Сoniunctio Оppositorum

Спустя почти две недели. Реджина откинулась на измятую простыню, тело ее было подобно морю после шторма — неподвижному, но еще хранящему в глубине память о буре. Каждая мышца вибрировала от напряжения, каждый нерв был обожжен до предела. Эмма стояла над ней, обнаженная, с каплями пота на грудях и тем золотым огнем в глазах, который не угасал, а лишь становился все более угрожающим, все более ненасытным. —Это было… интенсивно, выдохнула Реджина, её голос был оборванным, почти не принадлежащим ей. Эмма не ответила. Она просто смотрела. Смотрела на изгибы тела Реджины, на следы своих пальцев на ее бедрах, на легкую дрожь в ее животе. И в ней это любование пробуждало почти болезненный спазм желания. Вновь. А ведь только минуту назад они достигли предела, только минуту назад крик Реджины разрезал воздух, а ее собственное тело погрузилось в кратковременное, яростное забытье. Но теперь… теперь желание возвращалось. Не как естественная мягкость после удовольствия, не как смутное «может, еще раз». Это было как прибой, накатывающий с новой, безумной силой сразу после отступления волны. —Я… я не насытилась, сказала Эмма тихо, больше для себя, но слова падали в комнату тяжелыми камнями. Реджина попыталась поднять голову. Мышцы её шеи напряглись, бровь дернулась в едва заметной гримасе боли и полного изнеможения. — Эмма, мы уже… мы сделали всё, что можно, и даже то, что нельзя, — её голос звучал хрипло, почти безжизненно. Она опустила голову обратно на подушку, закрыв глаза. — Я не могу. Я буквально не могу пошевелить ногами. Прости. И мне нужно залечить… — она сделала слабый жест рукой вниз, — там уже всё пылает. В прямом и переносном смысле. Я чувствую себя как после битвы с армией троллей. Только приятнее, но не менее разрушительно. — Я знаю, прости — выдохнула Эмма, и в её голосе прозвучала такая беспомощная вина, что Реджина приоткрыла один глаз. Эмма опустилась на край кровати, проводя ладонью над животом любимой и чуть ниже, не касаясь кожи. От её пальцев потянулись золотистые, теплые потоки магии, лаская, успокаивая, залечивая. Она сжимала другую руку в кулак, пока ногти впивались в ладонь. Прикосновение сейчас было равносильно пожару в пороховом погребе. — Я знаю. Но это ненормально. Это не похоже на просто… на сексуальный голод. Это что-то другое. — Она говорила, уставившись в стену, но её взгляд был пустым, обращенным внутрь себя. — После того как ты кончала, после того как я кончала, это должно утихнуть. Должно наступить насыщение, покой, хотя бы на час! Но оно не утихает. Оно становится сильнее. Каждый раз. Сегодня особенно. Как будто… — она облизала пересохшие губы, — как будто я только разжигаю печь, подбрасывая дров. Она замолчала, её плечи напряглись. Казалось, она вслушивалась в тиканье собственного сердца, в этот навязчивый, пульсирующий гул где-то глубоко в костях. — Я никогда не чувствовала такого. Этот прилив… он как черная дыра, Реджина. Он просто поглощает всё — разум, усталость, самоконтроль. И конца ему нет. Что-то не так. Что-то не так с этим, с этой… с этой безумной жаждой именно к тебе. Реджина медленно, с тихим стоном, перевернулась на бок, опираясь на локоть. Её лицо, сейчас казалось размытым от усталости, но в глазах изучающих профиль Эммы, теплилась тревога, прикрытая привычным сарказмом. Уголок её рта дрогнул. — Мисс Свон, — начала она, и в её тоне зазвучала усталая, почти материнская снисходительность, — мы обе прекрасно знаем, что ты всегда хотела меня. Просто раньше у нас не было роскоши заниматься этим с таким, гм, усердием. Слишком много катастроф требовало нашего внимания. Я думаю, ты просто нагнетаешь. — Она протянула руку, коснулась кончиками пальцев взъерошенных волос Эммы, но тут же отдернула ладонь, словно обожглась. — Возможно, это просто побочный эффект от того, что твоя Пелена Судьбы так туго связала наши нити. Давай считать это нашим, не знаю, свадебным отпуском. Правда, немного экстремальным. Я, конечно, не ожидала, что ты окажешься настолько… ненасытна, — её губы искривились в кривую, утомленную улыбку, — но, признаюсь, мне чертовски льстит. Знаешь, в моём-то возрасте приятно осознавать, что я ещё способна вызывать такое дикое, почти животное желание в столь молодой и пылкой крови. Это поддерживает в тонусе. И кажется убивает мою спину. Эмма глубоко вдохнула, будто готовясь нырнуть в пучину. Она отвернулась от стены и посмотрела на Реджину прямо, и в её золотистых глазах горел не только отблеск страсти, но и неподдельный, холодный страх. — Нет. Нет, Реджина, ты не понимаешь. Я пыталась думать. В перерывах, — она произнесла это слово с горькой иронией, — я пыталась понять. Я никогда не была такой. Да, ты пробуждаешь во мне бурю, и это… это невероятно. И я не скрываю, что ты будешь во мне дикое желание. Но я пыталась вспомнить точку отсчета. Когда изменился мой аппетит. Моё поведение. Сам масштаб этого. Реджина нахмурилась, её игривость испарилась, уступив место настороженному любопытству. Она приподнялась выше, опершись на две подушки. — Что ты хочешь сказать? Я не понимаю, куда ты клонишь. Эмма сжала веки, собираясь с мыслями. — Это началось не с нашей первой близости. Не с момента, когда мы стали парой. Это началось раньше. Когда я воскресила Дракона. И он начал меня… обучать. Тогда и начались отношения с Леной. В комнате повисла тишина. Реджина замерла, её выражение лица стало каменным. — Погоди. Ты сейчас пытаешься мне сказать, что у тебя был бурный, преобразующий разум секс с твоей бывшей мисс Лютор, и теперь у тебя кризис идентичности? — её голос стал низким, опасным, но в нём сквозила не ревность, а попытка докопаться до сути. — Дело не в Лене! Чёрт возьми, Реджина, слушай! — Эмма вскочила с кровати, начала метаться по комнате, её обнаженная фигура была напряжена, как тетива лука, каждый мускул дрожал от натянутого внутреннего каната. — Я всегда была… скажем так… умеренна. Спокойна. Ни с девушками до тебя, ни с мужчинами. С ними и подавно. Секс не особо доставлял мне удовольствия, с мужчинами, а с женщинами удовольствие было, но это было в рамках разумного если ты понимаешь о чем я. Моё либидо не было… этим чудовищем. Оно было частью меня, а не хозяином. А с Леной я начала меняться. Как мне сказала однажды Эльза, Лена как ты и я выбрала её, потому что вы похожи: властные, умные, упрямые, борцы. Отношения с Леной начались примерно в тоже время, что и обучение у Мастера. И секс с ней разительно отличался от того, что было раньше. Реджина наблюдала за ней, скрестив руки на груди, создавая барьер между ними даже сейчас. — Ну, это не показатель, Эмма, — сказала она мягче, пытаясь внести логику в хаос. — Мы меняемся с годами. И мы меняемся с партнерами. Возможно, наши с мисс Лютор схожие черты пробудили тебя, эту часть тебя о которой ты сама не подозревала. А со мной просто в тебе наконец-то вырвалась на свободу та самая, дикая сторона, которую ты всегда в себе подавляла по полной. — Она позволила себе лёгкую, усталую улыбку. — Вспомни наше начало: сплошная борьба, противостояние, тонны выплеснутых эмоций. Ты не могла позволить себе слабину рядом со мной. Это выковало тебя, закалило твой характер. Ты уже не та наивная девчонка, что свалилась в Сторибрук с багажом проблем и в своей ужасной красной кожаной куртке. Ты повзрослела. Изменилась. Возможно, твоё желание просто… догнало ту силу, что в тебе всегда была. — Это не взросление! — выкрикнула Эмма, резко обернувшись. В её глазах стояло отчаяние, туманное и густое, как смола. — Это не естественно. Я чувствую, как что-то шевелится внутри. Не метафорически. Почти физически. Когда я рядом с тобой, когда я касаюсь тебя, это не просто я. Это… что-то ещё. Что-то, что живёт на грани моего контроля. И оно хочет тебя не так, как я. Оно хочет… поглотить. Занять всё пространство. Это что-то связанное с сутью Дракона. Эмма остановилась прямо перед Реджиной, дыхание её было рваным, горячим. — Если раньше я тебя хотела иначе, — голос её стал низким, сдавленным, — но я хотела именно тебя, Реджину. Тебя. Злую Королеву, которая могла быть мягкой. Тебя, которая боролась и выстояла. Тебя, чей ум сложен, как лабиринт, и чья душа имеет шрамы, которые я понимаю. Тебя, чья сила не в магии, а в этой несгибаемой, железной морали, которую ты выстроила из своих ошибок. Тебя, чьё тело знает каждый изгиб моего, и чьё прикосновение заставляет меня чувствовать, что я дома. Меня возбуждает твой взгляд, твой голос, походка. Твоё упрямство, которое не даёт мне сдаться. Твоя решимость, которая напоминает мне мою. Твоя человечность, которая пряталась и теперь светится, как самый дорогой мне свет. Ты. Понимаешь? Твоя суть! Она схватилась за свои волосы, словно пыталась вырвать из головы эту путаницу. — Не нормально, что я не могу выпустить тебя из постели ! Но сейчас… сейчас словно что-то тёмное хочет тебя безраздельно. Оно не ставит твой ум на первый план, не восхищается твоей силой, не трепещет перед твоей человечностью. Оно хочет просто завладеть. Присвоить. Как трофей. Как драгоценность, которую нужно спрятать в своём логове и никому не показывать. Воспользоваться. Неужели ты не чувствуешь это в нашем сексе? То как я беру тебя? Как владею тобой? Это не нормально. Я не должна хотеть поглотить тебя. Я боюсь, что это желание — эта тёмная жажда — вытеснит истинные мотивы. Вытеснит любовь. Вытеснит то самое, ради чего я пришла к тебе: желание быть с тобой, видеть тебя, делиться с тобой миром. Я боюсь убить любовь этим голодом. Я боюсь, что в конце концов, в этой жажде останется только пустота, а ты… ты станешь просто жертвой моего внутреннего зверя. Понимаешь теперь, что я пытаюсь сказать? Это не про секс. Это про войну внутри меня. И я не знаю, кто победит. Реджина не отступила под этим взглядом, полным животного ужаса. Она медленно разжала скрещенные на груди руки, барьер рухнул. Её ладони, прохладные и твёрдые, легли на плечи Эммы, удерживая её в этой точке реальности. — Эта война, — произнесла Реджина тихо, но с такой чёткостью, что каждое слово врезалось в воздух, как нож в масло, — она идёт не только в тебе. Она всегда шла и во мне. Ты думаешь, моё желание тебя было чистым и благородным? Оно было отравлено ревностью, обидой, жаждой обладания. Я хотела тебя как доказательство своих чувств. Как победу. Тёмная часть желания — не привилегия Дракона, Эмма. Это цена силы. Это тень, которую отбрасывает любой яркий свет. Она провела большим пальцем по ключице Эммы, следя за дрожью, пробегавшей по её коже. — Ты говоришь, оно хочет поглотить. А я скажу так: оно хочет соединиться. Без остатка. Ты боишься, что это вытеснит любовь. Но что, если это её следующая, неизбежная форма? Мы не обычные люди. Особенно ты, Эмма. У тебя столько ролей и ипостасей. Наши истории написаны кровью, болью и магией. Наша связь не может быть безопасной и удобной. Она должна быть… тотальной. И да, это пугает. — Так что же нам делать? — выдохнула Эмма, и в её голосе впервые появилась не паника, а изнеможённая готовность слушать. — Мы делаем то, что всегда делали, — Реджина притянула её ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Мы смотрим в лицо и тени, и свету. Ты не позволишь этому голоду вытеснить любовь, потому что я не позволю. Потому что, когда эта тёмная волна накрывает тебя, ты ищешь мои глаза. Ты называешь моё имя. Ты цепляешься за меня. Это и есть наш баланс. Наш договор. Она замолчала, давая словам осесть. — Я не стану твоей жертвой, Эмма. Потому что я тоже не жертва. Я твой противовес. Твоё зеркало. И если в тебе берет верх Дракон, жаждущий поглотить меня, то во мне живёт Злая Королева, которая умеет приручать таких как ты. Не через подавление. Через признание. — Реджина коснулась губами её плеча, не поцелуй, а печать. — Мы примем этот голод. Изучим его. Направим. Но мы сделаем это вместе. Потому что именно так мы и любим — сражаясь, ошибаясь, но никогда не отпуская руки. Их дыхание смешалось, короткое и прерывистое. Эмма закрыла глаза, впитывая эту тишину, этот новый, тревожный покой. Мысль о том, чтобы не бороться, а принять, была как открытая дверь в тёмную комнату. Страшно, но неизбежно. — Хорошо, — прошептала она, открывая глаза. Её взгляд был уже не испуганным, а сосредоточенным. — Но с чего начать? Как… изучать это? — С малого, — ответила Реджина, её руки мягко опустились с плеч Эммы, но не отпустили её, а просто сменили хватку. — Ты чувствуешь его пробуждение. Вместо того чтобы сжиматься и отступать, ты остаёшься. И говоришь мне. Не «оно пришло», а «я чувствую голод». Ты называешь его частью себя, и в этот момент он перестаёт быть чудовищем под кроватью. Он становится фактом. А с фактами можно работать. — Я чувствую голод. Прямо сейчас. Ужасный голод, Реджина. А еще зуд в костях. Меня этот зуд сводит с ума. — Зуд в костях? Что ты имеешь ввиду? — насторожилась Реджина. —Зуд костей стал постоянным фоном, подкожным жжением, как если бы скелет медленно пытался расшириться, прорасти через мускулы. Не знаю. Это похоже на ломку. Ну знаешь как у наркоманов, когда у них нет дозы. Вот я чувствую такой зуд. Реджина задумалась. Ей нужно было пару минут проанализировать все что ей рассказала Эмма. Сложить пазл. Они просидели так пару минут. Эмма затихла, наблюдая за сосредоточенным выражением лица Миллс. И понимала, что она опять хочет взять её. Она чувствовала, как желание опять бежит по её венам, выталкивая разум за борт. — Я пойду в душ, мне надо охладится, — с тихим отчаянием и злостью на себя, прошептала Эмма. — Я скоро. Она оторвалась от кровати рывком, словно её ударило током. Её движения были резкими, угловатыми, лишёнными привычной плавности шерифа. Она почти пробежала через спальню, а затем – в ванную, захлопнув за собой дверь с глухим щелчком, но не запирая её. Замок был бы признанием, что ей есть что скрывать. А так – просто душ. Просто необходимость охладиться. Она не включала свет, только тусклый ночник у зеркала отбрасывал узкую полосу желтого света на мраморную плитку. Её пальцы дрожали, когда она открыла дверь душевой кабины с тихим щелчком. Она входит и, не давая себе опомниться, поворачивает ручку регулятора до упора влево, в синюю зону. Никакой постепенности. Никакой подготовки. Ледяной водопад обрушивается на неё сверху. Первый контакт – это не холод, а боль. Острая, белая, кричащая боль, которая прожигает кожу головы, сковывает плечи, выбивает воздух из лёгких одним коротким, хриплым выдохом. Она вздрагивает всем телом, её пальцы судорожно впиваются в кафельную плитку стены. Мурашки бегут по спине, по животу, по бёдрам. Зубы стучат. Она стоит, сжавшись, пытаясь втянуть голову в плечи, желая, чтобы этот физический шок выжег всё внутри. Чтобы лед проник глубже кожи, в мышцы, в те самые кости, которые зудят и ноют. Она хочет, чтобы этот холод убил в ней это. Но холод бессилен против внутреннего пожара. Он лишь оттеняет его, делает его ещё более отчётливым. Зуд не уходит. Он пульсирует где-то в глубине, в костном мозге, в суставах таза, настойчивый и насмешливый. А голод… голод не лечится ледяной водой. Он живёт в другом измерении. Он сжимает низ живота тугой, влажной пружиной, которая разжимается с каждой секундой, посылая волны жара против струй холода. Битва проиграна. Ещё до того, как она началась. Сдавленный стон вырывается из её горла – звук чистого отчаяния. Её рука, скользкая от воды и конденсата, резко опускается между ног. Это не ласка. Это нападение. Это жёсткое, отчаянное движение, лишённое всякой нежности. Она действует пальцами грубо, почти болезненно, с силой, от которой позже останутся синяки. Она мастурбирует так, словно хочет наказать это место, этот источник муки, вырвать из себя эту слабость физически. Каждое движение говорит «замолчи», «прекрати», «исчезни». Она давит, трёт, дёргает, её бедра судорожно подрагивают, упираясь в холодную стенку кабины. Она наказывает себя за эту слабость, за эту неспособность контролировать то, что было внутри. И это было возможно только так – через физическое самоуничижение, через превращение желания в механический, почти болезненный акт. И она знает. Знает наверняка. Реджина слышит. Слышит монотонный шум воды, который не может заглушить этих других звуков – её хриплого, прерывистого дыхания, сдавленных всхлипов, влажных, отчаянных шорохов. Эта мысль – что её слышат – добавляет в её движения новый виток бесстыдства и саморазрушения. Она уже не может остановиться. Она должна дойти до конца. Дважды. Трижды. Волна сильного возбуждения наконец чуть утихает. Она выдыхает, стуча ладонью по кафельной плитке. Слышит щелчок. Холодный поток воздуха проникает в кабину. Дверь закрывается. Ей стыдно. Она не открывает глаза, холодные струи продолжают лупить по плечам, голове, но она чувствует, как её тело вновь реагирует на запах Реджины. Опять поднимает внутри эта тёмная волна желания. Но она не поворачивается к ней лицом. Ей стыдно за свое желание. Но она видит, как рука потянулась к переключателю. Поток воды стал чуть теплее. На несколько градусов. Властное движение прижало её к стене. Рука вжала голову в стену. Жестко. Твердо. – Выгнись и раздвинь ноги, – услышала приказ. Голос Реджины был тихим, ровным и не терпящим возражений. Он звучал так близко, что Эмма почувствовала его вибрацию в своих костях. Она повиновалась мгновенно, с отчаянной готовностью, которую презирала в себе. Позвоночник выгнулся в немой мольбе, бёдра раздвинулись, открывая всё, что она только что пыталась уничтожить и наказать. И тогда в неё вошли пальцы. Не проникли — ворвались. Быстро. Грубо. Без прелюдий, без пробных ласк. Без лишних слов. Просто сношая её, просто понимая, что это то, что ей сейчас надо. Выбивает из неё желание. Мощными глубокими движениями раздирает распухшую от стыда и желания плоть. Это не было соединением. Она насаживается на пальцы, пытаясь получить максимум. Изо рта вырывается скулеж. Она чувствует, как Реджина прогибает её сильнее. Волосы натягиваются на её кулак. Быстрее. Её натягивают, двигают. Боль от вывернутой шеи и от стремительного трения внутри сплелись в один ослепительный клубок. Темп стал бешеным, лишённым всякой человечности, почти механическим. Оргазм нахлынул не как сладкая разрядка, а как выворачивающий наизнанку разрыв — судорожный, выматывающий, оставляющий в голове белый шум и хрип в пересохшем горле. Ещё до того, как она успела рухнуть, последовал новый приказ, холодный и чёткий: – Встань на колени. И Эмма уже стояла на них, не помня, как переместилась. Выгнутая. Раскрытая. Мощный, сильный напор воды ударяет её в центр. Она кричит. Вода била снова и снова, безжалостно и точно, выбивая из неё один спазм за другим, короткие, надрывные оргазмы, которые уже не приносили облегчения, а лишь глубже погружали в трясину стыда и подчинения. Её держали крепко, не давая упасть, заставляя принять всё. Она потеряла счет времени. Сколько прошло времени? Эмма рухнула на холодный кафель. Ноги остались широко разведёнными, бесстыдно открытыми. Она лежала, всхлипывая, мозг отказывался фиксировать время. Она лишь чувствовала взгляд на себе. Мозг смутно фиксирует что Реджина здесь. И она чувствует взгляд. Темный и властный. Взгляд, который видел её всю — грязную, разложенную на части, жалкую в своей неутолимости. И в самой глубине, в копошащемся, постыдном уголке её существа, это взгляд снова зажёг искру. Её тело, предательское, ответило новым спазмом пустоты, влажным сжатием. Реджина это увидела. Поняла без слов. Пальцы вошли в неё снова. Не спрашивая, не давая опомниться. С абсолютной властью и пониманием. Без прикрас. На этот раз их было больше. Они раздвигали, расширяли, заполняли с абсолютной, безраздельной властью, демонстрируя полное право. К ним присоединилась струя тёплой воды, направленная прямо внутрь, — оскверняющая, доводящая до исступления. Это добило её. Она не понимает сначала кто издает звук, но словно со стороны слышит рык. Мощный. Абсолютно звериный. Её. Она успевает лишь промычать «прости» и проваливается в небытие. Когда она приходит в себя она уже на кровати. По-прежнему распластанная. С раздвинутыми ногами. Она чувствует нежное скольжение языка. В мозгу пролетает мысль о том насколько безмерно она любит эту женщину, которая, не дожидаясь пока она придет в себя уже знает, что последует дальше и уже снова доводит её до оргазма. Эмма сжимает простынь. — Так ты только подбрасываешь дрова. Просто достань его и выбей из меня последнее чтобы это прошло, — проскулила Эмма. Реджина тут же поняла. Вместо языка тут же ворвался их искусственный конг. Длинными рывками, устойчивом темпе. Миллс применяет магию и вот он практически врубается как поршень без остановки на третьей скорости. Эмма кричит. Она чувствует, как тело освобождается. Ритм становится еще жестче. Это убийственный темп. Но он помогает. Реджина крутит её телом, выгибая в разные позы, подбирая для нее нужные углы. И наконец она чувствует, как её тело обессиленно обмякает и падает в пропасть. Снова. Когда Эмма вновь приходит в себя, Реджина уже одета. Она не задавала вопросов. Её взгляд был лишён осуждения – только тихая, усталая понимающая тяжесть, которую может знать лишь тот, кто и сам бывал на краю. Она наблюдала за Эммой несколько долгих мгновений, а затем её голос прозвучал ровно, предлагая не утешение, а выход. — Мы идем к Малефисенте, — сказала Реджина, не как предложение, а как решение. — Видимо ты была права, и я зря не послушала тебя сразу. Она разбирается в природах, подобных этой. В трансформациях, которые начинаются изнутри. В голоде, который едой не утолить. Если с тобой происходит что-то… из той же области, что и ваша драконья магия, она это увидит. А с названным уже можно что-то делать. Я верю, она подскажет. Эмма кивнула, один раз, коротко. Это был не энтузиазм, а принятие необходимости. Следующего шага. — Я приготовила тебе питье. Это должно охладить твой пыл дорогая, и снизить твой зуд в костях— нежно произнесла Реджина, протягивая ей кружку. — Я говорила тебе что я люблю тебя? — принимая с благодарностью кружку, улыбнувшись поинтересовалась Свон. — Да дорогая. Пей. Пока Эмма пила, Реджина восстанавливала её тело после столь интенсивного забега. Эмма была благодарна. Через пять минут они держались за руку. — Я её предупредила. Не волнуйся, —ответила на незаданный вслух вопрос Реджина. Эмма лишь судорожно выдохнула. Магия Реджины перенесла их в дом к Малифесенте.

***

— Я приготовила нам перекусить. Эмма тебе кофе с медвежьим когтем, а тебе дорогая чай, крепки й и сладкий, — внимательно посмотрев на Реджину, понимающим голосом поприветствовала появившуюся в её доме парочку. Пойдете ко мне в кабинет. Не волнуйтесь, Лилит нет, она у Руби. Так что нас не побеспокоят. Эмма слегка замялась, её пальцы бессмысленно потянулись к замку куртки, будто пытаясь найти спасительный выход. Малефисента сделала лёгкий шаг вперед, едва заметно втянув воздух. Запах. Он витал вокруг Эммы – не её обычный аромат кожи и кожи куртки, а нечто глубокое, тёплое, отдающее диким мёдом и нагретым на солнце камнем. И глаза… при тусклом свете её дома они отливали не просто золотом, а жидким, расплавленным золотом драконьей породы, с темными прожилками чего-то животного и нетерпеливого. Но Малефисента промолчала, лишь приподняв один уголок тонких губ. Она ждала. —Пойдем, — сказала она, и слово звучало как мягкая команда. Все трое неспешно укрылись в кабинете, где темнота была гуще и казалась более приватной. Реджина не смогла сесть. Она встала около у окна, глядя на открывающийся вид леса из кабинета Мэл, но её взгляд был рассеянным, а плечи напряжены. — С Эммой что-то происходит, — начала Реджина, её пальцы нервно теребили кружку с чаем так агрессивно, что казалось, фарфор может сдаться и рассыпаться. — Что-то… что мы не можем контролировать. Я твержу Эмме, что это не связано с её сущностью Дракона, потому что… Реджина замерла, её челюсть напряглась. Она не была уверена, что стоит говорить о том, как Пелена Судьбы соединила их, но отбросив сомнения, решила, что будет уже честна до конца, даже если эта честность заставит её чувствовать себя как подросток на исповеди. — Я думаю, все дело в том, что сразу после обряда разрыва нитей тогда, Пелена Судьбы соединила нас с Эммой, оставив на нас метки. Это было похоже на свадебный ритуал. Если кратко — Пелена нас соединила бесповоротно и окончательно. И я уверена, что проблема, с которой мы пришли, связана с этим. А Эмма уверена, что это тут ни при чем, и во всем виновата её сущность Дракона. — Ну во-первых, я за вас рада. Примите мои поздравления девочки. Правда, я очень счастлива за вас, — с удивлением в голосе и восторгом, абсолютно искренне произнесла Малефисента, но её глаза искрились тонкой иронией. — Это действительно фактически свадебный обряд. Так что вы соединены теперь не только сердцем, но и самой судьбой. Чего раньше то не сказали? Скрывали от злой драконши? — Мы только сейчас начали осознавать, что произошло. Да и мы даже Генри еще не сказали. Не знаю почему так вышло, — смущаясь ответила Эмма, покраснев так, что её золотистые глаза казались двумя огненными точками на фоне пунцовых щек. Она буквально съежилась на стуле. — Это большое событие, между прочим, — приподняв бровь с улыбкой, которая была одновременно теплой и слегка издевательской, заметила Мэл. — Но я так понимаю, проблема не в этом. Рассказывай. — Это немного деликатный вопрос, — чуть смутившись и почесывая за ухом так энергично, будто там скрывался ответ, начала Эмма. Она избегала взгляда Малефисенты, изучая вместо этого узоры на деревянном столе. Мэл чуть откинулась на своем кресле, приняв позу терпеливого, но чрезвычайно заинтересованного слушателя. Она уже догадывалась, о чем пойдет речь, но ей было интересно, решится ли Эмма раскрыться или снова замкнется в себе, как раненое животное. Реджина молчала, всё так же стоя у окна, покручивая кружку в пальцах с такой интенсивностью, что чай внутри начал слегка плескаться, нарушая тишину комнаты своим крошечным бульканьем. — Так что ты не можешь контролировать, Эмма? — на удивление мягко поинтересовалась Мэл, но мягкость была обманчивой. — Эммм… видишь ли… Как бы это сказать… Я… эммм… все время испытываю голод, — промямлила Свон, отводя взгляд, стараясь смотреть куда угодно: на книжный шкаф, на тень от лампы, на собственные неуверенные пальцы, только не на Малефисенту. — Мясо ешь? Тебе нужно потреблять много мяса, желательно рэйр прожарки, — безжалостно продолжила Малефисента. — Не совсем тот голод, — потирая нервно шею, будто там засело это неловкое признание, прошептала Эмма, краснея еще больше, так что цвет её лица стал близок к цвету вареной свеклы, и затихла, будто надеясь, что слова просто растворятся в воздухе. Уголки губ Малефисенты медленно поползли вверх, складываясь в понимающую, почти ласковую, но от этого еще более смущающую улыбку. В её глазах вспыхнуло знание, древнее, как сами холмы. — А-а-а, — протянула она, делая паузу, насыщенную тишиной и нарастающей неловкостью. — Кажется, я поняла о каком голоде идет речь. Не о том, что требует тарелки, а о том, что требует… другого рода насыщения. Реджина резко повернулась от окна. Тонкие брови были приподняты, а в темных глаза читалось смесь непонимания и тревоги. Она еще не осознала, что Малефисента уже уловила суть проблемы. Эмма издала звук, похожий на попытку вдохнуть и чихнуть одновременно. Она казалась готовой прожечь взглядом пол между своими ботинками и ковром Мэл. — Видишь ли, — Эмма начала, словно каждое слово было булыжником, который надо вытащить из собственного горла. — Это… это не просто желание. Это как… желание поглотить её. Полностью. И другая энергия. — И её мучает зуд в костях. Эмма говорит, что её животное желание сопровождается бесконечным зудом в костях, словно они хотят расшириться, — подхватила Реджина, стараясь откинуть мысли о деликатности темы. — И этот внутренний зуд. Постоянный. Навязчивый. И он фокусируется на… — Она замялась, потирая шею так энергично, будто пыталась стереть с кожи невидимую надпись. — На Реджине, — мягко завершила Малефисента, не давая ей мучительно выковыривать признание. Она откинулась в кресле, сложив руки на груди, приняв позу наблюдающего за крайне интересным, но немного беспомощным экспериментом. — Пелена Судьбы, соединяя вас, не просто связала ваши жизненные пути. Она активировала и… усилила некоторые базовые, очень базовые, инстинкты драконьей природы. Особенно те, что связаны с парой, со своей… избранной. Реджина медленно повернулась от окна. На её обычно безупречном лице играла смесь краски, ужаса и странного, смутного облегчения. «Избранная». Звучало как титул из старинного эпоса, а не как диагноз её текущего состояния, когда она ловила на себе взгляд Эммы и чувствовала, будто её кожу мягко прогревают лампы, а сердце начинает глупо колотиться, как у школьницы. — Так это… не я? — выдохнула Эмма, с надеждой глядя на Мэл. — О, это целиком и полностью ты, дорогая, — Малефисента усмехнулась. — Но это ты в своем самом… фундаментальном виде. Драконы — существа страстные и собственники, когда дело касается их партнера. Пелена лишь сняла несколько слоёв социального подавления, позволив этому голоду выйти на поверхность. В буквальном смысле. Эмма поникла. Реджина прикрыла глаза, выпустив долгий, страдальческий звук. В комнате повисла тишина, густая и сладкая, как тот странный мед в запахе Эммы, и одновременно нелепая, как трёхактная комедия положений. — И что… что мне делать? — спросила Эмма, голос её был маленьким и потерянным. — Эмма, – прошептала она, и в её голосе зазвучала странная нежность и грусть. –Твой Белый Дракон напоминает о себе. У тебя начался искрион. Реджина нахмурилась. —Искрион? —На языке людей это можно назвать… течкой, – спокойно объяснила Малефисента, наблюдая, как по лицу Эммы прокатывается волна ужаса и стыда. – Но твоя драконья природа не удовлетворяется человеческими условностями. Этот голод, эта жажда, этот зуд в костях… Реджина, даже вся твоя мощь, даже самая сильная магия не смогут его утолить. Он исходит из другой, более глубокой части её существа. Она встала и подошла к Эмме, и её тень накрыла её. —Зуд в костях – это крик твоей истинной формы. Ты слишком долго для новообращенной носила эту человеческую оболочку, запирая дракона внутри. Это очень, очень опасно. Тебе необходимо превратиться. Вернуться к своей натуральной форме, хотя бы на время. Иначе последствия будут необратимыми – ты можешь сломаться изнутри. И твой запах. Он привлечет ненужный интерес других драконов. Реджина, ты же чувствуешь запах Эммы? Он не такой как обычно. Это запах её течки. —Превратиться? Сейчас? – Эмма сглотнула. —Чем скорее, тем лучше. Но сначала тебе нужно понять, что такое искрион для драконов. Эмма, бледная, кивнула, требуя объяснений. Малефисента откинула голову. —Когда дракон входит в пору искриона, природа берёт верх. Он ищет… партнёра или партнеров. Среди себе подобных. Это не выбор сердца, не клятва на века. Это биологический императив, чистый инстинкт размножения. Спаривание происходит с любым доступным и подходящим драконом. Пол абсолютно не важен. Это способ продолжить род, дань своей драконьей сущности. Пока дракон не созреет полностью, это будет повторяться. Самку в течке могут покрывать сразу несколько особей. Наш запах их привлекает и те особи которым понравится твой запах могут тебя покрыть. Тебе даже не придется выбирать. Это происходит естественно. Это… половое созревание в мире драконов. Оно заканчивается когда ты понесешь дитя. Тишина, повисшая после её слов, была оглушительной. Эмма сидела, словно её ударили в солнечное сплетение, её золотые глаза были широко раскрыты от шока. Она смотрела внутрь себя, в эту новую, пугающую реальность своего существа. Но больший удар пришелся по Реджине. Её лицо потеряло всякий цвет. Она медленно, очень медленно, перевела взгляд с Малефисенты на Эмму. В её тёмных глазах отразилась не просто боль или ревность, а глубочайшее, леденящее душу понимание. Прозрение. Ей придётся делить её. Не с воспоминанием, не с призраком из прошлого, а с живым, дышащим существом из другого мира. Ей придётся отпустить свою Эмму к кому-то другому, позволить этой животной части её натуры взять верх, и остаться в стороне. Её рука инстинктивно сжала воздух там, где обычно лежала рука Эммы, но теперь между ними внезапно выросла целая пропасть из чешуи, крыльев и неумолимого драконьего закона. — Как часто происходит искрион? — словно со стороны услышала свой вопрос Реджина, ставя с преувеличенной, мертвой аккуратностью кружку с чаем на подоконник. Голос был плоским, выжженным, будто вся боль уже вытекла, оставив после себя только пепелище. Малефисента смотрела с отчаянным пониманием на Реджину. Она видела это крушение — не быстрое и громкое, а тихое, тотальное, как оседание континента. Она перевела взгляд с абсолютно белого, застывшего лица Эммы потом на мэра, которая старалась держаться, но каждое слово буквально ломало ей хребет, кость за костью. Жалость и вина сковали сердце ведьмы-дракона в ком. — У всех по-разному. Это зависит от рода Дракона. У моего рода это происходит раз в год. У Драконов с земель ледяной королевы раз в полгода, у восточных — раз в три года. — Она делала паузы, давая каждой цифре вонзиться, словно ножом. Это был не урок, а приговор, оглашаемый по слогам. Эмма сидела, не дыша. Мысль о том, что ей придётся искать… кого-то. Не человека. Дракона. Среди драконов. Подчиниться слепому, всепоглощающему инстинкту, который превратит её в инструмент продолжения рода, была настолько чудовищной, настолько унизительной и отчуждённой, что её разум отказывался это укладывать. Это было похоже на осознание, что твоё собственное тело — ловушка, а душа в ней — заложник. Она ловила взгляд Реджины и видела в нём то же самое сокрушённое недоумение, ту же бездонную трагедию. Они были вместе, но этот новый закон разводил их в разные стороны бездны. — А у меня? — спросила Эмма, и её голос прозвучал хрипло, будто сквозь горстку песка. Малефисента отвела глаза, и этот жест был красноречивее любых слов. — Я не знаю. Белых Драконов не было слишком давно. Ты и сама это знаешь. Я не уверена, какой у вас цикл, как и не сказать, какой род у Белого Дракона. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами для последнего удара. — Если предположить и взять за основу Нокстиса, который дал тебе этот дар и обернул в Дракона… то Нокстис — древний драконийский род. И насколько я помню, у них искрион в период полового созревания происходит раз в полгода и длится месяц-полтора. В комнате повисла очередная завеса тишины. Полгода. Каждые полгода её будет вырывать из этой жизни, из этих объятий. — Но когда половое созревание закончится, то он идёт раз в пять лет, — добавила Малефисента, пытаясь найти крупицу надежды, но это прозвучало как отсрочка приговора, а не его отмена. Она посмотрела прямо на Эмму, и в её глазах было всё сострадание этого мира. — Но ты — особый случай, дорогая. Ты не рождена драконом. Ты превращена. В тебе сочетаются навыки и магические свойства практически всех видов драконов. Я не знаю, как это будет происходить у тебя. Не знаю, будешь ли ты в эти моменты помнить себя… будешь ли помнить своих партнеров , как все будет происходить или это будет только инстинкт. Последняя фраза упала, как камень в воду, и круги от неё разошлись холодом по самой душе. Эмма вздрогнула всем телом, физически ощутив леденящий ужас. Перед её внутренним взором встало не испытание, а полная казнь всего, что они с таким трудом, с такой кровью построили. Она видела, как теряет себя, становится пустым сосудом для слепой, древней силы. И Реджину. Реджину, которая будет вынуждена наблюдать со стороны, бессильно, как та, кого она любит, исчезает, уступая место чужеродному, неумолимому зверю. Из её горла сорвался звук — сдавленный, рвущийся из глубины. Сначала это был лишь прерывистый выдох, потом хрип, будто душила невидимая рука. Малефисента, застывшая напротив, услышала, как в этом хрипе зародилась первая, тонкая и страшная нота истерики. Она проросла, затрепетала и вырвалась наружу сухим, надрывным хохотом, который отдавался эхом в тишине кабинета. — Ты говоришь мне, — выдавила Эмма сквозь этот смех, уже смешанный с первыми слезами, катившимися по щекам горячими ручьями, — что во время течки я должна буду бросить Реджину… чтобы потрахаться с какими-то незнакомыми Драконами? Реджину? Единственную к кому я вернулась в итоге, когда пыталась принять свою новую сущность? Это её я должна буду оставлять? Ради утоления жажды течки? И я могу даже не знать, кто они!? Не вспомнить их! А потом, когда это кошмар закончится, у меня просто… просто может появится ребёнок? Опять? Смех не прекращался, становился всё громче и без звучнее, переходя в судорожные всхлипы. Дыхание сбилось. Она не могла остановиться. Тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. — Нет. Нет, нет, нет! — её голос взлетел до визга, полного животного отчаяния. — Мэл, ты ошибаешься! Так не может быть! Только не снова… Да что же это такое?! Я опять не принадлежу себе как и мое тело! Она вскочила со стула, как будто её ударило током. Стул с грохотом опрокинулся назад. Эмма зашаталась и начала метаться по комнате короткими, резкими шагами, не видя ничего вокруг, ломая руки в замке, впиваясь пальцами в собственные предплечья до боли, до белых отпечатков. Малефисента и Реджина замерли в шоковом оцепенении. Малефисента, обычно столь уверенная и язвительная, смотрела широко раскрытыми глазами, её рот был слегка приоткрыт. Но настоящий удар, холодный и тяжёлый, пришёлся по Реджине. Каждое слово Эммы обжигало её, как раскалённое железо. Фраза «бросить Реджину» вонзилась в самое сердце, оставив после себя пустоту и жгучую боль. А этот истерический ужас, эта паника не перед будущим, а перед повторением чего-то ужасного — они били по её собственной, давно похороненной, вине. Она видела, как Эмма разваливается на части, и не знала, как подступиться, как остановить этот разрыв. Руки её сжались в бессильные кулаки. Эмма не замечала их. Она была в ловушке собственного кошмара. — Это шутка? Да? Правда, шутка? — лепетала она, задыхаясь между приступами хохота. — Я не смогу… Нет. Сначала был Нил. С ним всегда было просто: он хотел — он брал. Даже когда я не хотела. А я часто не хотела, потому что он был отвратительным любовником. Знаешь, почему я отказалась от Генри тогда? Не только из-за тюрьмы и его будущего! — её голос сорвался в крик. — А потому что этот придурок трахнул меня, будучи в стельку пьяным! Не спросил! Не слышал моих «нет», моих попыток вырваться! Ведь я его женщина. Я принадлежала ему. Он мог распоряжаться моим телом, когда хотел. Меня не спрашивали. Просто брали. Только в тюрьме мне сокамерница объяснила, что так не должно быть. Что это было. Откуда мне было знать? В детдомах не рассказывают о согласии. Там выживаешь, уворачиваешься от «заботливых» папаш и от ревнивых жён! Потом был Сторибрук. Крюк. Сказочный пират, галантный на людях. А в постели — такой же ублюдок. И моё тело опять было не моим! Сначала — Темная, теперь — Дракон… И снова я не принадлежу себе! Снова должна подчиниться! Меня могут трахать все, кому понравится мой запах? И это закончится лишь когда я созрею и понесу ребенка? Только теперь я еще и не буду помнить и знать кто папаша? Предыдущий был сыном Румпеля, и мне об этом не сказали! А теперь это? И что, я должна утешаться тем, что теперь это просто инстинкт?! Просто звериный инстинкт! А как же то что Реджина моя избранная? Пелена же нас соединила. Как так может быть, что имея избранную я должна позволять трахать себя всем у кого на меня встанет только потому что это заложено природой и законами Драконов?! Да вы издеваетесь! Хоть что-то в этой проклятой жизни может быть нормально и как я хочу? Она остановилась посреди комнаты, вся в слезах, с искажённым от ужаса и боли лицом, глядя сквозь них куда-то в пустоту. Истерика не утихала; она вибрировала в каждом её нервном окончании, заставляла сердце биться в паническом ритме. Малефисента и Реджина, обе побледневшие, обменялись беспомощными, потерянными взглядами. Они видели бездну, разверзшуюся перед ней, и не знали, как протянуть руку, чтобы вытащить её обратно. Слова застревали в горле. Любая попытка утешения казалась жалкой и ненужной перед этой старой, гнойной раной, внезапно разорвавшейся на части. Слезы были уже не слезами, а чем-то едким, струившимся из самой глубины развороченной души. Она замерла, как раненая птица в клетке, тело сотрясалось от рыданий, которые больше походили на тихие хрипы удушья. Но в этих хрипах уже клокотала новая, чуждая нота — низкий рокот, идущий не из горла, а из самой грудной клетки. Её лицо, искаженное гримасой немыслимой боли, было мокрым от слёз и пота; глаза, широко распахнутые, смотрели сквозь Малефисенту и Реджину, в какую-то пустоту, где жили только её кошмары. Истерика перерождалась. Она выгорала дотла, и на её пепелище разгорался чистый, нечеловеческий гнев. Отчаяние, достигнув пика, сломало какой-то внутренний стержень — и теперь наружу рвалась сила. Вокруг Эммы воздух начал мерцать, дрожать маревами невыносимого жара. От её кожи исходил лёгкий золотистый ореол, а в глазах — вспыхнул и погас жутковатый, первозданный свет. Он был подобен отсвету далёкого вулкана, глубинному пламени, которое просилось наружу. Малефисента, побледневшая как полотно, ощутила хватку паники у самого сердца. Она знала этот знак. Видела его не раз. Это была точка невозврата, тот миг, когда сила эмоций запускала древние механизмы крови, и душа начинала ломать кости и менять плоть, готовясь к превращению. Не трансформации — а взрыву. — Она не контролирует… — прошептала Реджина, и в её голосе звучала та же животная, беспомощная ясность. — Это уже не она. Это… он. И тогда Эмма заговорила. Вернее, закричала. Но её крик был уже не просто криком — это было обвинение, извергаемое из самой преисподней её существа, вопль на грани рёва. — И я должна на это пойти, потому что сейчас моё поведение напоминает ИХ поведение!? — её голос сорвался, дребезжал, как натянутая струна. — Я так же беру Реджину, её тело! Я становлюсь такими же, как они! И я чувствую внутри эту СИЛУ! А я не хочу… — тут голос вдруг оборвался, захлебнулся рыданием, полным такой тоски, что у Реджины перехватило дыхание. — Я не хочу ей навредить! Не хочу превратить её в инструмент для удовлетворения моих… моих низменных потребностей! Она говорила, а вокруг неё воздух густел, становился тяжёлым, давящим. Стекла в окнах тонко зазвенели. — А значит, чтобы не сделать больно ЕЙ, я должна отдаться силе природы Дракона? Утолить там животный голод? — Эмма дико захохотала, и этот звук был ужаснее любого плача. — Но мы же понимаем… Мы же ПОНИМАЕМ, что это будет ломать её! Каждый раз! Каждый раз, когда у меня будет эта… эта течка! Понимаем, да? Ты это понимаешь! Я это понимаю! Реджина это понимает! Она повернула к Малефисенте своё искажённое лицо, и в её сияющих глазах читалась не только ярость, но и бездонная мольба о спасении, о том, чтобы её остановили, пока не поздно. — И ЭТО ты называешь «особым случаем»?! — последние слова вырвались оглушительным рёвом, в котором слышался уже не голос, а рычание . Малефисента двинулась вперёд, отбросив всю осторожность. Нельзя было ждать ни секунды. Процесс пошёл, и каждая молекула в Эмме кричала о боли перемен — боли, сравнимой с переломом собственной сути. Сейчас её задача, их общая задача, была чудовищно проста и невыполнимо сложна: вывести её отсюда. Вывести из этих стен. До того, как крылья разобьют крышу, а хвост снесёт стены. До того, как неконтролируемая магия спалит дом дотла. — Эмма, — голос Малефисенты прозвучал резко, как удар хлыста, но в нём билась вся накопленная за века боль. — Мы должны срочно выйти на улицу. Немедленно! Она протянула руку. В её глазах горела решимость, смешанная с той же неизбывной, съедающей болью неизбежности. То, что должно случиться, случится. Но не здесь. Не в этих стенах. Малефисента схватила Эмму за руку. Кожа под её пальцами была обжигающе горячей и неестественно твёрдой, будто под ней уже нарастала драконья чешуя. В тот же миг из тела Эммы донёсся приглушённый, влажный щелчок — первая ломающаяся кость, ключица, меняющая форму, чтобы дать опору для новых, чудовищных мышц. Время кончилось. Двери было уже не достичь. —Прости, — прошептала Малефисенты, и её свободная рука взметнулась в резком, размашистом жесте. Окно с грохотом распахнулось настежь, рама с треском поддалась магии. Дневной воздух Сторибрука, пахнущий лесом, морем и кофе, хлынул внутрь. — НЕТ! — Эмма попыталась вырваться, но её движение было уже неуклюжим, телом завладевали иные ритмы. Малефисента, используя не силу, а импульс самой трансформации, рванула её к проёму. Она упиралась ладонью ей в спину, между лопаток, где кожа уже пузырилась, рвалась, обнажая светящиеся прожилки магии. Это была не помощь — это было выталкивание. Отчаянное, безжалостное выдавливание наружу, пока проём ещё мог её пропустить. Эмма, споткнувшись о подоконник, вывалилась наружу. Реджина до этого стоявшая в немой беспомощности словно очнулась и её руки тут же вытянулись, откидывая потоком магии как можно дальше от дома Малефисенты. И тогда началось. Эмма не упала. Она замерла в воздухе, скрюченная судорогой, и с её губ сорвался звук. Сначала это был человеческий стон, полный недоумения и ужаса. Но в долю секунды он набрал силу, глубину, объём, превратившись в оглушительный, раздирающий пространство рёв. Это был не просто крик. Это был рёв дракона, в звуковой волне которого сплелись физическая агония, ярость на весь мир и бездонное отчаяние. Он покатился над Сторибруком, заполнил собой каждую улочку, каждый переулок. Он звенел в стёклах кафе «У Бабушки», заставив Генри и всех, кто был внутри, вздрогнуть и инстинктивно пригнуться. Он донёсся до игровой площадки, где Белоснежка, Дэвид и их сын Нил проводили время . Он проник в каждый дом и уголок Сторибрука. Его слышала Реджина, которая, сжав кулаки, стояла и смотрела за превращением и агонией Эммы и этот рёв отчаяния и боли прожигал в её сердце новую дыру. А в центре этого звукового вихря Эмма ломалась и собиралась заново. Скелет перестраивался с чудовищным хрустом — не одного хруста, а целой какофонии, будто мешок с ветками переламывали разом. Позвоночник вытягивался, копчиковые кости наращивали длину хвоста, рёбра расходились, расширяя грудную клетку. Из разорванной кожи на спине, обливаясь сияющей субстанцией чистой магии, вырывались крылья — сначала как мокрые, склеенные перепонки, но они мгновенно расправлялись, твердели, покрывались пластинами белоснежной чешуи. Чешуя поползла по всему телу, смыкаясь на шее, груди, могучих задних лапах, впивая в себя свет. И вот он, Белый Дракон, повис в воздухе перед домом. Его глаза, уже не сияющие и человеческие, а огромные, вертикально-щелеватые и полыхающие золотым адом, метнули взгляд на Малефисенту. В этом взгляде не было ни капли Эммы Свон. Там бушевал голод, ярость на цепи, желание крушить и жечь. Дракон издал новый рёв, короткий, хриплый, полный обещания уничтожения, и взмахнул крыльями. Воздушная волна от удара выбила оставшиеся стёкла в окнах дома и сорвала черепицу с крыши. Он был прекрасен. И абсолютно, беспросветно несчастен. Каждой чешуйкой, каждым когтем он вопиял о боли заточения в этой форме, о злобе, которая была единственным доступным ему способом дышать. Дракон развернулся в воздухе, и его мощный хвост, словно кнут, снёс трубу с крыши соседнего дома, обрушив вниз кирпичи и пыль. Только тогда, выплеснув первую порцию бессильного гнева, он ринулся вверх. Его отчаянный рёв еще раз разнесся по Сторибруку предвещая беду. — Я полечу за ней. Она полетела в центр города. И она в гневе. Я попробую увести её оттуда. А ты быстро туда. Нужно защитить людей, — испуганно крикнула Малефисента Реджине и в следующий миг фигура могучей Драконихи взмыла ввысь, набирая скорость в попытке догнать Эмму.