, хрупким союзником. — Ты закончила? — Голос Реджины прозвучал тихо, но с такой стальной холодностью, что Аврора невольно вздрогнула. — Ты требуешь, чтобы я стала убийцей твоей дочери. Твоей же дочери, Мэри-Маргарет. И прикрываешь это благими намерениями и заботой о городе. Ты не хочешь её спасти. Ты хочешь, чтобы твоя боль прекратилась. И готова ради этого разбить её сердце. В прямом смысле. Малефисента медленно встала, её тень легла на пол. В воздухе запахло озоном и пеплом. — Первую искру и последний вздох ты называешь чепухой? — её голос был шепотом, но он резал слух, как скрежет чешуи. — Тогда позволь мне проиллюстрировать. Сердце дракона — не кусок плоти, который можно сжать в кулаке. Это сгусток чистой магической воли. Чтобы добраться до него, нужно пройти через плоть, через доспехи из вековой ярости и боли. То, что ты предлагаешь, — не акт милосердия. Это насильственное вторжение, которое разорвёт её сущность на части. Эмма не умрёт. Она будет существовать в вечной агонии, заточённая в оболочке, лишённая самого своего центра. И это, дорогая, куда хуже смерти. Это я знаю наверняка. Дэвид наконец пришёл в себя. Он шагнул вперёд, положив руку на плечо жены, но она резко стряхнула его. — Мэри, остановись. Оглянись на себя. Ты кричишь на людей, которые ночами не спят, пытаясь найти выход. Ты требуешь от Реджины стать монстром, потому что тебе страшно. Мы все боимся. Но мы не срываемся на тех, кто нам помогает. Мэри-Маргарет замерла. Её грудь болезненно вздымалась. Она обвела взглядом их лица — осуждение Дэвида, холодную ярость Реджины, смертельную серьёзность Малефисенты, испуг Авроры и молчаливое понимание Эльзы. И в этом молчании, тяжелее любых криков, её собственная жестокость отразилась к ней обратно во всей своей неприглядной наготе. Это была не решимость героя. Это была истерика напуганной матери, готовой спасти своего ребёнка любыми средствами, даже если для этого нужно было его уничтожить своего другого ребенка. Она отступила на шаг. Внезапная пустота сменила бушующий гнев, оставив после себя лишь леденящий стыд и ужас от собственных слов. Она не смотрела ни на кого, её взгляд упал на пол. Голос, когда она наконец заговорила, был сломанным шёпотом. — Я… я не это имела в виду. Я просто… не могу больше это выносить. — Выход есть всегда, — произнесла Эльза. Она не повышала голоса, но её слова прозвучали с весомостью холодного камня. — Он может быть сложным, опасным, даже невыносимым. Но он не должен проходить через растоптанную человечность. Мы уже однажды пересекали эту линию. Мир почти рухнул из-за этого. Малефисента медленно опустилась обратно в кресло, её взгляд был прикован к Мэри-Маргарет. В её глазах читалось даже не осуждение, а странное, почти клиническое понимание и жалость. Она знала эту точку отчаяния, где все пути кроме самого чёрного казались закрытыми. Реджина вздохнула. Это был долгий, тяжёлый звук, будто из глубины её самой застывшей части. —Убирайся из моего дома. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. А если узнаю или услышу, что ты хочешь что-то сделать с Эммой, провести эксперимент, попробовать— я уничтожу тебя без колебаний. Вот твою половину сердца я вырву и даже не моргну глазом, и тогда вы оба окажетесь в земле, а ваш сын останется со мной. Я ясно выразилась? Мэри-Маргарет не нашла сил даже кивнуть. Она развернулась и, не глядя ни на кого, вышла в прихожую. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В гостиной воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Дэвид провёл ладонью по глазам, его лицо выражало мучительную внутреннюю борьбу. Долг перед супругой и горькое осознание правоты Реджины разрывали его. В итоге он лишь выдавил глухо: «Простите её… и меня». И, повернувшись, вышел вслед за Мэри-Маргарет, оставив в комнате гнетущую, неразрешённую тишину. Реджина не произнесла ни слова. Её движения были резки и точны. Она шагнула к бару, налила виски и опрокинула бокал залпом. Пальцы её, тонкие и сильные, сжались на хрустальном стакане так, что костяшки побелели. А затем — внезапный, стремительный взмах. Стакан полетел в стену с такой силой, что звон разбившегося хрусталя прозвучал как выстрел. Острые осколки рассыпались по полу, а янтарные капли виски медленно поползли вниз по обоям. Даже Малефисента, чья сущность была соткана из гнева, слегка вздрогнула от этой вспышки. Бровь Авроры взметнулась вверх, а Эльза непроизвольно сделала шаг назад. Это была не театральная ярость, а подлинный, первозданный взрыв, который Реджина годами носила в себе и вот — не сдержала при свидетелях. Её взгляд, обращённый в никуда, пылал холодным внутренним огнём; ноздри слегка раздувались, а губы сложились в тонкую, безжалостную линию. Малефисента молча наблюдала за ней, и в её застывшей, чуть склонённой позе читалось странное соучастие — понимание цены падения и тяжести пути назад. Без слов она налила ещё один стакан и, подойдя, твёрдо вложила его в сжатую ладонь Реджины. — Пей, — коротко бросила она, и в этом звучала странная, почти дружеская команда. Реджина послушно выпила, на этот раз поставив пустой стакан на стол с неестественной, сдерживаемой аккуратностью, будто любое резкое движение могло сорвать последние преграды. Она медленно вернулась к дивану и села, словно от этого зависело устоит ли её собственный дом. — Она дура, — констатировала Мэл. — А он — жалкий пастушок, у которого не хватило духу сказать ей правду о вас обеих. Почему ты не прикончила её, когда был шанс? Она вывела из себя даже меня. Как у таких недалёких людей могла родиться такая удивительная дочь? — К счастью, не они её воспитывали, — горько усмехнулась Регина, понемногу возвращая самообладание. — Эмма, как и твоя Лилит, росла в приёмных семьях, — её голос звучал приглушённо, а взгляд был прикован к танцующим в камине языкам пламени. — Её закалила жизнь в одиночестве, а не их сказочное воспитание. Порой я думаю, это к лучшему. Представь, какой бы она стала под их опекой. Возможно, именно страх уподобиться им и заставляет её теперь цепляться за свою драконью сущность. — Она всегда была такой? — робко вступила Аврора. — Я всегда считала Белоснежку доброй и чистой сердцем. Но то, что я вижу в последнее время… — Это испуганная мать, — тихо, но твёрдо добавила Эльза, легким движением руки подняв в воздух осколки стекла и отправив их в мусорное ведро. — Мать, готовая принести в жертву одного ребёнка ради другого? Разве так поступают? — возмутилась Аврора. — Со мной обошлись почти так же. Не нарочно, скорее по стечению обстоятельств. Но эти обстоятельства лишь ненамного опередили чей-то осознанный выбор. Такое, моя дорогая Аврора, увы, не редкость, — с грустной улыбкой ответила Эльза. — Для Белоснежки жертвовать ребёнком — почти привычное дело, — прошипела Регина. — Сначала она принесла в жертву дитя Мэл во имя своего блага, потом бросила Эмму в волшебное дерево, чтобы спасти от меня и чтобы та смогла вернуться и спасти всех от моего проклятья. А пастушок всегда покорно следовал за её прихотями. И при этом Злой Королевой была я, а она — Святой Белоснежкой. Забавно, не правда ли? Мне пришлось пройти через ад, чтобы очистить имя, стать героем, получить признание этих двоих, а убить собственное дитя вновь предлагает она. Не я! Но плохой всё равно остаюсь я. Меня просто трясёт от этого лицемерия. Разговор тёк, как горькая река, пока в тишину не врезался молодой голос Генри: «Мам, мы вернулись!». И почти сразу вслед — лёгкий, шуршащий звук, похожий на шелест тяжёлого шёлка по дереву. Из прихожей в гостиную вплыло небольшое изумрудное существо. Мокрый дракончик, размером с крупного дога, оставлял за собой влажный след. Чешуя его, обычно гораздо более яркая, сейчас казалась тёмной и тусклой от воды. Но глаза — большие, золотисто-синие с переливами в зеленый, на удивление гораздо более человечные чем когда-либо ранее— были сухими и ясными. Они нашли Реджину и замерли на ней, полные немого вопроса и глухой, животной усталости. Реджина застыла, все мускулы её лица напряглись. Существо медленно, неуверенно приблизилось, поскрипывая когтями по паркету. Оно не рычало, не требовало. Оно просто подошло и, издав тихий, похожий на стон звук, уронило свой горячий, чешуйчатый лоб ей на колени. Это был жест абсолютной, безоговорочной капитуляции и привязанности. Жест того, кто пришёл домой. Рука Реджины поднялась почти нерешительно. Она не погладила, а скорее прикоснулась — кончиками пальцев к влажной чешуе между лопаток. Лёгкое серебристое сияние, тёплое, как дыхание, пробежало под её ладонью. Вода с чешуи испарилась мгновенно, оставив лишь чистый изумрудный блеск и лёгкий парок, поднявшийся в воздух. Дракончик вздохнул глубже и прикрыл глаза, всем телом выражая доверие и облегчение. Малефисента наблюдала за этой сценой, и что-то жёсткое в уголках её рта растаяло. — Видишь? Она здесь, — тихо произнесла она. — Не вся, но суть — здесь. Возможно, это к лучшему. Теперь она знает, кто её настоящая семья, а кто… — Малефисента сделала многозначительную паузу, — …кто готов разобрать её на части, чтобы успокоить свою совесть. Реджина не отвечала. Её ладонь теперь лежала на драконьей голове, ощущая под чешуёй ровный, мощный пульс. Странная, искажённая, но — жизнь. — Что же нам теперь делать? — прошептала она, и впервые за весь вечер в её голосе не было ни ярости, ни сарказма, только чистая, беззащитная растерянность. В гостиную шагнул Генри. — О! А здесь целая компания! Извините, я не знал, что у вас собрание. Что-то случилось? Эльза, Аврора и Малефисента синхронно перевели взгляды на юношу. — Твои бабушка с дедушкой только что ушли. Мы как раз обсуждали наши дальнейшие шаги, — мягко ответила ему Эльза, с теплотой глядя на его взъерошенные волосы. — Что за шаги? — Генри взглянул на осколки, исчезнувшие со стола, на напряженные позы женщин, на мать, неподвижно сидящую с дракончиком у ее ног. Его взгляд задержался на маленьком драконе. В нем не было страха, только острая, щемящая догадка. — Мам? — тихо спросил он. Дракончик тихо фыркнул, выпустив облачко пара, и прижался головой к ладони Реджины сильнее. Реджина тяжело вздохнула. Малефисента обменялась многозначительным взглядом с Эльзой и Авророй. — Мы пожалуй пойдем и оставим вас, — тихо сказала Малефисента, её голос прозвучал почти нежно. — Ты знаешь, где нас искать, если понадобится помощь. Позови, если что. Она слегка кивнула, и все трое женщин почти бесшумно покинули дом мэра, оставив в гостиной гулкую, давящую тишину. Генри медленно подошел и опустился рядом с матерью на диван. Пружины мягко скрипнули. — Мам, — его голос был тих, но тверд. — Только не молчи. Пожалуйста, расскажи все как есть. Я должен знать. Реджина не смотрела на него. Её взгляд был прикован к маленькому дракону, свернувшемуся у её ног. В его умных, золотистых глазах она видела отголоски — словно далекие, сверкающие звезды её Эммы. Это видение держало её на плаву, не давая сорваться в бездну. Она гладила его шершавую чешую у морды, и это прикосновение было единственной нитью, связывающей её с реальностью. Она начала говорить. Сначала тихо, с запинкой, подбирая слова, которые обжигали её изнутри. Потом голос набрал силу, превратился в низкий, горький поток. Она рассказала ему всё. О том, как пришла Мэри-Маргарет с лицом святой и ледяным взором. О её «предложении». Слово давилось в горле, как осколок. «Извлечь. Сердце. Дракона». С каждым произнесенным словом её собственное сердце сжималось, будто его выжимала чья-то безжалостная рука. Она рассказывала о холодной логике Белоснежки, о её расчете, о том, как та видела в этом дракончике лишь инструмент, ключ, расходный материал. Не существо, в котором могла тлеть искра её дочери. Не живое, дышащее создание, которое жалось к её ладони. А потом — о Дэвиде. Об его молчании. О том, что он знал о чувствах к Эмме, знал что она сделала, знал что его дочь оказалась её истинной , знал ,что они делят её сердце теперь на двоих как он с Белоснежкой и не сказал ей. Эта часть рассказа вырывалась срывающимся шепотом, полным не столько гнева, сколько очередного глубокого разочарования, предательства, которое ранило глубже, чем открытая вражда, которая была между их семьями многие годы. Злость поднималась в ней волнами, горячая и соленая, как слезы, которые она не позволяла себе пролить. Гнев на их жестокость, на их лицемерие, на их готовность переступить через всё ради своей цели. Её голос то срывался, то звучал металлически резко, а пальцы всё так же дрожали на голове дракончика, ища в нем спасения. И когда последнее слово сорвалось с её губ, наступила полная, оглушительная пустота. Она была истощена до предела, морально вымотана, словно по её душе проехался каток, оставив после себя лишь неровную, болезненную равнину. Она опустила голову, не в силах смотреть на сына, боясь увидеть в его глазах ужас или, что было бы невыносимее, жалость. В этой давящей тишине дракончик издал протяжный, скулящий звук — тонкий, полный безмолвного сострадания. Он приподнялся и с силой, неожиданной для такого маленького существа, вжался мордой в её колени, словно пытаясь принять в себя часть её боли. Тепло от его тельца было единственным, что напоминало Реджине, что она ещё жива. Тишина после её рассказа была густой и звонкой. Генри не шевелился, переваривая услышанное. Его лицо было бледным, но в глазах горела не растерянность, а решимость. Тот самый огонь, который он унаследовал и от своей мамы-спасительницы, и от матери, сидевшей сейчас перед ним, сломленной, но не сдавшейся. — Мам, — наконец произнес он, и его голос прозвучал удивительно взросло. — Нужно уходить. Сейчас же. Реджина медленно подняла на него взгляд, будто возвращаясь из далекой, темной страны. Уходить? Куда? Это был её город, её дом. Бегство казалось поражением, признанием слабости. Она открыла рот, чтобы возразить, но Генри опередил её. — Ты знаешь, куда. Тот самый дом. Тот, что ма создала для нас. Для нас троих. — Он говорил настойчиво, но без давления, как будто напоминал ей о чем-то важном, что она сама старалась забыть. — Только там она будет в полной безопасности. Бабушка… Мэри-Маргарет, — он поправился, и в его голосе прозвучала горечь, — она не отступит. Ты сама только что рассказала мне, на что она готова. Она попытается. Сделает попытку вырвать… — Его голос дрогнул, и он бросил быстрый взгляд на дракончика, который, казалось, слушал, затаив дыхание. — Она попытается сделать это с ма. Дэвид её не остановит. Он уже не остановил. Реджина покачала головой, ощущая, как привычная стена отрицания поднимается внутри. — Генри, я не могу просто взять и исчезнуть. У меня есть обязанности, город… — Город подождет! Да и тебе не придется исчезать. Давай просто попробуем. Мы и раньше жили на два дома. Когда надо ты будешь появляться здесь, управлять городом, я думаю дедушка Голд, Аврора, тетя Мэл или тетя Зелина и Эльза подстрахуют, прикроют тебя. Я не вижу проблемы. Я буду так же ходить в школу. Для всех все будет как обычно. Но ма будет в безопасности и для меня это важнее всего. Он не повысил голос, но каждое слово било точно в цель. — Или ты думаешь, что сможешь эффективно управлять городом, оглядываясь через плечо и боясь, что пока ты в мэрии Мэри-Маргарет проникнет в наш дом и попытается убить ма? Он подвинулся ближе, его глаза искали её взгляд, не позволяя отвести его. — Я предлагал это с самого первого дня, как мы вернулись. Помнишь? Я говорил, что она не зверь. Смотри, её взгляд меняется. Он становится более осмысленным. Мне кажется, она даже слушает меня, когда я говорю с ней. Посмотри. Посмотри прямо сейчас — она слушает нас. Генри показал на Дракона. Существо замерло, его гибкая шея была вытянута, а золотистые глаза, лишенные привычной мистической дымки, внимательно переводились с лица Генри на лицо Реджины. Его ушки, тонкие и покрытые мелкой чешуей, стояли торчком, словно он и правда ловил каждое слово, каждый оттенок интонации. В его внимании не было животной покорности — была сосредоточенность. — Пойми, это больше не просто мое желание, мам. Это необходимость. Реджина сжала веки, чувствуя, как её аргументы тают. Страх был знакомым, но это был не страх перед Белоснежкой. Это был глухой, животный ужас от того, что может случиться с её Эммой. И лишь по вине её родной матери. — Я боюсь, — вырвалось у неё шепотом, признание, сделанное скорее теплому существу у её колен, чем сыну. — Я знаю, — тут же ответил Генри. Его рука легла поверх её руки, все ещё лежавшей на голове дракончика. — Но посмотри на риски. Взвесь их. Страх перед тем, что может пойти не так там, в безопасном месте… и уверенность в том, что здесь, в Сторибруке, всё пойдет ужасно неправильно. Пока он говорил, Реджина наблюдала за Драконом. Когда Генри произнес имя «Мэри-Маргарет», в золотых глазах мелькнула тень — быстрая, как вспышка. Не ярость, а что-то более сложное: обида и горечь, словно от предательства, которое он понимал на каком-то глубинном уровне. А когда Генри сказал «навредить», Дракон тихо вздрогнул всем телом, и его взгляд упал на ладонь Реджины. И в этот момент она увидела это. Не отражение комнаты, не магический блеск. Проблеск понимания. Человеческую глубину, словно в чешуйчатые глаза и правда смотрела Эмма. Эмма, которая слушала. Которая слышала. Которая, сквозь все чары и проклятия, принимала их заботу и их страх за неё. — Здесь бабушка имеет вес, влияние, — продолжал Генри, — у неё есть доступ к тебе. Там — у неё нет ничего. Никто, кроме нас троих, не знает про это место. Нас не смогут найти. Ма не смогут найти и навредить. Он снова посмотрел на дракончика, и в его взгляде читалось нечто большее, чем забота о мифическом существе. Это был взгляд на члена семьи. Дракон, словно почувствовав решение, которое висело на волоске, медленно поднял голову и ткнулся холодным носом в её ладонь. В его глазах не было страха. Было ожидание. И глубокая, тихая усталость, которая тронула её сильнее любых слов. Она глубоко вдохнула, и вместе с воздухом в неё словно вошла решимость, холодная и тяжелая, как сталь. — Наверное, ты прав, — произнесла она тихо. — Мы должны попробовать. Видимо, время пришло. Генри не заулыбался торжествующе. Он лишь кивнул, облегченно сжав её руку. — Нам нужно только сделать одну вещь. Ты же можешь создать копию её, которую мы оставим здесь, чтобы никто не знал, что ма тут уже нет? Мы должны поддерживать иллюзию, что всё осталось по-прежнему? Реджина нахмурила брови, прикусив губу. Мысль была дерзкой. — Прости, я правильно понимаю? Ты предлагаешь, чтобы я сделала иллюзорную копию Эммы и оставила здесь, чтобы ты продолжал гулять с ней, чтобы город её видел и Белоснежка тоже? — Именно. Никто не должен знать, что мы спрятали ма. Пусть для всех всё остается по-прежнему. Будем знать только мы с тобой. — Все, кто связан с Эммой Пеленой, сразу поймут, что это иллюзия, — возразила Реджина, но уже машинально, прорабатывая детали. — Да. Это дедушка, ты, я, Эльза и тётя Мэл. Сомневаюсь, что кто-то из них выдаст это и раструбит всему городу. Казалось, это был последний аргумент. Она не сомневалась ни в Эльзе, ни в Мэл. Голд, конечно, был ненадежным, но он устранился от поисков решения. А если и поймет — скорее всего, промолчит. Это был план. Хороший, крепкий план. Она не могла этого не признать. — Тогда сделаем это, — сказала Реджина, и её голос приобрёл тот самый твёрдый, рабочий тон, который означал переход от сомнений к действию. — Иллюзия должна быть безупречной. Она должна дышать, двигаться, реагировать на окружение. И главное — она должна пахнуть. Запах — первое, что выдаёт фантом. Она провела рукой по воздуху, и в нём заструился фиолетовый дымок. Частицы магии начали сгущаться у камина, формируя контуры — сначала размытые, затем всё более чёткие. Генри замер, наблюдая, как из сияющего тумана возникает дракончик, точная копия того, что сидел у его ног. Та же поза, тот же наклон головы, те же золотистые чешуйки, отражающие огонь. Создание было немым и пустым, но внешне — совершенным двойником. — Ей нужен страж, — прошептала Реджина, не отрывая взгляда от творения. — Иллюзия не сможет отбиться, если кто-то попытается дотронуться. Я вплету в неё оберег: любой, кроме тебя или меня, кто попытается прикоснуться с дурными намерениями, получит лёгкий, но ощутимый разряд. Это оттолкнёт, но не навредит. И этого будет достаточно, чтобы сохранить дистанцию. Дракон-Эмма, настоящий, тихо подполз к своей копии и обнюхал призрачную лапу. Он фыркнул, почувствовав подделку, но не проявил агрессии — лишь с любопытством отступил на шаг, словно понимая суть этого маневра. Этот простой, осмысленный жест окончательно убедил Реджину. Она кивнула сыну. Генри молча взял мать за руку. В его молчании была благодарность и та же стальная решимость. Они стояли втроём посередине гостиной — мать, сын и заколдованная душа в чешуйчатой оболочке. Двойник у камина замер, в его глазах мерцало отражение пламени, лишённое глубины. Но пока он был их лучшей защитой, ширмой, за которой можно было попытаться вернуть то, что казалось потерянным навсегда. — Готовы ли мы? — голос Реджины дрогнул, выдав то напряжение, что сжимало её горло. Она поймала взгляд Генри, и этот молчаливый контакт стал основой. Генри, стараясь казаться спокойнее, чем был, опустился на колени прямо перед теплым боком дракона. Его пальцы осторожно коснулись чешуи. — Ма, — сказал он тихо, но с непоколебимой твердостью, — послушай нас. Ты уже создала это место. Ты построила его для нас. Пожалуйста, попробуй вспомнить. Вспомни каждый камень, который ты клала, чтобы защитить нас. Каждую тень, где можно укрыться. Представь его. Там тихо. Там безопасно. Там только мы. Ты сможешь. Мы верим в тебя. Сердце Реджины бешено заколотилось, когда она присела рядом. Её ладонь, теплая и нежная, легла на морду чудовища-ребенка, под которой билась жизнь её Эммы. Чешуя была твердой, но она чувствовала смутную дрожь, отклик. Другой рукой она вцепилась в руку Генри, и это соединение — она, сын, её Эмма в этой иной форме — стало живым проводником между ними. — Милая моя, — прошептала она,— Я не дам тебе причинить боль. И не позволю никому причинить тебе боль. Я поклялась. Слышишь? — Она придвинулась ближе, почти касаясь лбом её горячей чешуи. — Прислушайся к моему сердцу. Оно стучит для тебя. Оно стучит твоим ритмом. Потому что оно — твое. Ты носишь его в себе. Ты — это я, я — это ты. Мы с тобой одно. Я твоя, а ты моя, Эмма. И наш мальчик, наш Генри, он — часть нас обеих. Она закрыла глаза, вкладывая в слова не просто мысли, а самую суть своих чувств: жгучую ярость желания защитить, готовую смести любые преграды, нежность, которой хватило бы, чтобы залатать все раны, и бесконечный, всепрощающий страх за неё. — Вслушайся в этот стук Эмма, — голос Реджины стал густым от эмоций. — Пусть он ведёт тебя. Не к страху. Не к боли. К нам. Туда, где мы вместе. Втроём. В том месте, что ты создала из любви к нам. Представь нас там. Только мы. Только безопасность. Только покой. Она умолкла, и в тишине повисла её мольба, плотная и почти осязаемая, как щит. Под её ладонью дыхание дракона, ранее прерывистое и тяжелое, начало медленно выравниваться, подстраиваясь под ритм её собственного. Глаза, пылающие золотым огнем, смягчились, в их глубине мелькнуло что-то узнаваемое — тот самый проблеск осознанности, человечности, который Реджина ловила ранее. Это была Эмма. Их Эмма. Откликающаяся на зов их сердец. Реджина сжала пальцы Генри, ощущая его твердую решимость. «Держись, сынок», — сказала она беззвучно, больше для себя. Они закрыли глаза, представили поляну, фасад дома, каждый завиток дерева на крыльце — образ, созданный Эммой и сохранённый в памяти их обоих. Они сконцентрировались на нем с такой силой, что воздух вокруг казался натянутым. Но ничего не произошло. Дракон резко дернулся, его чешуйчатая спина напряглась, словно против невидимой стены. Реджина почувствовала в его теле вспышку первобытного страха — страх перед неизвестностью, перед потерей контроля. Это была не Эмма сопротивлялась, это было её инстинктивное, звериное я, отчаянно цепляющееся за знакомую опасность этого мира. Генри вздохнул, его надежда померкла на секунду. Реджина не позволила своей дрогнуть. —Нет, нет, милая, — её голос стал мягким, но властным. Она отпустила руку Генри и обняла морду дракона обеими руками, притянула её к своей груди. —Ты не один. Мы здесь. Мы не бросим тебя. Я буду любить тебя в любом обличье. Я защищу тебя, как защищала всегда. Доверься нам. Доверься мне и нашему сыну. Она говорила прямо в чешуйчатую кожу, шепотом, который был как барьер против всего мира. Вторая попытка была более нежной. Они думали не о самой поляне, а о чувстве, которое она давала: о том вечернем солнце, которое грело спины, о запахе сосновой хвои и безопасности. Но образ рассыпался, не став реальностью. Дракон издал низкий, горловой звук — почти рычание, почти стон. Отчаяние Генри стало физическим, его плечи опустились. Реджина же лишь глубже впустила в себя эту неудачу, превратив её в топливо. Она не отпустила морду. Наоборот, она прижалась к ней так близко, что её дыхание стало дыханием дракона. —Эмма, — сказала она в самое ухо, в ту щель между чешуйками, где могла скрываться человеческая слуховая память. —Мисс Свон. Я люблю тебя и я требую, чтобы ты отнесла меня и нашего сына домой. Ты слышишь меня? Это не было мольбой. Это было приказом, произнесённым с абсолютной, несокрушимой любовью — приказом, который не мог быть игнорирован, потому что исходил из самого сердца их связи. И в третий раз они попробовали. Реджина не представляла дом. Она просто держала. Генри, видя её твердость, снова взял её руку и просто думал о маме. И тогда дракон — тело его вздрогнуло, но уже не от сопротивления, а от освобождения. Он как будто просыпался из долгого сна. Его морда повернулась и уткнулась в шею Реджины, тяжело и доверчиво. Чешуя была горячей, но в этом прикосновении была только нужда и покорность. И мир вокруг них растворился. Не было вспышки света или грохота. Было лишь ощущение мягкого провала, как шаг в глубокий, мягкий снег, и мгновенная перемена воздуха — он стал прохладным, чистым и наполненным запахом сосен и влажной земли. Реджина открыла глаза. Они стояли на мягкой траве поляны. Перед ними, под лучами заходящего солнца, стоял дом — простой, крепкий, с теплым светом в окнах. Дом, созданный Эммой. Дракон, теперь тихий и спокойный, стоял рядом, его золотые глаза отражали этот свет без страха. Генри выпустил руку Реджины и сделал шаг вперед, его лицо озарилось чистым, безграничным облегчением. Они были здесь. Это было реально. У них получилось. Несколько мгновений спустя Реджина и Генри почувствовали низкую вибрацию, исходившую, казалось, из самой земли. Воздух сгустился, заставив его кожу покрыться мурашками. Их взгляды синхронно метнулись к маленькой белой фигурке. Дракончик уже не был статичен; его тело пульсировало, а очертания стали нерезкими, словно размытые светом. С инстинктивным, единым порывом они отступили на несколько шагов, освобождая пространство. Из этой сжимающейся и расширяющейся светящейся массы вдруг рванули вверх шея и хвост. Костяные пластины на спине с сухим треском увеличивались, налезая друг на друга, как броня. Крылья, бывшие тонкой перепонкой, с резким звуком рвущейся парусины расправились в огромные перепончатые плоскости, отбрасывая тяжелую тень. Буквально за несколько секунд на их глазах из существа размером с крупную собаку вырос монументальный змей, его чешуйчатый бок почти касался стен дома. Это был тот самый Дракон, что Реджина видела в зачарованном лесу — древний, могущественный и полный нерастраченной силы. Приняв свой естественный размер, Дракон запрокинул огромную голову и издал оглушительный рев. Звук был не просто громким; он был физическим давлением, заставившим вибрировать стекла в дальних окнах. Но этот рев, начавшись как торжествующий рык, внезапно оборвался, перейдя в хриплый, болезненный стон. Трансформация не завершилась — она входила в новую, более мучительную фазу. Белая чешуя начала терять блеск, тускнея и будто втягиваясь внутрь. Кости дробились с хрустом сухих веток, перестраивая массивный скелет. Чешуя, сиявшая холодным лунным светом, начала таять, не стекая, а впитываясь обратно в тело, оставляя после себя влажную, розовеющую кожу. Изогнутый хребет выпрямлялся с серией глухих щелчков, заставляя Генри невольно сморщиться. Каждый мускул, каждый сустав будто сопротивлялся, сжимаясь и перекраивая себя под новый, неудобный каркас. Рев смолк, сменившись сдавленным, хриплым стоном, больше человеческим, чем звериным. Крылья, могучие перепончатые плоскости, стали съеживаться, втягиваясь в лопатки двумя пугающими волнами. Процесс напоминал не плавное превращение, а насильственное втискивание одной формы в другую, слишком тесную для нее. Хвост, похрустывая позвонками, укорачивался, втягивался в основание позвоночника. Лапы с когтями, вонзавшимися в землю, начали удлиняться и утончаться, кости пальцев ломались и срастались заново, уже как кисти рук. Генри замер, затаив дыхание, видя, как из грозного облика постепенно, через боль и усилие, проступали знакомые ему черты. Лицо формировалось последним, и это было самым трудным зрелищем. Вытянутая драконья морда начала укорачиваться, череп сжимался. Из массивной челюсти выпадали клыки, растворяясь в воздухе. Сквозь уходящий слой перламутровой чешуи на месте, где были огромные янтарные глаза дракона, проступили веки, а затем ресницы. Черты стали мягче, определеннее. Извивавшееся в муках тело потеряло последние следы звериной шерсти, обнажив фигуру женщины. Белые, почти серебристые волосы, еще хранившие отблеск чешуи, рассыпались по плечам и спине. Наконец трансформация завершилась. На земле, в клубах легкого, рассеивающегося пара, лежала Эмма. Она была обнажена, кожа покрыта испариной и слегка дымилась, как после тяжелого труда. Дыхание ее было прерывистым, грудная клетка резко вздымалась. Она не открывала глаза сразу, будто все еще борясь с остаточной болью в каждом нерве. Реджина застыла. Шок, немой и всепоглощающий, пронзил ее с головы до ног, парализуя сознание. В груди бушевало не сердце, а какая-то отдельная, отчаянная жизнь — дикий, неукротимый комок боли и надежды, готовый разорвать ее изнутри. Он выбивал в ребра один-единственный, невозможный ритм: Эмма. Эмма. Эмма. Разум отказывался верить. Это был жестокий сон, мираж, последняя издевка судьбы. Но ноги, повинуясь глубинному, животному порыву, сделали шаг вперед. Потом другой. Она не дышала, боясь спугнуть призрак. Весь мир сплющился до одного-единственного объекта: до знакомого изгиба спины, до знакомой линии плеча, до бледной кожи на траве. Когда расстояние сократилось до нуля, силы покинули ее. Колени подкосились, и она рухнула на землю, не почувствовав удара. Слезы хлынули потоком, мгновенные и жгучие, искажая видимость, но делая осязание еще острее. Она смотрела, впитывая каждую деталь, каждый знакомый миллиметр. Горло сжала судорога, тугая и болезненная, перекрывшая воздух и слова. Внутри стоял немой крик — вихрь из старой, выскобленной до кости боли и нарождающегося, ослепительного ликования, от которого темнело в глазах. Её рука, предательски дрожащая, поднялась сама. Пальцы дрожали так, что она едва могла их контролировать. Кончики, легче пуха, коснулись скулы. И она почувствовала тепло. Настоящее, живое тепло кожи. Это не было видение. Оно не рассеялось. Она провела пальцем по щеке к виску, ощущая под подушечкой шероховатость легкой царапины, влагу собственных слез, мягкость ресниц. Пальцы запутались в спутанных прядях волос. И тогда в груди разорвалось что-то — острая, сладкая агония осознания. Это была правда. Самая невозможная, самая желанная правда. Все вокруг —, звуки, само течение времени — перестало иметь значение. Существовало только это лицо под ее дрожащей ладонью. Лицо, которое она оплакивала в бессонные ночи. Лицо, которое снилось ей в десятках снах. Оно было здесь. Воздух с шумом ворвался в ее легкие, и она выдохнула сдавленный, надломленный звук, не слово, а чистую, ничем не прикрытую эмоцию. Она не видела, как побледневший Генри, стиснув зубы, чтобы не расплакаться, отвернулся и осторожно укрыл Эмму мягким пледом, бережно поправив складки. Его забота была тактом, жестом в другом измерении. Все чувства Реджины были прикованы к точке под ее рукой. К легкому дыханию, поднимающему грудь Эммы. К надежде, что сейчас эти веки дрогнут. Они совершили чудо. Они вернули еë. И в этом простом, безмолвном прикосновении, в этом стоянии на коленях перед самым главным чудом в ее жизни, заключалась вся ее история — вывернутая наизнанку боль прошлого и хрупкая, трепетная радость настоящего, еще не осмеливающаяся поверить в свое право на существование. Время потеплело и начало снова течь, но теперь его течение было другим — густым, тягучим, наполненным смыслом каждого мига. Реджина не осмеливалась пошевелиться сильнее, боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Ее ладонь так и осталась лежать на щеке Эммы, впитывая живое тепло, как пустыня впитывает первый дождь. Внутри все еще бушевала буря, но теперь это был шторм из света, вымывающий месяцами накопленный пепел отчаяния. Она смотрела, и в памяти всплывали тысячи других лиц — спящих, улыбающихся, плачущих, — но ни одно из них не было столь совершенным, столь бесконечно дорогим. Дыхание Эммы было неглубоким и ровным, свистоватый звук воздуха, входящего и выходящего, стал для Реджины самой важной музыкой на свете. Она слушала, затаив дыхание, и каждый новый вдох был доказательством, клятвой, даром. Ее собственное тело онемело от неудобной позы, но боль была приятной, почти сладкой — осязаемым напоминанием, что это не сон. Что плоть ее коленей ноет от прохладной земли, что в горле першит от сдержанных рыданий, что рука затекает. Это были якоря, привязывающие ее к реальности, в которой Эмма дышит. Разум еще не требовал ответов. Ему было достаточно факта. Она отвела взгляд от лица любимой, лишь на секунду, чтобы обвести взором поляну — знакомую и вдруг абсолютно чужую в этом новом свете. Ее глаза встретились с взглядом Генри, стоявшего в стороне. В его глазах она увидела отражение собственного изумления, ту же самую трещину в обыденности, и бездонную, молчаливую благодарность. Никаких слов не понадобилось. Она медленно, как в ритуале, склонилась ниже. Лоб ее коснулся края плеча Эммы, и она закрыла глаза. Запах — легкий, чистый, смешанный с пылью, — ударил в ноздри. Это был не запах памяти, не призрак. Это был запаздывающий, настоящий запах живого человека. И тут ее накрыло новой волной, уже не ликования, а глухой, всепоглощающей нежности, такой острой, что она едва сдержала новый вопль. Это была та нежность, что копилась в углу ее души, и теперь прорвала плотину, сметая все на своем пути. Ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Она так и осталась сидеть на коленях, прижавшись к лежащему телу, пока дрожь не утихла, сменившись глубочайшим, немыслимым до этого момента покоем. Покоем, который они с Генри вырвали с таким трудом и силой. Это их вселенная. Созданная Эммой, она словно родилась заново. Маленькая, хрупкая, состоящая всего из двух сердец, бьющихся вразнобой, но уже начинающих искать общий ритм. И Реджина знала, что будет охранять эту вселенную до последнего вздоха. Больше ничего не имело значения. Эмма была здесь. Вернулась.