Сoniunctio Оppositorum

Голова Эммы слегка повернулась на подушке дивана из собственных растрепанных волос. Легкий стон сорвался с ее губ — не от боли, а от возвращения в телесность, от тяжести конечностей, от странного ощущения себя в своих же границах. Ресницы дрогнули, зацепились друг за друга, и медленно, с трудом, как сквозь глубокую воду, приподнялись. Взгляд был мутным, невидящим, пойманным в паутину остаточных ощущений от перехода. Он блуждал по потолку, по комнате, не фокусируясь. Потом опустился. И встретился со взглядом Реджины. Не было момента узнавания. Был долгий, пустой промежуток, в котором сознание Эммы нащупывало опору, пытаясь сопоставить внутреннюю картину мира с внешней. Реджина замерла, снова перестав дышать. Весь ее мир сжался до этих двух озёр зелёно-голубой мути, в которых медленно проступали островки осознания. Она видела, как зрачки Эммы сужаются, приспосабливаясь к свету. Видела, как в их глубине проплывает тень былого ужаса, замешательства, а затем — проблеск вопроса. Губы Эммы шевельнулись. Сначала беззвучно. Потом родился хриплый, надтреснутый звук, больше похожий на скрип ржавой двери, чем на человеческий голос. — Ре… Реж… — она сглотнула, поморщившись от сухости в горле. Этого хватило. Этого сломавшегося шёпота хватило, чтобы последние осколки в груди Реджины разлетелись разом. Еще одна тихая волна слёз покатилась по её щекам, но теперь они были тёплыми, спокойными. — Я здесь, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал неузнаваемо тихо и бархатисто. — Я здесь, дорогая. Рука, всё ещё лежащая на щеке Эммы, слегка сжалась, пальцы мягко обвили скулу. Эмма медленно, будто проверяя каждую мышцу, кивнула. Её веки снова дрогнули, на этот раз от накатившей слабости. Но в её взгляде, который становился всё яснее, уже не было паники. Был шок, была глубокая усталость, но сквозь них пробивалось что-то неуверенное, тёплое, как первый луч солнца из-за туч. Она, казалось, изучала лицо Реджины, читала в нём историю тех долгих месяцев, которые пропустила, видела отражение всей той бури, что только что отбушевала внутри. Она попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось. Плед сполз с её плеча. Реджина, не раздумывая, скользнула рукой ей под спину, приняв на себя часть её веса, помогая ей устроиться полусидя. Это движение было естественным, инстинктивным. Эмма оперлась на неё, и на мгновение её голова уткнулась в плечо Реджины. Дыхание её, тёплое и неровное, касалось кожи шеи. Генри, всё это время стоявший в стороне, давая им пространство, не выдержал. Он сделал несколько осторожных шагов вперёд и опустился на корточки рядом, его глаза блестели. Он протянул Эмме стакан с водой. Реджина взяла её, аккуратно поднесла к её губам. Эмма сделала несколько маленьких глотков, и цвет жизни постепенно начал возвращаться на её бледные щёки. — Ма, — наконец прошептал Генри, и в этом одном слове звучала вся вселенная. Эмма отвела взгляд от Реджины, посмотрела на сына. И улыбка, слабая, потрескавшаяся, но самая настоящая, тронула её губы. Она протянула к нему дрожащую руку, и он схватил её, прижал к своей щеке, не в силах говорить. Реджина наблюдала за этим, и внутри неё что-то окончательно встало на своё место. Не было пафоса, нет. Была простая, неопровержимая ясность. Они сидели — разбитые, изможденные, со следами слёз на лицах и грязи на одежде. Но они были вместе. Всё остальное — тёмные леса, угрозы, неразрешённые вопросы о цене этого чуда — отступило на второй план, превратилось в далёкий, неясный шум. Всё, что существовало по-настоящему, было здесь: тепло тела Эммы у её бока, твёрдая хватка руки Генри, тихий уютная атмосфера дома. Мир был сломан и собран заново. И этого было достаточно. Более чем достаточно для начала. Тишина, окутавшая их не давила, а обволакивала, как мягкая ткань, заглушая остаточный гул в ушах и успокаивая сбитое дыхание. Эмма откинула голову на согнутую руку Реджины, глаза её снова полуприкрылись, но теперь это была усталость живого человека, а не беспамятство куклы. Она смотрела сквозь ресницы на Генри, который не отпускал её пальцы, и, казалось, черпала в нём силу просто молча. Реджина не шевелилась, боясь нарушить хрупкое равновесие. Она чувствовала под ладонью каждый позвонок на спине Эммы, учащённый стук её сердца, постепенно замедлявшийся. Это биение было самым главным звуком на свете. — Холодно, — тихо сказала Эмма, и это было не жалобой, а простой констатацией факта, первым наблюдением о мире вокруг. Реджина кивнула, её пальцы автоматически поправили сползший плед, укутав Эмму плотнее. Потом она движением руки зажгла камин. — Я сделаю тебе горячий чай, — неохотно выпуская руку, произнес Генри и двинулся на кухню. Эмма  молча кивнула с благодарностью. Она теснее прижалась к Реджине, что продолжала держать её, втемяшиваясь в неё плотнее, уложив голову в шею. — Твой запах я помню. Он был моим ориентиром. Даже когда я не узнавала тебя, но этот запах кажется прописан в моем днк, — прошептала блондинка так тихо, что можно было подумать, никто не услышал. Но она услышала и только теснее прижала к себе Эмму. Генри наполнил чайник водой, поставил его на огонь и открыл буфет. Его пальцы сами нашли любимую кружку Эммы — ту самую, с надтреснутой ручкой и изображением дракона, что подарила ей тетя Мэл, которую она отказывалась менять. Он аккуратно положил в неё пакетик её любимого чая с ромашкой и мятой. Потом взял кружку Реджины — строгую, фарфоровую, цвета слоновой кости — и насыпал листового эрл грея, ровно одну ложку, как она всегда любила. Процесс был ритуально медленным, почти медитативным. Достал медвежий коготь из кафе бабушки Лукас, положил его рядом с сахарницей на маленькое блюдце. Этот кекс пахнет корицей и детством, и его покупка все эти месяцы была тихой молитвой, смутной надеждой, что однажды его мама снова сядет за кухонный стол и отломит от него кусочек. Он расставил всё на подносе с особой тщательностью, выравнивая ручки кружек. Звуки из гостиной доносились приглушённые: потрескивание огня в камине, едва слышный шёпот, сбивчивое, но уже ровное дыхание. Он поднял поднос и пошёл обратно, стараясь не звякнуть посудой. В дверном проёме он снова замер. Эмма почти дремала, прижавшись щекой к груди Реджины, а та, обняв её одной рукой, другой медленно, гипнотически гладила её волосы, заплетая и расплетая прядь на пальцах. Их силуэты сливались в одно тёплое пятно в свете огня и настольной лампы. Это было что-то глубоко устоявшееся, древнее, как сама необходимость дышать. Генри поставил поднос на журнальный столик. Реджина встретила его взгляд над головой Эммы, и в её тёмных глазах он прочёл бездонную усталость, но также и глубочайшее, непреложное спокойствие. Она кивнула ему, без слов благодаря. Эмма приоткрыла глаза, когда почувствовала движение, и слабо улыбнулась, увидев кружку с драконом. — Медвежий коготь, — тихо сказал Генри, подавая ей блюдце. — Как ты любишь. Эмма взяла кекс, её пальцы дрогнули. Она просто поднесла его к носу и глубоко вдохнула, закрыв глаза. Потом отломила маленький кусочек и положила в рот. Реджина взяла свою кружку, обвила пальцами её тепло, но не пила, как будто это тепло было предназначено не для питья, а просто для удержания в руках. Они сидели так в тишине, которую нарушало только потрескивание поленьев. Генри присел на ковёр у их ног, прислонившись спиной к дивану. Он чувствовал тепло камина на щеке и ощущал, как в комнате наконец-то поселился не покой отчаяния, а покой возвращения. Самый важный звук — стук одного сердца в двух телах, теперь бившегося почти в унисон — наполнял пространство, мягкий и неотвратимый, как прилив. Эмма доедала кекс, крошка за крошкой, а Реджина, наконец, сделала первый глоток чая, и её плечи под тресканье огня чуть опустились, выпуская напряжение долгих месяцев. Эмма допила чай до дна, поставила кружку и, словно её собственное движение удивило её, повернулась, чтобы обнять женщину полностью, уткнувшись носом в её шею. Миллс приняла это объятие, прижав подбородок к её виску, и её пальцы снова утонули в светлых волосах. Генри видел, как её ладонь легла между лопаток Эммы, на то место, где, казалось, всё ещё пряталась дрожь, и просто держала её там, тяжёлую и тёплую. Огонь начал угасать, оставляя на полу горстку рубиновых угольков. Генри встал, чтобы подбросить поленьев. Шум разбудил комнату, и свет вспыхнул с новой силой, осветив пыль, танцующую в воздухе, и пустую тарелку от кекса. Когда он вернулся на своё место, Эмма уже сидела прямо, всё ещё прижавшись плечом к брюнетке, но её взгляд блуждал по знакомым очертаниям комнаты, как будто она впервые замечала каждую вещь. Она потянулась и взяла руку Реджины в свои, разглядывая пальцы, суставы, знакомые линии. Потом переплела их со своими и опустила их сцепленные ладони на колени, сверху накрыв краем пледа. Одеяло сползло, и Генри увидел, что на ногах у них обеих — одинаковые толстые шерстяные носки, мамины, серые в полоску. Мелочь, которая заставила его горло сжаться. Реджина заметила его взгляд и уголки её губ дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но было её тихой родственницей. Она наклонилась, положив голову на макушку Эммы, и закрыла глаза. Их дыхание снова синхронизировалось, грудь поднималась и опускалась в одном медленном ритме. Генри понял, что засыпает, сидя на полу, под мерный шелест догорающих берёзовых полешек и этот тихий, ровный звук двух дышащих рядом тел. Он не боролся со сном. Последним, что он почувствовал, прежде чем сознание поплыло, была легчайшая тяжесть — край того же пледа, наброшенного Реджиной ему на плечи. И последним, что он услышал, был шёпот, настолько тихий, что он мог быть игрой воображения или сном, уже наступившим: «Спи мой маленький принц». Комната, наконец, стала не просто укрытием от мира, а его самым центром, тёплым и незыблемым, где самое большое расстояние — это путь от дивана до кухни, чтобы поставить в раковину пустые кружки. А это можно было сделать и завтра. Утро пришло не со светом, а с запахом — густым, земляным ароматом свежемолотого кофе. Реджина бесшумно передвигалась по кухне, готовя любимый кофе шерифа Свон, латте для Генри, конечно она не поощряла кофе в столь юном возрасте, но сегодня, пожалуй, можно и позволить, и себе-крепкий, черный. Генри открыл глаза, не понимая сначала, где он. Его спина ныла от непривычного положения на полу, но всё тело было согрето под плотной тканью пледа. Он лежал, не шевелясь, слушая тихие звуки из кухни: скрип половицы, лёгкий стук керамики, мерное жужжание кофемолки. Эти звуки были не просто утренними — они были ритуалом, знаком, что мир вернулся на свою ось. Эмма спала на диване, укрытая пледом. Крепко. Генри осторожно поднялся, стараясь не скрипеть половицами, и накинул плед себе на плечи, как плащ. Он стоял несколько мгновений наблюдая за белокурой матерью, улыбнулся и тихо двинулся на кухню. — Мама? — тихо позвал Генри. Она обернулась, и на её лице не было привычной безупречной маски, только усталость и спокойствие. — Я думала разбудить вас, но не смогла, — сказала она голосом, сиплым от сна. — Пусть спит. —Да. Думаю, ма сегодня будет чувствовать себя разбитой, —тихо произнес парень, усаживаясь за стол и хватая свою кружку с латте. Реджина молча подвинула ему тарелку с приготовленным уже для него сэндвичами. — В школу пойдешь сегодня? — делая большой глоток своего кофе, поинтересовалась она, усаживаясь рядом с сыном. —Надо, чтобы не возникло подозрений. Нужно погулять с нашей копией, чтобы все увидели, а потом в школу. И нужно держать руку на пульсе—хочу знать, если Мэри-Маргарет что-то задумает. —Всё никак не привыкну, что ты уже не малыш, —подперев голову прошептала Миллс, с нежностью глядя на сына. —Всё будет хорошо, Мы справимся. Вместе.  Генри сжал руку матери и продолжил пить кофе и уплетать сэндвичи. В тишине они закончили завтрак, привели себя в порядок. —Мам, мне пора. Я вернусь вечером, после прогулки с копией Дракона. Если что звоните или пишите мне. И пожалуйста — не ходи сегодня на работу. Ты нужна будешь ма. А дальше придумаем что делать. — Хорошо, мой юный принц, — улыбаясь Генри ответила женщина. — Я позвоню всем. — Ну всё, мне правда пора. Генри крепко обнял маму, поцеловал и прошептал: Я так рад, что у нас получилось. Очень. И зажмурив глаза парень исчез с кухни, оставив Реджину одну в утренней тишине кухни. Реджина смотрела на пустое место, где только что стоял её сын, и медленно опустилась на стул. Кухня внезапно показалась слишком большой и безжизненной. Она долила себе кофе, хотя он уже немного остыл, и сделала глоток, чувствуя, как горечь бодрит её мысли. План был, шаги известны, но сейчас, в этой непривычной тишине, ответственность давила с новой силой. Она не просто скрывала Дракона от его родной матери — она защищала её. И свою вторую, такую неожиданную истинную любовь. Она убрала со стола кружки, вымыла их почти механически, тёплая вода успокаивала. Потом подошла к краю гостиной и снова посмотрела на Эмму. Шериф спала всё так же крепко, её дыхание было ровным. Щемящее чувство вины перемешалось с жёсткой решимостью. Эмма Свон, при всей своей силе, была сейчас самым уязвимым звеном. Её нужно было уберечь и от самой себя и от её мамаши. Реджина взяла телефон. Первым звонком стал мэрский офис — она сообщила, что нездорова и сегодня не появится. Голос был твёрдым, властным, без намёка на сомнения. Вторым был звонок Малефисенте. Реджина набрала номер, который знала наизусть ещё со времён, когда их союзы скреплялись не доверием, а взаимной выгодой и общим пониманием тёмных искусств. Трубку взяли после первого гудка. — Говори, — голос Малефисенты был, как всегда, низкий, немного шипящий, лишённый лишних церемоний. — Мы спрятали Эмму. Я не доверяю Снежке. День-два я не буду появляться в городе, но мне надо ,чтобы ты поддержала иллюзию ,что я в городе и на месте. Для секретаря-я приболела. Я создала точную копию Дракона. Иллюзия остаётся в доме. Генри ходит в школу, гуляет с копией. Поддерживает легенду. На другом конце наступила короткая, но глубокая пауза. Реджина представляла себе, как Малефисента, вероятно, сидя в полумраке своей пещеры-лаборатории на окраине города, переваривает информацию. Их миры давно перестали вращаться вокруг простых заклинаний — теперь они имели дело с живыми людьми, с чувствами, с последствиями. — Копия стабильна? — спросила, наконец, Малефисента. Вопрос был техническим, но за ним стоял опыт сотен лет магии. — Да. Но я не могу постоянно её поддерживать на расстоянии. Мне нужно, чтобы ты присмотрела. Если иллюзия начнёт «барахлить», если появятся признаки распада — подкорректируй её. Незаметно. И главное — предупреди остальных. Эльзу, Голда, Зелину. Они должны видеть в двойнике оригинал. Вести себя соответственно. Никаких сомнений, никаких лишних вопросов. Это критически важно. — Понятно, — Малефисента произнесла это слово с холодной, почти машинальной чёткостью. Затем её голос снизился, приобрёл иной, более личный оттенок. — И где это «безопасное место», Реджина? Где ты их спрятала? Вопрос повис в воздухе. Реджина сжала трубку пальцами. Она смотрела на свои безупречно ухоженные руки, руки, которые когда-то вырывали сердца без тени сомнения, а теперь дрожали от страха за одного мальчика и одну упрямую шерифшу. — Это не имеет значения, — ответила она, и её голос приобрёл ту самую стальную интонацию, которую когда-то боялся весь Зачарованный Лес. — Место знаю я. И Генри. Больше никому. Прости. Реджина слышала лишь ровное, едва уловимое дыхание на другом конце. В этой тишине не было обиды. Было понимание. Холодное, кристально ясное понимание старого воина, оценивающего манёвр другого. Малефисента поняла. Поняла, что её старая подруга, сообщница по стольким интригам, ни за что не выдаст тайну укрытия. Не потому, что не доверяет именно ей. А потому что доверяет только себе в том, что касается безопасности её семьи. — Хорошо, — наконец прозвучало в трубке. Голос Малефисенты снова стал сухим и деловым, без тени прежней попытки к сближению. — Я присмотрю за проекцией. Предупрежу наших. Они сыграют свою роль. —Проблема может возникнуть с Шапкой. Она учует подмену. — Её тоже посвяти. И прикажи приглядывать за Снежкой. Но не сдерживать. Я хочу увидеть, что она предпримет. Скажи это мой прямой приказ. — Всё сделаю, —коротко последовал ответ. — Спасибо, — сказала Реджина, и это слово прозвучало искренне и доверием. Связь прервалась. Реджина медленно опустила телефон на столешницу кухонного острова. Звонок длился не более трёх минут, но он истощил её, как часовая битва. Она подошла к окну. Утро разгоралось, заливая их укрытие холодным мартовским светом. Где-то там, в этом городе, её магический двойник жил своей искусственной жизнью, а настоящий Дракон, её Дракон, её Эмма, спала, охраняемая самой королевой, в месте, известном лишь им двоим с Генри. И Реджина, бывшая Злая Королева, мэр, стояла на страже между этими двумя мирами, единственным ключом и нерушимой дверью одновременно. В её желудке все ещё стояла горечь кофе, но теперь к ней примешивалось знакомое, почти успокаивающее послевкусие абсолютного контроля. Сознание возвращалось обрывками, будто сквозь густой, липкий туман. Первым пришло ощущение — глухая, разлитая по всему телу боль. Не острая, а тупая и всеобъемлющая, словно по ней и впрямь проехались тяжелым катком, а потом собрали кости и мышцы заново, не слишком заботясь об исходной схеме. Эмма с трудом разлепила веки. Потолок. Знакомые балки её собственного дома-укрытия, который она построила своими руками. Тихая крепость. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к телу. Каждый позвонок, каждое ребро, каждый сустав ныл. Боль глубокая, ноющая, разлитая по всему телу, как будто каждую мышцу, каждую связку и каждый сустав долго растягивали, а потом с силой втолкнули обратно в привычные рамки. Она лежит на спине, уставившись в деревянные балки потолка, и медленно осознает: это ломота не от драки и не от падения. Это ломота от роста. От того, как ее кости удлинялись и утолщались, превращаясь в позвоночник и крылья исполинского зверя, а затем сжимались, принимая знакомые очертания. Превращение— это всегда взрыв, разрушающий человеческую форму изнутри. Возвращение — сборка хрупкого конструктора в кромешной тьме. А дважды… Она медленно, с усилием повернула голову. Сквозь окно пробивался холодный утренний свет. Из-за стенки, с кухни, доносился тихий, но уверенный звук — шипение масла на сковороде. Кто-то был здесь. Она опасливо приподняла руку перед лицом. Длинные пальцы, знакомые шрамы на костяшках, тонкая цепочка на запястье. Человеческая рука. Её рука. Шерифа. Эмма медленно, с тихим стоном, садится. Каждое движение дается с усилием. Она еще раз осматривает ладони — обычные, человеческие, без чешуи, без когтей. Ощупывает лицо, шею, ключицы. Ее пальцы дрожат, когда она нажимает на ребра, словно проверяя, целы ли они, не превратились ли обратно в драконьи ребра-пластины. Словно в трансе, она начала методично ощупывать себя. Ладони скользнули по плечам, сжимая мышцы — они были забиты и напряжены, но это были её мышцы. Ребра — целы, без признаков недавнего чудовищного расширения. Она провела руками по лицу, по щекам, по линии челюсти, больше не удлиненной и не искаженной звериным рылом. Дыхание застряло в горле. Это было не просто облегчение. Это было головокружительное, почти мистическое неверие. Она вернулась. Внутри всё кричало от боли, но форма была её, Эммы Свон, а не того дикого, одержимого инстинктом существа. Она чувствует подушечками пальцев биение собственного сердца в груди — быстрого, человеческого, а не медленного и гулкого, как у дракона. Это ее тело. Тело шерифа Эммы Свон. И оно болит так, словно его собрали заново из осколков. Эмоции накрывали волнами, сменяя друг друга. Первой была хрупкая, пьянящая радость, смешанная с изумлением. Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь — да, это боль, настоящая, человеческая. Потом пришла горечь — осадок от потери контроля, от того ужасающего ощущения, когда твой собственный разум тонет в тумане. Стыд — за свою слабость, за то, что её снова пришлось спасать. И поверх всего — глубокая, животная усталость, пронизывающая до самых костей. Она была выжата, как тряпка, опустошена двойным пересечением границ своей сущности. Она была так поглощена этим безмолвным осмотром, этим подтверждением собственных границ, что не заметила тени в дверном проеме. Не услышала почти беззвучных шагов. Реджина стояла там, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На её лице не было обычной насмешки или высокомерия. Внимательный, неотрывный взгляд был сосредоточен на Эмме, на её медленных, осторожных движениях рук, исследующих свое возрожденное тело. В глазах мэра мелькало что-то сложное: острая наблюдательность, тень былой боли, знакомой слишком хорошо, и что-то еще, похожее на тихое, невысказанное понимание. Она видит не сильную, несокрушимую Спасительницу, а женщину, которая заново знакомится с границами собственного тела, с тревогой искажая на нем синяки, которых нет. Видит ту самую уязвимость, которую Эмма так яростно скрывает от всех. И в этом молчаливом наблюдении есть что-то бережное, почти охранительное. Она дает Эмме эту минуту — минуту тихого, болезненного возвращения к себе. Она не двигалась, давая время заново собрать себя не только физически, но и внутри, в тишине между ударами сердца. — Бекон готов, — говорит Реджина наконец, и её голос, низкий и спокойный, не звучит вторжением. Это просто факт в текущем моменте. — Я бы предложила тебе кофе, но, судя по виду, тебе сначала нужно просто пошевелить конечностями. Эмма вздрагивает, отрывая взгляд от своих ладоней. Она не слышала шагов. Стыдливый румянец приливает к щекам — её поймали на моменте слабости да  еще и абсолютно обнаженной. Инстинктивно она пытается натянуть привычную маску невозмутимости, но мышцы лица отказываются повиноваться, выдают лишь гримасу боли, когда она пытается встать. — Не геройствуй, — Реджина делает шаг вперёд, её движения плавны и аккуратны. Она протягивает руку, но не чтобы помочь подняться, а просто предлагая опору, если потребуется. — После таких… преобразований, вся энергия уходит на сам процесс. Тело не резиновое. Даже твоё. Реджина делает взмах руки, и Эмма оказывается одетой в теплый свитер, удобные мягкие штаны и новые теплые вязаные носки. Эмма с неохотой принимает помощь, её пальцы смыкаются вокруг запястья Реджины. Кожа тёплая, пульс ровный — резкий контраст с хаотичной дрожью в её собственных руках. Она поднимается, и мир на секунду плывёт перед глазами. Ноги, привыкшие быть могучими задними лапами, теперь кажутся ватными и непослушными. Она делает неуверенный шаг, потом другой, всё ещё держась за Реджину, как за перила в шторм. — Всё на месте? — спрашивает Реджина, её взгляд скользит по Эмме, оценивающий, но без обычной критической остроты. — Ничего не отвалилось и не выросло лишнего? — Пока вроде, — хрипит Эмма, откашливаясь. Её голос звучит чужим, осипшим от невыкрикнутого рёва. — Всё болит. Кажется, даже волосы. Реджина кивает, как будто это самая разумная жалоба на свете. — Добро пожаловать в клуб, — говорит она сухо, но без язвительности. — Магия как обычно берёт свою цену. Особенно та, что меняет саму суть. Иди, садись. Стоять тебе сегодня явно не рекомендовано. Она ведёт её на кухню, к столу, и Эмма покорно опускается на стул, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу стихает, уступая место глухой, всепроникающей ломоте. На тарелке перед ней дымится бекон и яичница. Запах, который обычно вызывал голод, сейчас кажется слишком густым, почти навязчивым. — Есть надо, — Реджина ставит рядом кружку с непонятным напитком. — Телу нужны силы, чтобы восстановиться. Чтобы… закрепиться в этой форме. А это чтобы прошла ломота и боль в теле. Не самое вкусное, но творит чудеса. Эмма смотрит на вилку, затем на свои руки. Пальцы сжимают ручку неуверенно, будто забыв простейший навык. — А как ты… — она начинает и замолкает, глотая комок в горле. — Как я знаю? — Реджина садится напротив, обхватывает свою кружку. Её лицо на мгновение становится отстранённым, взгляд устремляется куда-то в прошлое. — У меня был свой опыт с превращениями. Не в дракона, конечно. Но чувство, когда твоя собственная плоть становится чужим полем боя… оно универсально. Да и не раз приходилось помогать Мэл восстановиться после длительного пребывания в ипостаси Дракона. — Это проходит, — говорит Реджина, возвращаясь в настоящее. Она отхлёбывает кофе, и её движения снова обретают ту хозяйскую точность, которая так знакома Эмме. — Боль, неприкаянность. Постепенно тело вспоминает, что оно — твоё. — Съешь хотя бы бекон, — Реджина подтолкнула к Эмме тарелку. Её тон был не приказом, а констатацией факта, тем же, каким был запах жареного мяса в воздухе. — Белок. Простой, приземлённый. Он лучше усваивается сейчас, чем любая магия. Эмма наконец подносит ко рту кусочек бекона. Вкус взрывается на языке солёной, жирной реальностью, ясной и грубой. Это не похоже на ощущение от сырого мяса, которое она помнила смутно, как будто из чужого сна. Она медленно жуёт, чувствуя, как еда становится простым, базовым фактом: она здесь, она человек, она завтракает. Это приносит не столько облегчение, сколько простое, топорное понимание. Она доела бекон и яичницу, уже не задумываясь о движениях. Мускулы вспоминали привычные алгоритмы. Когда тарелка опустела, Эмма откинулась на спинку стула, впервые за этот день почувствовав не боль, а тяжесть почти нормального изнеможения. — Спасибо, — произнесла она тихо, глядя на свои руки, теперь лежащие спокойно на столе. Пальцы больше не дрожали. Благодарность давит на горло непривычной тяжестью, но она не может её не высказать. Не за завтрак, а за это — за присутствие, за отсутствие вопросов, за то, что её не заставляют объяснять необъяснимое. — Не за что, — Реджина встала, забрала пустую тарелку. Её движения были по-прежнему беззвучными, но теперь они не казались Эмме очень уютными. Это была просто ритмика этого дома, этого утра после возращения. — Больше всего сил уходит на первый день. Завтра будет просто болеть всё, к чему ты привыкла. А послезавтра ты начнёшь скучать по полёту. Она повернулась к раковине, и Эмма поймала на её лице нечто вроде тени — не улыбки, а того самого отстранённого знания, о котором Реджина упомянула раньше. Общей цены, которую платят все, кто когда-либо слышал, как их собственные кости меняют форму под шепот заклинаний. Реджина вымыла тарелку, и звук воды, льющейся в раковину, заполнил комнату мирным, бытовым гулом. Эмма наблюдала, как солнечный луч, пробивавшийся сквозь кухонное окно, ловил частицы пыли в воздухе. Они медленно кружились, и в их движении был покой. Она подняла кружку, сделала еще один глоток. Травяной напиток теперь казался просто чаем — теплым и успокаивающим. — Что это я пью? — спросила она, и собственный голос прозвучал уже менее хрипло. — Отвар из корня гарпалии и сушеных листьев серебристого иссопа, — не оборачиваясь, ответила Реджина. — Никакой магии. Только то, что укрепляет связь между нервом и мышцей. Помогает телу вспомнить его обычную форму. Эмма кивнула. Ей нравилась эта идея — «вспомнить». Значит, где-то внутри, под слоями пережитого и чуждой мощи, все еще существовала ее собственная, неизменная карта. Ее руки на столе лежали ладонями вверх, и она рассматривала линии на коже, знакомые с детства. Они казались невероятно ценными. Она встала, опираясь на стол, и сделала несколько неуверенных шагов к окну. Ноги слушались, хотя мышцы бедер горели приятным, предсказуемым жаром после долгой неподвижности. За стеклом простирался сад, тронутый первыми признаками наступившей весны. Все было твердым, непоколебимым в своей реальности: грубоватая кора деревьев, темная земля, четкие границы каменной ограды. Ничто не мерцало и не пыталось превратиться во что-то иное. Яблони, которые она собирала для Реджины набирали почки. Эмма улыбнулась. —Всегда любила наблюдать, как яблоня просыпается после зимы и набирает силу. Первое сердцебиение ствола, первые почки, первые цветки.  Это всегда зачаровывающее стабильно, — тихо с улыбкой в голосе произнесла Реджина, ненавязчиво положив руку на бедро Эммы, поддерживая её. Эмма ощутила тепло руки Реджины через ткань одежды. Это был простой контакт, без всякого намека на колдовство или излишнюю эмоциональность, и именно поэтому он казался таким надежным оплотом. Она позволила себе отдохнуть на этой поддержке, продолжая смотреть в окно. — Когда цветки опадут и появится первый плод, я покажу тебе, как варить из него варенье, — сказала Реджина. — Это требует внимательности и времени, но результат всегда один и тот же: сладкий, густой, и его можно хранить годами. Это хороший навык для восстановления. Реджина отпустила руку и вернулась к столу, чтобы собрать остатки завтрака. Эмма наблюдала за ней, и теперь уже могла различить детали: небольшую шероховатость на деревянной поверхности стола, тонкую сетку прожилок на листе иссопа, забытом на салфетке. Мир обретал текстуры, и она снова была в состоянии их замечать. Это тоже было возвращением — возвращением внимания, способности фокусироваться на одном предмете, не отвлекаясь на шепот бесконечности за спиной. — Я думаю, сегодня я просто буду ходить по саду, — сказала Эмма, все еще глядя в окно. — Если сил хватит. — Хватит, — уверенно ответила Реджина. — Но не пытайся ничего делать. Просто ходи. Смотри. Сад и дом знают, что ты вернулась, и они не требуют от тебя ничего, кроме присутствия. Эмма повернулась от окна и встретилась глазами с Реджиной. В ее взгляде плескались нежность и спокойствие. Она медленно выдохнула и почувствовала, как в этом выдохе растворяется последний остаток той чужой силы, что все еще вибрировала в ее костях как посторонний звук. В комнате теперь было только звук часов на стене и запах травяного отвара — простые, земные маркеры времени. Она была дома. — Пацан в школе? Он вернется? — Наш сын в школе. Он решил, что всё должно идти как обычно, без изменений, — аккуратно ответила Реджина. Она не могла понять до конца, что Эмма помнит, а что нет, но заводить разговор об этом еще опасалась. —Это хорошо, очень хорошо, — кивая самой себе согласилась шериф. Реджина тихо подошла к блондинке, встав рядом с ней. —Хочешь прямо сейчас пойти прогуляться? — Нет, думаю мне надо еще немного времени. Боюсь пока я стояла я уже устала, — криво улыбнувшись ответила шериф. — Понимаю. Отвар должен подействовать и тебе станет легче.  А сейчас давай пойдем посадим тебя на диван, дорогая. Реджина обняла Эмму за талию, ненавязчиво поддерживая, чувствуя, как мышцы под подушечками пальцев напряглись и неспешно довела её до дивана в гостиной. — Так тихо, — прошептала Эмма, оглядывая гостиную. — И спокойно. — Это хорошо или плохо? — поинтересовалась Реджина. — Честно, не знаю. Не могу понять нравится мне это или нет. — Просто тебе нужно время.  Это нормально. Реджина откинулась на диване и изучала силуэт блондинки. Тишина между ними была не пустой, а густой, словно насыщенной невысказанным. Эмма смотрела в пространство перед собой, ее пальцы теребили край подушки. — Знаешь, — начала она вдруг, и голос ее прозвучал непривычно хрипло. — В голове до сих пор всплывают… картинки. Как будто это не со мной было. А это было. Она повернулась к Реджине, и в ее глазах читалась трудная, неловкая правда. — Меня уменьшили. До размеров большой собаки. Но я была… в теле дракона. Я помню как Эльза и Зелина уменьшали меня. Было больно. Я тогда не смогла сдержать рык от боли, а они решили, что я защищаюсь и наложили на меня заклинание послушания. Но я знаю, что они хотели лишь добра. Особенно Эльза. — Потому что ты объединила нас. Эмма на это лишь молча кивнула. — А еще я помню Генри. Он водил меня на поводке. По улицам. — Эмма зажмурилась, как бы отгоняя образ. Эмма провела ладонью по лицу. Она замолчала, глотая воздух. В голове мелькали обрывки: тротуар под боком, ощущение поводка на шее, твердая рука Генри, ведущая ее через людные улицы. Лица жителей Сторибрука — кто с испугом, кто с немой жалостью, — провожающие их взглядом. — Однажды, у кафе у бабушки, он оставил меня у входа, пошел купить перекусить. Я ждала. И тут подбежал мальчишка, один из тех, что всегда носятся по площади. Он смотрел на меня с таким… любопытством. Потом просто решил залезть на спину. Как на лошадь, — голос задрожал от сдерживаемой ярости и унижения. — У него даже мысль не возникла, что перед ним — живое существо, которое может чувствовать. Он просто видел крупное животное и решил прокатиться. — Эмма… — начала Реджина, но та покачала головой. — И тут вышел Генри. Он увидел это. Он был бледен от гнева. Бросил пакет, подхватил этого пацана за шиворот и оттащил от меня. Он не кричал. Он сказал ему всё так, что у того, кажется, душа в пятки ушла. Что я не аттракцион, что у меня есть имя, что я его мать. Он был… безжалостен. И я видела, как после этого его руки дрожали, когда он снова взял поводок. Он был так зол. Не на мир, а на то, что это вообще произошло. Со мной. Из-за меня. — Он ничего не говорил об этом, — наконец проговорила мэр, и в ее голосе было чистое изумление, смешанное с болью. — Ни слова. Он просто сказал, что вы… справлялись. — Наверное, не хотел волновать, — устало ответила Эмма. — Или стыдился за меня. Или за них. За всех. —Это был его контроль, — сказала Эмма. — Его ответственность. Его крест. Он вел по улицам свою мать на поводке. И защищал ее от детей, которые видят в ней пони. — Она горько усмехнулась. — Какой сюжет для сказки, а? — Он защищал тебя, — Реджина молча подвинулась ближе и взяла ее руку в свои. Холодные пальцы Эммы постепенно согревались в этом касании. — Даже в такой форме. Особенно в такой форме. — Да, — Эмма закрыла глаза. — Кажется, да. А я… я до сих пор иногда чувствую тот поводок. И тот взгляд. И свою ярость, которой не могла дать выхода. Она вся еще здесь. Она прижала кулак к груди. — Я знала, что ты будешь себя так чувствовать. И мы все время спорили с ним из-за этого. Я была категорически против выбранного им метода, — Реджина горько усмехнулась, — Злая королева слишком размякла. Нужно действовать жестче, чтобы помочь тебе, — говорили мне буквально все.  Я хотела, чтобы ты жила в лесу, на свободе, с Мэл и Лилит и с теми, кто остался здесь. Не много — остальные вернулись в Зачарованный лес. Но все считали , что ты была сама не своя и нужно было думать о безопасности города. Ведь Сторибрук это не Зачарованный лес. Генри считал, что пока ты не «социализируешься» и не примешь Сторибрук как свой дом, шансов на то, что удастся вернуть тебя было крайне мало. Он, кстати, с первого дня как мы вернулись, хотел, чтобы мы отправились сюда. — Правильно, что ты не позволила. Это была бы катастрофа, — не поясняя почему, лишь заметила Эмма. Реджина молчала, давая ей время. Она видела, как тяжело каждое слово выходит из Эммы, как клубится в ней это прошлое, не отпуская. — Он брал меня в лес, — продолжила Эмма после долгой паузы. — На длинные прогулки, где не было людей. И там… там он отпускал поводок. Не сразу, конечно. Сначала просто отцеплял его, но оставался рядом. Позже позволял отойти дальше. Я могла просто… стоять. Или лежать на земле. Никто не ожидал от меня чего-то. Не пытался заставить слушаться или быть удобной. — Она вздохнула, и в этом вздохе была первая тень облегчения. — Это было единственное время, когда я не чувствовала себя пленницей. Не в клетке заклинания, а в своей собственной шкуре. — А потом он начал говорить, — сказала Эмма, и ее голос стал чуть тверже. — Не команды, не инструкции. Он рассказывал мне истории. О нас. О нас с ним. О нас с тобой. О его детских рисунках и надеждах. Он говорил так, будто я все понимаю, будто я просто Эмма, которая временно не может ответить. И я… слушала. Сквозь пелену злости и страха я слушала. И что-то внутри начинало… откликаться. Реджина сжала ее руку чуть сильнее. Она знала эту историю, но не в таких деталях. Не с этой стороны. — И однажды, — Эмма открыла глаза и прямо посмотрела на Реджину, — я сама пришла к нему. Он сидел на старом бревне, читал книгу. Поводок лежал на земле, не пристегнутый. Я подошла и просто положила голову ему на колено. Не потому, что заклинание потребовало. Не потому, что была подавлена. А потому, что… захотела. Это был первый выбор, который я сделала сама после всего этого. И он понял. Он не сказал ничего. Просто положил руку на мою голову, очень легкую руку. И мы так сидели, пока солнце не начало опускаться. Этот момент, тихий и простой, висел теперь в комнате между ними, как самое важное признание. Не драма публичного унижения, а это — частное, крошечное возвращение себя. Эмма снова откинулась на диван, выпуская воздух, который держала в себе все эти месяцы. Теперь он выходил не с яростью, а с тяжелой, но уже не такой невыносимой грустью. Реджина не спрашивала больше. Она просто оставалась рядом, своим присутствием подтверждая: это было. Это важно. И это, наконец, можно выпустить. — И всё равно я не была согласна с его методами. Даже несмотря на то, что видимо его метод сработал, — с некой досадой на саму себя, прошептала Реджина. —Мне казалось это таким неправильным. Я была категорически против, Эмма. С самого первого дня. Её голос прозвучал непривычно тихо, лишённый привычных повелительных ноток. Он был плоским, как поверхность озера перед бурей. —Методы Генри… Приручение. Поводок. Команды. Каждое его действие отзывалось во мне острым, физическим протестом. Видеть, как он… приручает тебя. Свою мать…Эту маленькую, испуганную версию великолепного, сильного, мощного белого дракона. Надевает на неё поводок, водит по улицам, как щенка… Голос Реджины дрогнул, но не сорвался. Он стал низким, налитым свинцом отвращения. —Для меня это было не просто неправильно. Это было осквернение. Осквернение тебя. Каждый раз, когда ты поворачивала к нему свою голову, я видела не её. Я видела тебя. Униженную. Связанную. Лишенную воли. И это… это разрывало меня изнутри. Я воспринимала это как личное оскорбление. Как унижение, нанесённое тебе. Твоей силе. Твоей воле. Мне было больно за тебя. Невыносимо больно. Она смотрела на свои сцепленные пальцы, белые от напряжения. —И был страх. Не мой собственный. Тот холодный, липкий страх, который поселился в тебе. Я чувствовала его. Он витал в воздухе вокруг тебя, он был в твоих глазах. Это ощущение ужаса, что поселилось в тебе и резонировало волнами. Я начала чувствовать его, как свой. Он стал моим постоянным спутником. И этот страх… он парализовал меня больше любого заклятья. Она резко встала, прошлась к камину, её строгий силуэт чётко вырисовывался на фоне огня. —Я не могу дать этому рационального объяснения. Ни как мэр, ни как… кем я была. Злая Королева не знала таких слов, как "паралич воли". Она действовала. Жестоко, безрассудно, но действовала. А я стояла и смотрела, как наш сын, ребёнок, выполняет мою работу. Работу по защите. По жёсткости, которая была необходима. И я не могла себя заставить. Не могла пересилить эту… слабость. Она произнесла последнее слово с горьким презрением к самой себе. —Слабость на посту мэра, который обязывал поддерживать порядок любой ценой. Слабость той, что когда-то не дрогнула бы, чтобы спалить целые королевства. И слабость… Голос её окончательно сорвался, став тихим и уязвленным. —Слабость той, для кого ты, Эмма, неожиданно, несправедливо и полностью стала целым миром. Мир, увиденный сквозь призму страха за тебя, теряет все свои чёткие контуры. В нём невозможно отличить правильный шаг от ошибочного. Ты просто замираешь, боясь дыхнуть, чтобы не разрушить всё окончательно. Реджина обернулась. В её позе не было ни королевской надменности, ни мэрской уверенности. Была только усталая, измученная пустота. —Вот и всё моё оправдание. Его нет. Есть только факт: я допустила это. И позволила тебе страдать — от его действий и от моего бездействия. И за это… за это я никогда не прощу себя. Тишина после её слов была с привкусом горечи и отчаяния. Эмма не шевельнулась, словно боялась спугнуть эту хрупкую, незнакомую Реджину, стоявшую у камина. Она всегда видела её силу – ту, что сокрушала врагов, ту, что управляла городом с железной хваткой. Эта новая уязвимость, обнажённая и лишённая всякой брони, была страшнее любого гнева. —Знаешь, я помню, что, когда сущность Дракона брала верх мир начинал казаться проще, резче. Люди — не сложными существами с историями и чувствами, а скорее… фигурами на карте. Проблемы требовали простых, прямых решений. И я чувствовала, как что-то отступает, уступает место. Моя человечность. В такие моменты у меня было только два ориентира. Два простых, почти глупых, ориентира, которые никогда не тускнели. Твой голос и твой запах, —прозвучал голос Эммы, тихий, но чёткий. —Звук. Не просто слова, которые ты говорила, а твой тембр. Вибрации твоего голоса. Он был… структурой. Он напоминал мне, что у языка есть грамматика, что мысли можно строить, а не просто прожигать. Он был противоположностью рычанию. И запах. Это было нечто большее, чем просто аромат мыла или одежды. Это был сложный состав, просто химический сигнал «Реджина». Когда зверь внутри занимал все большую площадь, я буквально приказывала своим ногам двигаться. Двигаться к тебе. Находится рядом. Потому что я чувствовала, что только рядом с тобой я смогу удержать в себе Эмму и не забыть кто я. Это ты удерживала меня от растворения. Ты была моим стабилизатором, Реджина. Реджина стояла неподвижно, будто слова Эммы были не звуками, а физическими объектами, медленно доходившими до её сознания. Они падали в ту пустоту, которую она только что обнажила, и тишина наполнялась новым, щемящим смыслом. Она закрыла глаза, и её плечи слегка дрогнули под тяжестью этого откровения. — Ирония судьбы, — её голос был едва слышен над потрескиванием поленьев. — Пока я цепенела от страха потерять тебя, ты держалась за меня, как за якорь. Мы обе оказались в ловушке одного и того же кошмара, но смотрели на него с противоположных сторон стекла. Ты боролась, чтобы не перестать быть собой. А я… Я просто перестала быть. Вся моя мощь, вся моя воля — они оказались иллюзией, когда дело коснулось тебя. Не силы зла, не магии тьмы. Просто тебя. Она медленно открыла глаза и повернулась к Эмме. Взгляд её был лишён былой стали, но в нём появилась новая, мучительная ясность. — Ты говоришь об ориентире. Но что происходит с ним, если его стабилизатор дрогнет? Он разрушает сам себя. Моя слабость могла стоить тебе всего. И это не абстракция. Я видела твою боль. Видела тень в твоих глазах. И продолжала стоять в параличе. Эмма наконец сдвинулась с места, поднялась, сделала несколько неуверенных шагов вперед. Она не протянула руки, не попыталась обнять. Она просто сократила расстояние, эту пропасть отчаяния, что разделяла их секунду назад. — Ты дрогнула не как мэр, Реджина. Ты дрогнула как человек. Тот, кто боится. Тот, для кого удар по мне был хуже, чем удар по себе. Злая Королева не знала этого страха. Она бы просто устранила угрозу, не задумываясь о последствиях. А ты… ты думала. Ты чувствовала. И это сковало тебя. Я потратила полжизни, думая, что сила — это когда не чувствуешь боли. Оказалось, всё наоборот. Реджина кивнула, сгорбившись, будто эти слова были не утешением, а приговором, который она наконец-то приняла. — И что теперь с этой силой? — спросила она, глядя на свои руки — руки, что могли извергать пламя и вырывать сердца, но оказались беспомощны, когда нужно было просто протянуть их. — Как ею управлять? Как заставить её работать, а не парализовать? Я не знаю ответа. Всё, что я знаю сейчас — это то, что моё бездействие было такой же раной для тебя, как и его действия. И эту рану я нанесла тебе сама. — Прекрати. В итоге всё сработало. Всё случилось так как и должно было произойти. Ты сделала для меня все что могла. И даже больше. И Генри сделал то, что должен был. Вы оба оказались правы. Каждый по-своему оказался прав, и не смей винить себя, слышишь? Вы действовали как семья и в этом сила. Услышь меня пожалуйста. Эмма осторожно протянула руку и нежно погладила щеку Реджины, невесомо касаясь бархатистой кожи. — Единственная кто причиняет боль это моя мать, — тихо прошептала Эмма. —поняла?  Я не хочу больше поднимать эту тему. Ты ни в чем не виновата. Ты все делала правильно. Ты герой. Мой герой. Навсегда. Запомни это.  Эмма притянула к себе Реджину и аккуратно прижала её к себе, заключая в объятия. Реджина не сопротивлялась. Она позволила себя обнять, и это было не падение, а странное, мучительное спасение. Она не плакала — она растворялась. — Я не герой, — она выдохнула прямо в пространство между плечом Эммы и её щекой, её слова смешались с тёплой тканью свитера. — Герои не теряются в панике. Они не… замирают. Но если ты называешь меня своим, то я буду этим. Твоим. Пока ты позволишь. — Мне нужно научиться, — проговорила Реджина через некоторое время, жить с этой слабостью в виде непрекращающегося страха за твою жизнь. Я не знаю, как это делается. — Мы научимся, — ответила мягко Эмма— День за днем. Они так и стояли, две обнимающиеся фигуры. Две сильных женщины. Две слабых женщины. Ориентиры, маяки друг для друга. — Пойдем выведем тебя на воздух, — неохотно отрываясь от шерифа, прошептала Реджина. — Сегодня чудесная погода, а воздух и прекрасные виды способствуют быстрому восстановлению. Эмма мягко улыбнулась. — Как скажешь моя Королева, оставив легкий поцелуй на темной макушке, —тут же согласилась блондинка.

*****

Тишина в прихожей была особой, насыщенной ароматами полированного дерева, воска и едва уловимого шлейфа маминых духов. Генри шагнул внутрь, и взгляд его сразу же нашел цель. На консоли у зеркала, будто на пьедестале, стояла она. Копия маленького Белого Дракона. Совершенная в каждой чешуйке, с крыльями, аккуратно сложенными за спиной, и глазами из бледно-голубого кварца, в которых застыло нечто, напоминающее живое любопытство. —Приветствую, — тихо произнес Генри, слегка склонив голову. — Скучал? Он внимательно осматривал созданную мамой иллюзию, когда услышал стук в дверь. Три удара — размеренные, твердые, не терпящие отлагательств. Юноша распахнул дверь. На пороге, залитые мягким светом утреннего солнца, стояли они. Малефисента — высокая, в темном плаще, с едва тронувшим уголки губ подобием улыбки. Тетя Зелина — в элегантном костюме цвета спелой сливы, её взгляд был острым и оценивающим. И Эльза — её ледяное спокойствие казалось самым надежным из всего, что было в этот миг на пороге. Лицо Генри озарила широкая, искренняя улыбка. Он молча отступил в сторону, жестом приглашая войти. Волшебницы вплыли в прихожую, наполнив пространство ощущением безмятежной силы. За ними захлопнулась дверь, отсекая внешний мир. — Реджина звонила, — без предисловий начала Малефисента, снимая перчатки. Ее глаза уже скользнули к Белому Дракончику, замершему у ног Генри. — Она рассказала… об особенностях текущей ситуации. И о том, что оставила здесь кое-что требующее внимания. Проявила изрядную смекалку, но не довела до идеала. Мы это исправим. По её просьбе. — Требующее не только внимания, но и контроля, — добавила Зелина, переводя хитрый взгляд с племянника на Дракончика. — Хотя, надо признать, мамаша твоя создала довольно милого монстрика. Эльза молча подошла к Генри и положила прохладную руку на его плечо. Ее взгляд был безмолвным, но полным поддержки. Она знала, что для него и его матери это важно. Три волшебницы обменялись красноречивыми взглядами. Началась работа. Малефисента, шепча слова на древнем диалекте, провела рукой над глазами Дракончика, вдохнув в них глубинное, спокойное послушание. — Основа неплоха, но слишком эмоциональна, — комментировала она, ее пальцы вычерчивали в воздухе сложные знаки. — Реджина всегда вкладывает слишком много сердца даже в практические конструкции. Это делает их… уязвимыми. Мы добавим немного дисциплины. Эльза укрепила ледяными прожилками каркас изнутри, сделав его твердым и незыблемым. Лед был не холодом, а кристальной чистотой структуры, и Генри чувствовал, как от фигурки начинает веять нежной, уверенной силой. Зелина же сплетала вокруг сущности Дракончика шелковистые, но невероятно прочные нити покладистости. — Чтобы каждая команда, каждая воля хозяина выполнялась беспрекословно, — сказала она, и в ее голосе звучала привычная искрометная усмешка. — И чтобы этот дракончик не вздумал проявлять «индивидуальность», как некоторые другие создания нашей любимой сестры. Тебе ведь не нужен ещё один непослушный родственник, дорогой? Генри наблюдал, сжимая в руке поводок. Он чувствовал, как через звенья передается теперь не просто связь, а четкий, ясный канал управления. Дракончик послушно повернул голову, ловя его взгляд, и в его искусственных глазах замерцало понимание. Когда работа была завершена, и копия обрела законченный, отполированный вид идеального магического инструмента, Зелина выпрямилась и обратилась к Генри. — Вот и готов ваш новый, улучшенный, абсолютно послушный компаньон. Мама может гордиться основой, а мы — финальным лаком. Всё в лучших семейных традициях: немного хаоса, много контроля. Эльза молча подошла к Дракончику. Она присела перед ним, не касаясь, и выдохнула легкое облачко инея. Оно окутало фигурку, заигравшее в нем сияние выявило тончайшую паутину магических связей, узелков и точек напряжения. — Конструкция стабильна, но сыровата. Держится на воле создателя. Это можно исправить, — мягко сказала она, и её голос был как тихий хруст снега. — Мы добавили автономности. Он будет слушать тебя, даже когда ты не думаешь о контроле. Как настоящий друг. Малефисента положила свою большую руку на голову Генри, и в её прикосновении была вся тяжесть и всё тепло дракона. — Реджина сделала хорошо. А мы сделали её работу совершенной. Для тебя. Теперь он не просто иллюзия. Он — часть защиты. Генри кивнул, чувствуя, как новая уверенность наполняет его изнутри вместе с тихим гулом отлаженной магии, исходившим от фигурки у его ног. Дракончик больше не казался хрупкой игрушкой — в его позе читалась собранность, а взгляд, устремленный на него, был ясным и безоговорочно преданным. — Не забудь о ключевом слове, — напомнила Зелина, поправляя перчатку. — Всё это изящество может превратиться в бесполезную статуэтку, если ты скажешь «сомнум» — и он перейдет в спящий режим, пока ты не разбудишь. Полезно для учёбы или… скажем, для визитов скучных гостей. — Она лукаво подмигнула. Генри опустился на колени перед Дракончиком. —Сомнум, — произнёс он экспериментально. Искусственное создание мгновенно замерло, свет в его глазах померк, превратившись в тусклое свечение. В следующее мгновение, без команды, он снова «ожил», как верный пёс, дожидающийся взгляда хозяина. Генри улыбнулся. Это было не просто послушание. —Всё работает. Отлично. Теперь ты можешь смело ходить с ним и провоцировать Белоснежку, — проронила Малефисента, глядя на Генри. Пацан вздрогнул при упоминании бабушки. — Вы всё сделали правильно, Генри. Безопасность нашего шерифа первостепенная задача. А Снежка сейчас представляет угрозу. Мы должны знать способна ли она перешагнуть черту и что-то сделать, — твердо, но успокаивающе произнесла Малефисента. —Просто я не могу еще до конца уложить в голове, что угроза может исходить от …,— надломленным голосом тихо прошептал Генри. — О, да тут голову ломать нечего, родной, — с неприличной бодростью встряла Зелина, хлопнув его по плечу так, что он чуть не клюнул носом в Дракончика. — Пора привыкнуть, что в наших семьях всё не слава богу. Собери пазл, дорогой. Твоя бабуля Кора — классика жанра: «любить — значит контролировать, а если сопротивляешься — превращу в украшение для камина, вырву сердце, сотру мир». Дедуля Голд? Ходячий магазин «Всё за одну душу», акции, скидки, душа в рассрочку — семейный бизнес, ничего личного. — Она взмахнула рукой, словно представляя генеалогическое древо на ярмарке сумасшедших. — Да ты на нас посмотри, — продолжала она, с искрящимся от восторга сарказмом. — Я тут — Злая Ведьма Запада, специалист по созданию дефицита обуви и летающим обезьянам. Твои матери… Одна — Злая Королева, эксперт по отравленным яблокам, зеркальной терапии и вырыванию сердец. Вторая — наша общая любимица, Спаситель. Она, если что, прошла карьерный путь от поручителя до Тёмной, потом обратно, с временным заскоком в злодейку с памятью как у золотой рыбки, а сейчас, на минуточку, в свободное от работы шерифа время преображается в дракона! Тетя Мэл кстати теперь ей подчиняется! Твоя мамуля стала у них королевой Драконов! Для снятия стресса, видимо. Еще она, кажется, умеет путешествовать по мирам, разным мирам, контролирует Пелену судьбы. У нас семейные ужины — это либо групповой сеанс терапии, которого хватило бы на десять поколений, либо подготовка к локальному апокалипсису. Нормальность? — Зелина фыркнула, закатив глаза. — Дорогой Генри, если в нашей семье вдруг появится кто-то «нормальный», мы первым делом проверим его на портальную лихорадку и подмену. Расслабься. Твоя бабушка просто следует фамильной традиции — пытаться уничтожить или подчинить ближайших родственников. Практически наш вариант объятий. Так что не кисни — у тебя для таких случаев теперь есть собственный огнедышащий питомец. Куда круче семейного фотоальбома. Зелине удалось вызвать улыбку на лице Генри. —Пожалуй ты права. — Я не могу быть не права, — подмигнула Зелина. — А теперь хватай его и устрой шоу этому городочку. Хочу посмотреть, как начнет паниковать Снежка. Она сейчас как раз выходила на прогулку с мелким засранцем. Кажется, она шла по направлению к парку. Генри молча кивнул, ещё раз ухмыльнувшись. Мысль о предстоящем маленьком спектакле разогнала последние тени на его лице. Он ловко одел поводок на Дракончика и вышел за дверь, оставив позади себя трех волшебниц, наблюдающих за ними словно ястребы. Свежий воздух пах обыденностью и свободой. Он направился в сторону центрального парка, намеренно выбрав маршрут по главной улице. Фальшивая рептилия вела себя безупречно: изредка поворачивала голову, поблёскивая стеклянными глазами, и шелестела крыльями из тончайшей чешуи. Для стороннего наблюдателя это было поразительно реалистично. Генри в очередной раз ловил на себе шквал взглядов — сначала удивлённых, затем тревожных. Он лишь вежливо кивал встречным, демонстрируя полный контроль над питомцем. Его расчёт оказался точным. На аллее, ведущей к фонтану, он увидел их. Снежка, в своём лёгком цветочном пальто, вела за руку маленького Нила. Её лицо было спокойным, пока её взгляд не скользнул по фигуре Генри и не замер на Дракончике рядом с ним. Это была идеальная пауза: сначала лёгкое недоумение, затем мгновенное узнавание силуэта, и наконец — осознание, сметающее всё спокойствие с её черт. Она резко остановилась, буквально втянув голову в плечи, а её пальцы автоматически сжали руку сына. Генри сделал вид, что заметил их лишь сейчас. Лицо его озарилось широкой, непринуждённой улыбкой. — Бабуля! Привет! — весело окликнул он, направляясь к ним прямым курсом, будто ничего необычного рядом с ним не было. Он присел на корточки перед замершим от любопытства Нилом, ласково щекоча его по животику. — И тебе привет, богатырь. Подрастаешь, ничего не скажешь. Выпрямившись, Генри перевел взгляд на бледную Снежку, его тон стал заботливым. — Какие планы с дедой на сегодня? Мы как раз собрались на прогулку. Присоединяйся, погода отличная. Ты сможешь побыть с мамой, — он аккуратно погладил чешуйчатую голову у своего бедра, — мне сегодня к третьему уроку в школу, так что мы с ма решили прогуляться. Хотим сходить к фонтанам. Думаю, ей понравится, возможно она даже искупается в них. Будет весело. Пока он говорил, его пальцы продолжали игру с Нилом, но всё его внимание было приковано к Снежке. Он видел, как она, пытаясь улыбаться, совершала мелкие, почти незаметные движения: придерживала сумку, поправляла воротник пальто, и при этом инстинктивно отодвигала малыша чуть дальше за свою спину, создавая живой барьер между ним, Генри и молчаливым Драконом. Её глаза метались от его лица к Дракончику и обратно. — Ой, знаешь, мы ненадолго вышли прогуляться, — залепетала она, голос звучал неестественно высоко. — Нил уже устал, да и мне нужно завтра ему сделать, игрушки собрать… И Дэвид собирается на смену в участок, надо собрать его на работу. Лучше в другой раз, обязательно. Она произносила это скороговоркой, уже поворачиваясь, чтобы уйти, её рука плотно обхватила плечо сына. Генри не настаивал, лишь слегка пожал плечами, сохраняя добродушную маску. — Ну ладно, жаль, конечно.  Мы тогда пойдем. Хорошего дня бабуль. Передавай деду привет! Пожурив еще раз Нила, Генри сделал шаг в сторону, и Дракончик плавно развернулся, следуя за ним, словно тень. Генри не оборачивался, но кожей спины чувствовал её пристальный, полный страха и вопроса взгляд, впивавшийся им в спину. Он вёл свою механическую Эмму дальше по аллее, к фонтану, оставляя Снежку наедине с внезапно нахлынувшей, невыносимой обыденностью её страха. Мэри-Маргарет вернулась домой. Дэвид забрал у неё Нила, пока она готовила завтрак. Но мысли её были совсем далеко от обычных житейских вопросов. Острая, знакомая тревога скрутила под ложечкой — не предчувствие, а уверенность. Генри был хорошим любящим пацаном, но он был всего лишь юнцом. Дракон, которому сейчас придали форму дракончика — рождение древнего хаоса, неподвластное человеку. Конечно, Реджина ими управляла, так было всегда, даже во времена Зачарованного леса, но Белоснежка была уверена, что рано или поздно ее дочь устанет от игр в послушание, от скучных уроков и городских правил. И тогда одна вспышка гнева, одно неконтролируемое чихание с искрами — и весь Сторибрук узнает, кого они так бездумно впустили в свои дома. А её маленький сын был беззащитен перед бурей, которую могла ненароком устроить его же старшая сестра. Мысль о феях пришла первой, почти рефлекторно. Голубая, да и другие… Но Снежка тут же отбросила эту идею. Феи давно уже выбрали сторону — сторону стабильности, олицетворяемой мэром Миллз. Они были благодарны Реджине за мир и порядок, а любая просьба о помощи с Дракончиком была бы расценена как угроза этому порядку. В лучшем случае они прочтут нотацию о всепрощении и материнской любви. В худшем — начнут сами искать более «окончательные» решения для потенциальной угрозы. Доверять им безопасность своего драконьего ребёнка она не могла. Золото? Голд? Нет, это тоже не выход. Он больше не Румпельштильцхен, не Тёмный, с которым можно было заключить чёткую, пусть и опасную сделку. Он — просто мистер Голд, влюблённый в Белль, смягчённый семейным уютом. Его магия притупилась, а желание ввязываться в рискованные предприятия ради кого бы то ни было — иссякло. Даже если бы он согласился помочь, хватило ли бы у него сейчас силы, чтобы что-то изменить? И не проснётся ли в нём снова тёмная часть, если он попытается работать с такой сущностью, как дракон? Слишком непредсказуемо. Слишком опасно. Так что оставалось только она. Белоснежка, которая однажды уже взяла в руки оружие, чтобы спасти тех, кого любит. Разница была лишь в том, кого нужно было спасать теперь. Теперь они могли стать орудием для защиты семьи, города… от своей семьи. Она попыталась отогнать это, но образ был ясен: натянутая тетива, стрела, летящая к цели. Цель — ее собственная дочь. И её сердце. Лук и стрелы лежали в сундуке на чердаке, они хорошо сохранились. Она знала каждую их деталь. Знание это теперь стало тяжелым и отвратительным, но необходимым. Она еще не приняла окончательное решение. Она лишь позволила мысли существовать, проверяя ее, как проверяют нож перед тяжелой работой. Но с каждым взглядом на спокойные крыши Сторибрука, с каждым тихим смехом ее сына из комнаты, мысль становилась тверже. Это не было жаждой убийства. Это было расчетом, холодным и безжалостным, как расчет охотника, защищающего свое поселение от волка. Разница лишь в том, что волк был ее собственной крови. И если это единственный способ сохранить жизнь всем другим, то значит, это придется сделать. Одна стрела. Одна четко выпущенная стрела могла разрешить все. И она, играя с Нилом на полу в паровозик, уже почти видела, как это произойдет.