Сoniunctio Оppositorum

Малефисента взмыла в небо, набирая скорость, и воздух вокруг нее завибрировал от напряжения незримой битвы. Она видела удаляющуюся точку разъяренного белого дракона, который извергал то пламя, то ледяные потоки, то дым, и его рев раздавался по всему небу словно раскатистый гром. Но теперь он был не просто гром – это был вопль боли и отчаяния, сдавленный рык, который рождался глубоко внутри и вырывался наружу, сотрясая самые основы атмосферы. Дракон летел не как птица, а как снаряд, выпущенный из катапульты. Его тело, огромное и искрящееся белизной, било по воздуху с такой силой, что создавало турбулентные вихри даже на земле, поднимая пыль и сор с улиц Сторибрука. Каждый взмах его крыльев был подобен работе гигантских поршней – медленный, мощный, неизбежный. А за ним, будто призрак или тень самой бури, летела Малефисента. Она не просто преследовала его. Она пыталась оседлать эту стихию, врезаясь в потоки воздуха, которые дракон оставлял за собой – потоки, смешанные с жаром огня и колючим холодом льда. Она чувствовала, как ее собственные крылья напрягаются до предела, омываясь этим адским коктейлем. Иногда она видела сквозь дым и испарения огромный, бешеный глаз дракона, который метнулся в ее сторону, но не видел ее – видел только мир, который причинил ему боль. И в этом взгляде было что-то такое, что сжало сердце Малефисенты в комок, несмотря на весь страх и необходимость действия. В кафе у бабушки Лилит, которая сидела вместе с Руби и Эльзой и обедала, услышала этот рев. Тревога охватила ее. Она узнала звук Эммы. Генри и Грейс за соседним столиком тоже услышали этот рев. — Черт, это Эмма, — в панике произнесла Лилит, буквально соскакивая со стула и выбегая на улицу. Эльза и Руби выбежали следом за ней, собственно, как и все другие посетители кафе. Со всех домов жители выползали наружу, пытаясь понять, что происходит. Лилит подняла в небо глаза и увидела, как Белый Дракон стремительно рассекает голубое небо над Сторибруком, а потом услышала второй рев — призыв остановиться. Это была её мать. И дракон действительно будто на секунду дрогнул в воздухе, его крылья замерли в широком распахе, и он пропел над городом почти молча, лишь со свистом рассекая пространство. Но это была не остановка. Это была заминка перед новым взрывом. Он круто, с невозможной для такого размера живостью, развернулся над гаванью, и его хвост, подобный гигантской биче из сцепленных ледяных плит, ударил по верхушке маяка. Звук был не грохотом, а чистым, высоким звоном разрушения, который пронзил все остальные звуки мира и заставил людей на площади инстинктивно вжать головы в плечи. От маяка откололся и рухнул в воду огромный кусок, подняв фонтаны брызг. Лилит огляделась. Она увидела фиолетовую дымку и появившуюся тут же Реджину. Она кинулась к ней. — Что происходит? — без предисловий спросила Лилит. — Тебе нужно помочь матери остановить Эмму. Нет времени объяснять. Реджина отвернулась в следующую минуту и, взяв себя в руки твердым голосом мэра, крикнула: — Всем в укрытие! Не смейте выходить на улицу. Быстро! Всем спрятаться. Глаза Реджины были полны холодного расчета, но в их глубине плескался страх. Она смотрела вверх, следя за драконом и за темной фигуркой, которая неотступно преследовала его. Малефисента сейчас была словно буря в облике женщины — каждый взмах ее крыльев отбрасывал в стороны сгустки защитной магии, пытаясь оградить город от случайных всплесков драконьей силы. Но расстояние между ними сокращалось медленно, слишком медленно. Лилит, не требуя больше объяснений, почувствовала щемящую срочность в каждом звуке, доносящемся с неба. Рев дракона слился с гулом ветра и треском — это был звук надвигающейся катастрофы. Она поняла: нужно действовать сейчас. Она моментально трансформировалась и взмыла в небо, летя на перерез Белому дракону. И воздух ударил в её ноздри жгучим коктейлем. Запах Белого Дракона. Не просто запах — это был взрывной рецепторный шторм. Феромоны, острые и дразнящие, как молния на языке. Испарения чистой, древней магии, от которой звенело в костях. И мельчайшие частицы льда, инея, самой вечной зимы — тех элементов, что она сама едва начала постигать. Эта сложная смесь опьянила, сбила с курса мысль. Где-то в глубине, в самом ядре её существа, проснулся грубый, всепоглощающий инстинкт: пометить его. Закрыть этот ослепительно-белый свет собой. Своим теплом, своим цветом, своей сутью. Её кровь, молодая и нетерпеливая, закипела в жилах. Крылья, ещё секунду назад ловившие восходящие потоки, рванули вперёд с такой силой, что воздух захлопнулся за спиной громовым хлопком. Она летела прямо на него, слепая ко всему, кроме этой цели. А из горла, помимо её воли, вырвался звук — низкий, вибрирующий гул, пронизывающий небо и землю. Не рык, не крик. Призыв. Зов плоти и крови, отлитый в звуковую волну. Его услышали. Из-за темных вершин леса Сторибрука, будто вызванные этим зовом, сорвались пять теней. Их ответные голоса, густые и раскатистые, потрясли воздух. Они уже чуяли его — этот редкий, чистый запах, пьянящий, как обещание силы. Их было шестеро теперь, включая Лилит. И они замкнули круг в высоком небе, запечатав в центре ослепительно-белое сердце бури. И начался танец. Нет, не танец — демонстрация. Язык драконов, где каждое движение — слово, а каждый пируэт — вызов. Лилит, охваченная первобытным жаром, ринулась вперёд, описав вокруг Белого Дракона сужающуюся спираль. Её чешуя отливала гневным черным отливом против его холодной белизны. Рядом, массивный бронзовый дракон взмыл вертикально вверх и рухнул вниз камнем, лишь в последний миг распахнув крылья с грохотом, подобным парусам в ураган. Другая особь, стройная и быстрая, с чешуей цвета темного изумруда, резала воздух вокруг соперников, оставляя за собой лишь дрожащий след и угрозу в сверкающих глазах. Это была акробатика на грани падения. Полёты на предельной скорости, когда мир превращался в размытую полосу. Демонстрация размаха крыльев — кожистые перепонки натягивались до хруста, заслоняя солнце. Демонстрация силы — резкие остановки, от которых содрогался воздух. А потом — стычки. Короткие, яростные, взрывные. Бронзовый, пытаясь оттеснить изумрудного, налетел на него грудью. Глухой удар, как столкновение скал. Они на миг сцепились, когти скользнули по прочной чешуе с визгом стали по камню, и тут же разлетелись. Хвост цвета вороненой стали хлестнул по воздуху рядом с головой Лилит, не целясь попасть, но заставив её резко отклониться. Она ответила — не укусом, а мощным толчком крыла, отправив меньшего лазурного дракона в беспорядочный штопор на несколько витков, прежде чем тот выровнялся с яростью в глазах. Толчки в воздухе, сбивающие дыхание. Удары хвостами, ломающие ритм полета. Мимолетные хватки когтями, оставляющие царапины — не раны, а знаки, отметины участия в этой схватке. Цель была проста и древня: доказать. Доказать превосходство. Оттеснить слабейших. Остаться ближе всех к тому, кто был центром этого круговорота плоти и инстинкта. Каждое движение кричало: «Я сильнее! Я быстрее! Я достойнее!» А в центре, в эпицентре этого кипящего буйства, Белый Дракон рычал и пытался отбиться от них, царапая их, откидывая хвостом,  издавай пугающие звуки, целью которых было отпугнуть их. Белый Дракон пытался вырваться из этого кольца, когда к ним подлетела Малефисента. Она словно истребитель влетела в круг, пытаясь оттолкнуть их от Белого Дракона, защитить Эмму, но феромоны Эммы так же сильным потоком ударили в ноздри её морды. Жар, немыслимый и сладкий, прожег всё существо. Каждая чешуйка заныла, требуя прикоснуться к источнику этого безумия. Мускулы под кожей задрожали, сами собой наливаясь силой для хватки, для обладания. Она старалась контролировать, ведь она была старше и мудрее. Она зарычала, и в рыке смешались ярость и отчаянная мольба – к самой себе. Нет. Нет. Я так не поступлю. Она не должна поддаваться этому инстинкту, зная какую боль может причинить и самой Спасительнице и Реджине. Она боролось с другими, сама с собой. В небе над Сторибруком образовалась какофония драконьего призыва, сотрясая его. Первым делом она вклинилась между Лилит и ослепительно-белым боком Эммы, приняв на себя таранный удар дочери всей тяжестью своего плеча. Воздух содрогнулся от глухого стука. Ее крылья, широкие и мощные, работали не для пируэтов, а как щиты. Она била ими по воздуху, создавая хаотичные турбулентные потоки, сбивая с курса изумрудную дракониху, рвавшуюся к голове Белого Дракона. Хвост, увенчанный костяными шипами, метнулся не как угроза, а как кнут – он опустился со свистом перед мордой бронзового гиганта, заставляя того шарахнуться и отступить. Но удерживать других было лишь половиной битвы. Вторая, куда более страшная, бушевала внутри. Ее собственное тело предавало ее. Горло сжимал низкий, похотливый гул, который она давила, превращая в яростное шипение. Лапы с когтями, способными разорвать скалу, сами тянулись к той белизне, чтобы придержать, пригвоздить к земле. Она выламывала их, заставляя работать против сородичей – одним ударом сбила лазурного, кружившего у хвоста Эммы, отшвырнув его прочь с хрустом кости. И тут Лилит, ее кровиночка, с глазами, полными того же слепого инстинкта, снова ринулась на нее. Не как на мать. Как на соперницу. Это был уже не танец и не демонстрация. Это стала схватка. Дочь, гибкая и стремительная, атаковала с остервенением. Ее когти царапнули по бархатной чешуе плеча Малефисенты, высекая снопы искр. Малефисента отвечала не укусом, а грубой силой – развернулась всем корпусом, толкнула Лилит грудью в сторону, освобождая путь к Эмме для себя? Нет. Чтобы снова встать между ними. Каждый удар по дочери отдавался в ее сердце ледяной болью, но альтернативой было позволить ей первой достичь цели. Она вцепилась когтями в крыловой перепонок дочери, не разрывая, но сковывая, оттаскивая в сторону. Они сцепились в падении, две темные туши, крутясь в бешеном вальсе. Рычали друг на друга на языке силы и боли. В глазах Лилит – только пожирающая страсть. В глазах Малефисенты – агония выбора. Любой ценой. Даже ценой ранения той, кого она когда-то искала веками. Сбросив дочь вниз на миг, Малефисента взмыла к самому челу Белого Дракона. Эмма-дракон, загнанная и испуганная, встретила ее шипением и предупредительным щелчком зубов. И в этот момент их взгляды встретились – яростный испуганный золотой и темные как ночное небо. И Малефисента, задыхаясь от феромонов и собственной борьбы, на миг прикрыла огромные веки. Не для броска. Для мольбы. Держись. Доверься. А потом снова обрушилась на подлетающего бронзового, приняв его удар на себя, чтобы он не придавил Эмму к скалам. Она стала живым бастионом, разрываемым на части изнутри и снаружи. Ее рыки больше не складывались в слова, они были чистым воплем усилия – удержать других, удержать себя, устоять в сердце урагана, который она должна была усмирить, даже если он грозил разорвать ее саму. И этот вопль, смешанный с ревом остальных, с треском крыльев и ударами тел, и правда превратился в оглушительную какофонию, сотрясавшую не только небо, но и самые основы Сторибрука. И тут голос Эльзы, четкий и ледяной, прорезал хаос в сознании Реджины. Она обернулась, увидев, как королева Эренделла стоит рядом, ее спокойный наблюдающий взгляд устремлен в небо, будто она читает давно знакомый манускрипт. – Реджина, ты и правда позволишь Эмме спариваться прямо здесь, на виду у всех? Им лучше скрыться в лесу, – произнесла Эльза, и ее слова сперва не долетели до смысла. Реджина моргнула, с трудом отрывая взгляд от темного силуэта, метавшегося в центре бури. – О чем ты? Эльза слегка нахмурилась, осознавая непонимание. – У Эммы явно течка, Реджина. Сейчас идет откровенная борьба за право ее покрыть. Это традиционный танец драконов. Они демонстрируют ей свои преимущества. Но я не понимаю, почему она так отбивается… И почему Малефисента все еще держится и борется с собственной дочерью. Чтобы защитить Эмму? Или… за право покрыть ее самой? И тогда это, наконец, обрушилось на Реджину всей тяжестью осознания. Малефисента была драконом. Полноценным, могучим, с теми же инстинктами, что рвались наружу у всех остальных. И она самолично её отправила к Эмме. Если она сможет устоять перед этим древним зовом, исходящим от Эммы, это будет чудом. Ее Эмма, ее Белый Дракон, была одна против стаи, и она отчаянно сопротивлялась. Но как долго? Вопрос повис в воздухе, ледяной и безжалостный. Тем временем в небе ситуация накалилась до предела. Отбросив бронзового гиганта, Малефисента оказалась спиной к Эмме, образуя собой живой щит. Но теперь она была окружена. Лазурный, оглушенный, уже поднимался вдалеке, а изумрудная и Лилит сходились с двух сторон. Феромоны Эммы витали в воздухе густым, опьяняющим туманом, и каждое движение Малефисенты давалось титаническим усилием воли. Ее мышцы горели, требуя развернуться, прижать к себе источник этого безумия, а не защищать его. Лилит, оправившись, ринулась снова, и на этот раз ее атака была хитрее. Она не пошла в лоб, а зависла сверху, пытаясь зайти со спины к Эмме. Малефисента, чувствуя это движение спиной, резко взмыла вверх, подставив себя под удар. Когти дочери впились ей в холку, и темно-фиолетовая чешуя не выдержала – несколько пластин вылетело, брызнув темной, почти черной кровью. Мэл издала не рык, а короткий, сдавленный крик боли, но в ответ не атаковала. Вместо этого она мощным взмахом крыла отправила Лилит в боковое вращение, снова отбросив от цели. В этот миг изумрудная дракониха, воспользовавшись моментом, проскользнула снизу. Ее длинная шея вытянулась, пасть распахнулась, чтобы схватить Эмму за крыло. Малефисента рухнула вниз, как черная молния. Она не кусала и не царапала. Она всей своей массой, всем весом отчаяния обрушилась на изумрудную, прижав ее к склону горы. Земля содрогнулась от удара. Под ней соперница билась, но Малефисента, прижимая ее, подняла голову к небу и извергла короткую, сконцентрированную струю черно-лилового пламени. Не в дракониху, а в скалу прямо перед ее мордой. Камень расплавился, закипел, образовав пылающий барьер. Это был не смертельный удар, а послание – предупреждение о настоящей ярости, сдержанной пока лишь тонкой нитью. Она оттолкнулась от изумрудной и вернулась к Эмме, дыхание ее было теперь тяжелым и прерывистым. Рана на холке сочилась. В глазах, пылающих золотым огнем, читалась не только ярость, но и глубокая, животная усталость от этой войны. Она снова встала рядом с Белым Драконом, их крылья почти соприкасались. Эмма, почувствовав это приближение, снова напряглась, но на сей раз ее шипение было слабее, замешательство – глубже. Она видела, что эта темная, вся в крови и борьбе, не нападает. Она – защищает. – Я не подумала об этом, когда просила Мэл помочь и отправила к ней, – наблюдая за небом, ответила Реджина все еще стоящей рядом с ней Эльзе. Голос её был плоским, отстранённым, но пальцы, вцепившиеся в подол собственного плаща, белели от напряжения. – Как ты поняла, что у Эммы течка? – Я не раз наблюдала за Драконами в момент их созревания. К тому же я хотела увеличить их поголовье и всячески способствовала этому. Поэтому я видела десятки раз, как это происходит. Красивое зрелище, не правда ли? – Эмма не хочет быть покрытой кем-либо из них, – глухо, почти шёпотом, выдохнула мэр, продолжая наблюдать за битвой в небе. Челюсть её была сжата так сильно, что на скулах проступили жёсткие тени. Вся её поза — напряжённый стержень, вот-вот готовый треснуть. – Потому что ты её истинная. Я знаю. Но это неизбежно, Реджина. По крайней мере, с её сущностью Дракона. Это произойдёт. Рано или поздно. Вопрос лишь в том, это будет кто-то один или… Я была уверена, что вы обсудили это. Она не первый день уже как дракон. Я не знала, что ты была не готова к этому… – с тихим озарением, с болью в голосе произнесла Эльза, теперь не отрывая взгляда от профиля подруги. Она видела, как дрожит нижняя губа Реджины, как она вновь и вновь сглатывает комок, подступающий к горлу. – Мы обе не думали об этом! – вырвалось у Реджины с внезапной, хриплой силой. Она оторвала взгляд от неба и уставилась на Эльзу, глаза её блестели влажным, невысказанным ужасом. – Нам не приходило это в голову, пока не настал момент. Это как снег на голову свалилось. Я… – голос её сорвался, она сжала виски ладонями, будто пытаясь вдавить осознание обратно. – Я не знаю, что делать. Я не понимаю, почему я не подумала об этом, не вспомнила! Это же её природа! А я… я пропустила это мимо себя, как будто она навсегда останется просто моей Эммой с крыльями! – Просто ты никогда не видела этого. Не попадала на это. Примерно, как я никогда не видела, как ты вырываешь сердца. Одно дело читать, слышать, другое – видеть воочию. Мэр тяжело, с надрывом вздохнула, и этот вздох был похож на стон. Плечи её сгорбились под невидимой тяжестью. – Я не знаю, что делать, – тихо, сокрушённо призналась она Эльзе, опуская голову. В её позе читалась полная безысходность, потерянность сильной женщины, столкнувшейся с силой, против которой нет коварства, нет власти, нет контроля. – Мы как раз только выяснили, что с ней происходит, когда она сорвалась и это… то, что сейчас происходит… она обернулась и полетела, переполненная злостью и эмоциями. Она не хочет этого. Она ещё не готова к этому. Ни она, ни я. Она в панике. Эльза понимающе, с глубоким состраданием смотрела на Реджину. Она видела не просто отчаяние и страх — она видела агонию влюблённой, теряющей любимую. Она осторожно шагнула ближе. – Давай попробуем прекратить хотя бы на сегодня этот ритуал. Нужно заставить Эмму спуститься ниже. Они полетят за ней. И тогда я направлю на них магию охлаждения. Это ослабит их пыл, даст ей передышку. – И как мне заставить её прилететь ко мне? – с горькой усмешкой, полной безнадёги, спросила Реджина. Она жестом, полным разочарования в самой себе, махнула рукой в сторону неба. – Ты слышишь этот рев? Эти… инстинкты? Да я в жизни не переору их! Она не услышит меня. Она сейчас там, в этом вихре, где нет места ни для моих слов, ни для… для нас. – Подумай. Давай, – настойчиво, но мягко проговорила Эльза, решительно беря холодные, дрожащие руки Реджины в свои. Её хватка была тёплой и твёрдой, придающей спокойствия. – Вы же связаны. Не магией, не проклятием. А тем, что сильнее. Должен быть способ. Не кричать. Не звать. Почувствовать. Протяни к ней не голос, а ту самую нить, которая навсегда связала вас. Она запуталась, испугана. Она не готова. Выведи её, Реджина. Как ты делала это всегда. Ты единственная сможешь это. Реджина закрыла глаза, отсекая хаос рева и свиста крыльев. В темноте за веками оставались лишь отсветы огня, но она гнала их прочь. Вместо этого она искала то, что никогда не описывалось в книгах по магии — тихое, глухое эхо, бившееся в такт с её собственным сердцем. Не голос, а присутствие. Не крик, а осознание себя как точки притяжения. Она разжала пальцы, выпустив складки плаща, и медленно выпрямила ладони, будто ощупывая невидимый шнур, натянутый между её грудью и тем огненным комком боли в небе. Дыхание её замедлилось, став глубоким и ровным, вопреки трепету в рёбрах. Она не звала. Она просто напомнила о себе. О тишине их дома, о весе вечернего солнца на чешуе, о терпком запахе яблок и безопасности её рук. Она посылала не приказ, а причал. Тихое, настойчивое: «Я здесь. Ты не одна. Вернись ко мне». Внезапно, в яростной карусели боя, один из драконов — изумрудный, с рваным краем на крыле — резко свернул в сторону, словно наткнувшись на невидимую стену. Его рев сменился растерянным шипением. Эмма, воспользовавшись секундной передышкой, метнулась вниз не резким пике, а тяжёлой, неуверенной спиралью. Её полёт был похож на падение пьяной птицы, но это было движение к земле. К ним. – Сейчас! – тихо, но чётко скомандовала Эльза, выпуская руки Реджины. Королева Эренделла подняла руки. Воздух вокруг неё замерзал, превращаясь в сияющее облако инея. Холод исходил от неё волнами, не агрессивными, а густыми и тяжёлыми, как арктический туман. Он накрыл площадку, а затем устремился вверх, навстречу спускающейся Эмме и её преследователям. В нём гасли искры, тускнело пламя. Драконы, настигнутые ледяным дыханием, взвыли от непривычного, ошеломляющего дискомфорта. Их ярость, подогреваемая инстинктом, споткнулась о внезапную, пронизывающую до костей стужу. Они замедлились, теряя высоту и пыл. Эмма рухнула на землю в нескольких шагах от них, не изящно, а с глухим, болезненным стуком. Чешуя на её боку тяжело вздымалась, из пасти валил пар, смешиваясь с морозным дымком магии Эльзы. В её глазах, когда она с трудом подняла голову, бушевала дикая смесь ярости, стыда и всепоглощающего страха. Она не узнавала их. Не узнавала себя. Реджина, не раздумывая, шагнула вперёд, преодолевая волну жара, ещё исходившую от драконьего тела. Она упала на колени рядом с огромной головой, не боясь острых клыков, и положила ладонь на горячую чешую между пламенеющих глаз. – Всё, – прошептала она хрипло, наклоняясь так, чтобы их взгляды встретились. – Всё, моя девочка. Я здесь. Дыши. Просто дыши. Это я. Внезапный, пронзительный визг разрезал воздух позади Реджины. Она вздрогнула, почувствовав, как под её ладонью мгновенно напряглась могущественная шея дракона. Это была Мэри-Маргарет. Её голос звенел истеричной фальшью. – Я же предупреждала! Я говорила всем! Реджина обернулась на секунду. Белоснежка, с лицом, искажённым гневом и страхом, пыталась вырваться из рук Руби и Генри, которые удерживали её, оттягивая от площади. Их усилия были отчаянны и почти бесполезны. –Пустите меня! Вы видели? Полгорода в руинах! Крыши сорваны, окна выбиты! Люди в ужасе! И всё из-за неё! — выкрикивала Снежка, тыча пальцем в сторону Реджины и Дракона. Каждое её слово било точно в цель. Реджина чувствовала, как под её пальцами дракон вздрагивает. Его тяжёлое, успокаивающееся дыхание снова стало прерывистым. Шорох гигантских чешуйчатых боков напоминал теперь треск ломающегося льда. Он слышал крики. Чуял неконтролируемую панику, исходящую от женщины, и эта паника вступала в резонанс с его собственным, едва отступающим ужасом. –Замолчи! — рявкнула Реджина через плечо, не отпуская дракона. Её команда прозвучала резко и властно, но тонул она в этом море истерики. Вместо того чтобы опомниться, Мэри-Маргарет только сильнее завелась. – Нет! Ты замолчи! Ты привела его сюда! Ты поставила всех под удар из-за своей прихоти! — парировала Белоснежка, вновь пытаясь сделать шаг вперёд. Руби обхватила её крепче, а Генри вставил реплику, умоляюще глядя на мать: –Бабушка, пожалуйста, успокойся! Ты только пугаешь её! Это же Ма! Твоя дочь! Но было поздно. Дракон, словно конь, почуявший дым, резко дёрнул головой. Реджина едва удержала равновесие. Его огромное тело, только что начавшее расслабляться под руками Реджины, снова стало собранным, готовым к прыжку или удару. Глаза, в которых понемногу возвращался разум, снова замутились животным страхом. Он начал сопротивляться её рукам, не грубо, а нервно, отстраняясь от источника этого пронзительного, ненавистного шума. Реджина почувствовала, как холодная волна отчаяния поднимается внутри. Она только что почти справилась. Почти вернула его из бездны паники. А теперь… Теперь всё рушилось из-за очередного нравоучительного припадка святой Белоснежки. –Уйди отсюда! Сию же секунду! — прошипела она, вкладывая в слова всю силу магического приказа, но магия здесь была бессильна против простой человеческой глупости. –Я никуда не уйду! Ты должна решить этот вопрос! Посмотри вокруг! — Мэри-Маргарет не унималась. Их перепалка, этот жалкий спор на фоне гигантского дрожащего существа и разрушенной площади, был последней каплей. Дракон издал низкий, тревожный гул, больше не слушая убаюкивающих шёпотов Реджины. Его крылья, неплотно прижатые к бокам, слегка расправились, намечая контуры угрозы. Он снова был на грани, и на этот раз виной тому был не пожар и не грохот, а ядовитый коктейль из криков и нескончаемых упрёков. Это был тот самый момент, когда страх перестаёт быть просто чувством и становится физической силой. Тело дракона, уже напряжённое до предела, содрогнулось в одном последнем, неконтролируемом спазме. Он не просто встал на дыбы — он вздыбился всем своим существом, от кончика хвоста до макушки. Могучие лапы, вцепленные в землю, оторвались от грунта, и гигантское существо, потеряв точку опоры, рванулось вверх, словно пытаясь отстраниться от всего этого шума и хаоса. Удар был чудовищным. Хвост, бивший по земле в попытке восстановить баланс, не просто сотряс землю — он вздыбил её. Плиты на площади взлетели в воздух, как щепки, а ударная волна, густая и материальная, докатилась до соседних улиц. Окна не просто вылетели — они испарились в облаках стеклянной пыли, и на мгновение воздух наполнился мелким, звенящим дождём. Из пасти, разинутой в беззвучном крике, вырвалось не пламя, а туманное, белесое пыхание — признак того, что внутренний пожар ещё не утих, но уже истомился. Эльза, застывшая в попытке сдержать ледяной стеной других драконов, увидела это движение и поняла, что её помощь здесь бессильна. Холод мог создать барьер, но не мог остановить эту чисто физическую, животную реакцию. Она лишь усилила щит, чувствуя, как тревога остальных драконов бьётся в её магию, подобно птицам в стекло. Генри, прижавший телефон к уху, кричал в него уже не просто слова, а один сплошной, нечленораздельный вопросительный сигнал. Его крик слился с общим гулом, и он сам не знал, услышала ли его Зелина. А дракон, взмывший вверх, теперь завис в воздухе, подобно грозовой туче. Его крылья, расправленные не для полёта, а для устрашения, создавали низкий, гудящий ветер. Он опустил голову, и его рык, направленный теперь конкретно на группу людей у его ног, был не просто угрожающим. Он был воплощённым ужасом — тем же ужасом, который разрывал его изнутри. В этом рыке было отражение криков Белоснежки, и он падал на них, как физический груз. И тогда он сделал рывок. Не полный, сметающий всё на своём пути, а резкий, точный и стремительный, как укол. Он двинулся не на Руби или Генри, а именно на Белоснежку, которая, замершая с вытянутым пальцем, казалась теперь не защитницей, а самой яркой, самой раздражающей точкой в этом хаосе. Его движение было подобно удару копья — всё тело сжалось и выпрямилось в одном направлении, к одной цели. Реджина, всё ещё пытавшаяся держать контакт, почувствовала, как её руки потеряли связь с чешуей. Она осталась стоять на земле, а дракон, преодолевший последнюю черту, шагнул — или скорее, прыгнул — в свою собственную, отдельную трагедию. Пасть дракона сомкнулась в сантиметре от её лица. Не для укуса, а как захлопнувшаяся дверь, отрезавшая крик. Белоснежку отбросило не физическое воздействие, а сам этот жест, этот звук — сухой, костяной щелчок челюстей, прозвучавший громче любого грома. Она отлетела, ударившись спиной о груду обломков, и мир для неё погрузился в звонкую тишину. Но цель дракона сменилась. Теперь, отгородившись этим движением от раздражающих криков Белоснежки, он развернулся. Его взгляд, туманный от боли, выцепил из десятков образов один: Реджину. Ту, что минуту назад касалась его чешуи. В его помутневшем сознании это прикосновение сплелось с причинённой болью — она была частью этого, она была здесь. Короткий, хриплый выдох, больше похожий на стон, вырвался из его горла, и он ринулся к ней, теряя последние остатки координации. Реджина не отпрянула. Вместо этого её руки снова взметнулись вверх, но не для защиты. Она попыталась повторить жест, поймать взгляд, вернуть тот хрупкий мост. Лишь ее глаза, широко открытые, отражали приближающуюся тень. Лапа дракона опустилась — медленно, словно под тяжестью не тела, а самого предначертания — и ударила в землю с глухим, сокрушающим стоном. Реджина исчезла в облаке снежной пыли и щебня, откатившись, как тень, унесенная ударной волной. Земля под лапой просела, образовав мелкий кратер. —Ого, —раздался голос Зелины. Голос был низким, бархатистым, без единой нотки паники. Он звучал так, будто она оценивала не катастрофу, а слегка неудачную театральную постановку. —Настоящий праздник разрушений. Все участвуют. Ее пальцы сдвинулись — легкий, почти небрежный взмах. Не громовые заклинания, не ослепительные вспышки. Из воздуха вокруг Белого Дракона возникли оковы. Они не были железными или магическими нитями — они были похожи на сгустки самой тени, на уплотненную ночь, обвивающую его шею, лапы, крылья. Оковы затянулись со звуком скрипящего бархата, пытаясь прижать к земле бьющееся гигантское тело. В нескольких десятков метрах отброшенная Реджина заметила Зелину. Она осмотрела разрушения.  По виску стекала струйка крови, колени были разбиты. Но её взгляд выхватывает движения Зелены и что она накладывает путы на Эмму. В мозгу происходит щелчок. Реджина не осознает, что она уже бежит кричит ей не накладывать оковы на Дракона. Её сердце панически бьётся. Зелина хотела как лучше. Хотела. Но все пошло не так. Рыжая ведьма недооценила ярость, рожденную от боли. Оковы тени сжали дракона, и это было последней соломинкой. Его рев, который она пыталась подавить, не вырвался наружу. Он вырвался внутрь. Ярость, отчаяние, вся первобытная сила существа, пойманного и искалеченного, сконцентрировалась в одном, атомном мгновении отказа. Белый Дракон не просто напрягся. Он взорвался из плена. Оковы тени разорвались не со звоном, а с глухим, мощным хлопком, как если бы лопнула сама ткань пространства. Волна силы, не магической, а чистой, животной энергии, вырвалась из него. Она не была светом или огнем — она была давлением. Абсолютным. Как ударная волна после взрыва. Зелина, все еще с той же полуулыбкой, была отброшена первой. Не слетела с балки — была сметена, как пыль со стола. Она исчезла в белой пелене пыли и обломков. Эльза, стоявшая дальше, ее руки все еще протянутые, пытаясь собрать остатки ледяной защиты, увидела волну раньше, чем ощутила. Она вскрикнула — коротко, командой себе — и перед ней взметнулась последняя, тончайшая стена из чистого, голубого льда, кристальная и хрупкая, как окно. Волна достигла ее. Ледяная защита не раскололась. Она растворилась. Не от удара, а от самого присутствия этой силы, как снежинка в паровом котле. Волна прошла через нее, снесла Эльзу с ее места и бросила на груду исковерканного дерева. Генри и Руби откинуло волной почти к ногам бежащей в их сторону Реджины. Её опять сбило с ног. Последнее что видит Реджина перед тем, как темнота окутала её, как дракон, свободный, с окровавленной раной на плече, пышущей холодным белым огнем, обернулся. Его взгляд, уже без какой-либо мысли, только с чистым, неоформленным разрушением, упал на последнее препятствие — на ту ледяную стену, что уже исчезла, но чье присутствие еще висело в памяти воздуха. Он не заряжал. Он просто двинулся. Как река после прорыва дамбы. Его тело, огромное и смертельное, пронеслось через то место, где стояла Эльза. Крыло, не предназначенное для удара, лишь походя, коснулось остатков ее магии — и те рассыпались в миллионы холодных блесток. С ревом, который был уже не криком боли, а песней абсолютной, дикой свободы, Белый Дракон взмыл в небо. Его крылья, разорвавшие остатки теневых оков, расправились, подхватили воздух, и он ушел вверх, в серую дымку над полем боя, превратившись сначала в пятно, затем в силуэт, и наконец — в воспоминание о гневе, унесенное ветром. На земле остались только руины, тишина после бури, и люди, разбросанные как куклы, впервые ощущающие холод земли под своими спинами и тяжесть собственного беспомощного дыхания. Тишина, пришедшая следом, была густой и липкой, словно пепел, медленно оседающий на землю. Ее нарушил лишь свист ветра в развороченных балках да короткий, сдавленный стон, донесшийся откуда-то из груды камней. Это стонала Белоснежка. Чувство вернулось к ее конечностям в виде пронзительной, жгучей боли, и этот первый вздох, сорвавшийся с губ, был больше похож на рыдание. Она перекатилась на бок, выплюнув мелкие осколки льда, и ее взгляд тут же наткнулся на распластанный темный силуэт в нескольких шагах. Реджина лежала на спине, уставившись в низкое небо. Ее рот был приоткрыт, из уголка стекала тонкая струйка крови, алая на фоне белого снега. Но ее грудь поднималась и опускалась – неглубоко, с хрипом, но поднималась. Рядом лежали Генри и Руби, которые тоже только начинали приходить в себя, медленно, с осторожностью начиная двигать конечностями, проверяя все ли на месте. Неподалеку зашевелилась груда обломков. Из-под них возникла Эльза, откашлявшаяся и бледная, как полотно. На ее лбу алела ссадина, а пальцы тряслись, но она уже вставала, озираясь с сосредоточенной ясностью. Ее взгляд скользнул по Белоснежке, Реджине, Генри с Руби и остановился на другом месте – там, где волна сбросила Зелину. Там ничего не шевелилось. Воздух снова задрожал. Но на этот раз не от силы, а от слабости. От сгущающегося мороза. Эльза не произнесла ни слова, лишь сжала кулаки, и из разломанной земли, из обломков дерева, потянулись тончайшие, почти невидимые нити инея. Они сплетались в воздухе, образуя призрачную, мерцающую паутину, которая медленно опускалась на груду камней, где исчезла Ведьма. Это был не захват, а поиск. Зонд, посланный в тишину. В это время Руби склонилась уже над лицом Реджины, коснулась щеки. Кожа была ледяной. – Эй красотка, дыши давай, – прошептала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. –Просто дыши. Она не знала, к кому обращается – к Реджине или к себе. Вдруг пальцы под ней дрогнули. Реджина медленно, с огромным усилием, повернула голову. Ее глаза, потускневшие от боли, встретились с взглядом волчицы. В них не было ни боли, ни даже узнавания – только пугающая, животная растерянность. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвался лишь кровавый пузырь. И сознание опять покинуло её. И тогда из-под камней, опутанных инеем Эльзы, раздался смех. Тихий, отрывистый, похожий на звук ломающегося стекла. Осколок балки откатился в сторону, и Зелина поднялась. Не встала – поднялась, как будто ее вытолкнула снизу сама тень. Ее одежда была порвана, по скуле стекала темная полоса, но полуулыбка все еще играла на губах, хоть и стала жестче, острее. Она отряхнула с рукава пыль и обвела взглядом поле. Ее глаза задержались на Эльзе с ее ледяной паутиной, на Белоснежке, потом наткнулся на Реджину и склонившуюся над ней Руби и племянника, что лежал рядом, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. – Ну что ж, – произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала сталь. – Похоже, вечеринка только начинается. А главный гость, к сожалению, от нас сбежал. Как невежливо. Руби продолжала говорить Реджине тихие, настойчивые слова, будто пытаясь вытянуть ее сознание из глубины. "Ты всегда была сильнее всех нас. Не уходи сейчас". Внезапно пальцы мэра слабо сжали руку Руби. Это было почти незаметное движение, но оно заставило вздохнуть с надеждой. Однако ее глаза оставались закрытыми. Эльза с Зелиной, уставшие и истрепанные недавней битвой, двинулись к трем фигурам. Шли они медленно, едва переставляя ноги, но в их глазах горела решимость, сменившая боевой пыл. Зелина первой достигла цели. Она опустилась на колени возле сестры, и жест ее, обычно такой уверенный, теперь выдавал дрожь глубокой тревоги. Ее пальцы, осторожные и быстрые, начали осмотр Реджины, скользя по холодной коже, отыскивая пульс на шее. Глаза Зелины, темные и бездонные, излучали молчаливую панику; она вглядывалась в неподвижное лицо, будто пытаясь силой воли найти в его чертах проблеск сознания. Эльза, пройдя мимо Белоснежки, не удостоила её даже взглядом — словно на этом месте был лишь пустой холод. Она опустилась на колени около Генри. Юноша вздрогнул, услышав шорох платья, и поднял на нее глаза, полные слез и немого вопроса. Эльза, превозмогая собственную истощенность, подарила ему уставшую улыбку. В ней не было прежней королевской величины, только простое человеческое утешение, делилась последними крупицами тепла. Ее руки, холодные от природы, сейчас казались удивительно нежными, когда она начала свой осмотр, проверяя, цел ли он, жив ли, помимо явных ран. Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание. Затем началась работа. Почти синхронно Зелина и Эльза подняли руки. От пальцев рыжей потянулись тонкие, едва видимые зеленые нити, обволакивающие, успокаивающие. От ладоней Эльзы струился мягкий голубоватый свет, не морозный, а целебный, будто самый чистый горный воздух. Сначала они направили магию друг на друга, затягивая раны и порезы, унимая боль от ушибов, делясь силой, чтобы ее хватило на всех. Но взгляды их снова и снова возвращались к Реджине. Они свели ушибы и ссадины, порезы, убрали синяки, вернули коже здоровый цвет. Но та не шелохнулась. Ее грудь едва поднималась, и эта хрупкая жизнь, пугала больше, чем любая открытая рана. Генри, почувствовав прилив сил от магии Эльзы, окончательно пришел в себя. Он не плакал теперь, его лицо стало сосредоточенным и твердым. Вместе с Руби, которая не отходила ни на шаг, он продолжал звать маму. Его голос, то тихий и умоляющий, то громкий и настойчивый, резал тишину. Он гладил ее волосы, поправлял воротник платья, затем снова наклонялся, прижимаясь ухом к ее груди, словно пытался услышать ответный зов из самой глубины. Они не понимали. Раны залечены, тело цело, но она отказывалась возвращаться. Белоснежка, стоявшая поодаль, словно пригвожденная к месту, сделала неуверенный шаг вперед. Ее руки дрогнули, желая помочь, хоть чем-то, хоть каплей воды. Но Генри услышал ее шаг. Он обернулся. И в его глазах, которые Белоснежка знала счастливыми и доверчивыми, она увидела чистый, яростный гнев. — Не подходи, — сказал он, и голос его был низким и чужим. — Оставь нас в покое. Просто уйди. И в этот миг, накаленный до предела, в тишину ворвался Дэвид. Он застыл, сбитый с толку картиной, которая не складывалась в целое. Его жена, Снежка, стояла в одиночестве, отвергнутая, с лицом, полным боли и вины. В двух шагах от нее – их внук, склонившийся над безжизненной, казалось, формой Реджины, под защитой двух колдуний и Руби. Руби смотрела на него полными сочувствия глазами. — Что случилось? — вырвалось у Дэвида, и его голос прозвучал хрипло от бега и нарастающего ужаса. Он сделал порывистое движение, но путь его раздвоился. Инстинкт, долг звали его к жене, к Снежке, которая, казалось, вот-вот рухнет. Но взгляд Генри, прильнувшего к Реджине, был как крюк, тянувший его в другую сторону. Он мельком увидел слишком бледное лицо мэра, и сердце его сжалось от предчувствия беды. — Генри! — позвал он, делая шаг к мальчику, но затем взгляд снова метнулся к Снежке. — Кто-нибудь, скажите мне, что произошло! Реджина… она… — Он так и не закончил, опускаясь на одно колено в точке между двумя женщинами. Его руки беспомощно сжались в кулаки, не зная, кого коснуться первым. Ледяной тон Эльзы рассек воздух, словно отточенный клинок. —Дэвид. Уведи свою жену отсюда. Пока она не натворила еще чего-то непоправимого. В её голосе, всегда сдержанном, но полном внутреннего тепла, теперь звенела абсолютная, беспримесная стужа. Принц вздрогнул: он никогда не слышал ничего подобного от молодой королевы. Он медленно перевел взгляд на Белоснежку. —Что ты наделала? — его вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине бушевала буря. Снежка заикалась, её глаза бегали по искаженным ужасом лицам. —Дракон… Белый Дракон взбесился. Он рушил город… те звуки, что мы слышали на прогулке… Дэвид, я думала о нашем сыне, о жителях! — она схватилась за его руку, но он остался недвижим. — Я унесла его в безопасное место и побежала сюда… а здесь…. А потом… потом дракон взбесился и просто улетел. Я не понимала…я хотела, чтобы Реджина угомонила его, чтоб она осознала, что держать драконов в городе опасно. —Ты никогда не понимаешь, Снежка! — вырвалось у Дэвида, и его гнев, наконец, прорвался наружу. Он резко повернулся к Эльзе. —Эльза, ради всего святого, что здесь произошло? Королева Эренделла поднялась и встала прямо, её пальцы судорожно сжимали складки платья. Она говорила коротко, отрывисто, выстреливая фактами, как осколками льда. —Течка. У Эммы началась первая течка как у дракона. Она была к ней не подготовлена. Они с Реджиной даже не поняли, что наступил важный этап в жизни каждого дракона. Она не осознавала новые реалии для неё. Ни физически, ни морально. Ведь для неё Реджина её истинная. Она не знала, что в мире драконов ей придется искать партнера. Её охватил животный ужас, и он вырвался наружу…. То, что вы слышали ,— это была её паника, её животный дикий страх того, что должно с ней произойти. А то, что творилось в небе потом… Эльза на миг закрыла глаза. —Это слетелись другие драконы. На запах. Сейчас там идёт бой. Победит сильнейший. Либо вся стая. И он или они покроют её. Первая случка для дракона — это не романтика, Дэвид. Это насилие. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд, полный немого укора, вонзился в Белоснежку. —Нам с Реджиной почти удалось её успокоить. Почти! Мы нашли нить контакта, мы говорили с ней, мы возвращали ей человечность… пока твоя жена не ворвалась сюда с криками и обвинениями. Её внезапный испуг, её агрессия… они ударили по Эмме с новой силой. Она рванула прочь. Сейчас мы не знаем, где она. Мы не можем защитить её. Мы не можем уберечь. Всё потеряно из-за… порыва. Тишина, повисшая после её слов, была гуще любого крика. Дэвид побледнел, как полотно. Отчаянная машинальность, с которой он годами защищал свою жену, дала трещину и рассыпалась, обнажив шок и леденящее осознание. Он смотрел на Снежку, и в его взгляде не было уже ни гнева, лишь ошеломлённое недоумение. Белоснежка застыла, её рука всё ещё вытянута в его сторону. Постепенно, слово за словом, ужасающий смысл сказанного Эльзой доходил и до неё. —Я… я не знала… я думала, она была опасна… я хотела помочь… Её лепет оборвал резкий, срывающийся голос. Генри, до этого момента прижавшийся к матери, сорвался с места. Его лицо исказила гримаса чистой, беспримесной ненависти. —Помочь? — его крик был хриплым, пронзительным. Он вскочил, сжав кулаки, и бросился к Белоснежке, но не для объятий. Он остановился в двух шагах, весь дрожа. —Ты разрушила всё! Ты всегда всё разрушаешь своей “помощью”! Ты планировала её убийство! Ты тренировалась в лесу. Мы знаем! Не смотри так удивленно! Ты хотела навредить моей маме! А теперь, ма там, одна, в ужасе, и она не сможет подготовится — голос его сломался, но он выпрямился, глотая воздух. Ты только что кинула мою мать на … Генри не смог произнести это вслух. Просто не смог. —Считай, что тебе удался твой план. Потому что, если это произойдет сегодня, считай ты её убила. Поэтому убирайся! Сейчас же! Убирайся и не смей подходить к нашей семье! Никогда! Его слова повисли в воздухе последним приговором. Дэвид вздрогнул, услышав их, но не сделал ни шага, чтобы остановить внука или защитить жену. Он просто стоял, разорванный на части, глядя в пустоту. А Снежка, наконец поняв всю глубину катастрофы, которую она обрушила на тех, кого любила, отступила на шаг, потом на другой, её глаза заполнились бездной отчаяния, в котором уже не было места даже для слёз. Снежка ушла. Дэвид не двинулся с места. Не пошел за ней. Он остался в кругу молчаливых фигур: Генри, Руби, Эльзы и Зелины, склонившихся над неподвижной Реджиной. Он опустился на колени, его голос, сначала твёрдый, затем всё более отчаянный, звал её, пытаясь пробиться сквозь непроглядную глухоту её сна. Руби тихо всхлипывала, а Генри стиснул кулаки, бессильно наблюдая. Они сменяли друг друга, шепча её имя, осторожно встряхивая за плечи — но тело королевы было подобно мрамору: прекрасному, холодному и безответному. И тогда они увидели слёзы. Сперва одна-единственная капля, чистая, как алмаз, скатилась по застывшей щеке, оставив влажный след. За ней другая, и ещё. Тихие, безмолвные слезы, текущие словно из неиссякаемого внутреннего источника горя, о котором никто не знал. Она не проснулась, не вздрогнула. Только это безостановочное, призрачное течение. А потом пришло свечение. Слабый, пульсирующий отсвет, проступивший под рукавом её платья на левом запястье. Оно напоминало тусклое сияние браслета, но было иным — глубинным, будто исходило не от украшения, а из самой плоти, из кости. Внезапно тело Реджины содрогнулось. Не резко, а волнообразно, будто через неё пропускали разряд невидимого тока. Мышцы напрягались и расслаблялись в немом, болезненном ритме, её пальцы скрючились, шея выгнулась. Это не была обычная истерика — это походило на конвульсию души, на борьбу с чем-то, запертым внутри. — Отойдите! — властно произнесла Зелина, и её руки, окутанные сиянием, замерли над грудью Реджины. Рядом Эльза раскинула пальцы, и морозные узоры, тонкие и изящные, как паутина, потянулись к вискам королевы, пытаясь прочесть магический диссонанс. Лица обеих волшебниц исказились от недоумения и тревоги. Их взоры встретились поверх дрожащего тела. — Ничего, — прошептала Эльза. — Ни проклятий, ни яда, ни повреждений души… Но есть… — Связь, — закончила Зелина, её голос стал приглушённым. — Древняя. Глубокая. Я никогда не сталкивалась с подобным. Она не в ней, она… сквозь неё. Импульсы идут не от её сердца, а через него. Будто она — проводник, а кто-то или что-то на другом конце кричит. Свечение на запястье вспыхнуло ярче, осветив бледное лицо Реджины изнутри синеватым призрачным светом. Конвульсии участились, становясь почти ритмичными, будто отзвуками далёких ударов гигантского сердца. А тихие слёзы всё текли и текли, смешиваясь с искрящейся магией на её коже, — единственный, безмолвный ответ на вопрос, который никто не мог задать вслух. Она была здесь, но её не было.

***

Она была лишь тенью, призраком сознания, застрявшим на границе кошмара и реальности. Её тело, настоящее, физическое, должно было лежать где-то далеко, а здесь присутствовала только воля, привязанная нитью страха к Белому Дракону. Реджина бежала сквозь чащу, не чувствуя ни корней под ногами, ни хлещущих по лицу веток. Она бежала на звук — на тот леденящий душу рев, в котором смешались ярость, боль и первобытный ужас. Он вел ее, как путеводная нить, в самое сердце ада, устроенного в лесу Сторибрука. То, что она увидела, вырвавшись на опушку, навсегда врезалось в её сознание, даже лишенное связи с телом. Картина была выписана маслом безумия на холсте из хаоса. Малефисента, величественная и страшная темная фея в своем драконьем обличье, еще держала периметр. Но её движения стали тяжелыми, запаздывающими. Крылья, пробитые в нескольких местах, с трудом поддерживали её в воздухе. Из глубоких ран на боках сочилась черная, как смоль, кровь, падая на лесную подстилку с шипением. Каждый её рык, каждый выдох пламени давался всё большей ценой. Она горела изнутри, но не сдавалась, отбрасывая одного за другим сородичей, рвущихся к её подопечной. Белый Дракон — Эмма — была в центре этого вихря. Её чешуя, некогда сиявшая под луной, была испачкана грязью и кровью, во многих местах она оказалась сорвана, обнажая розоватую, уязвимую плоть. Она отчаянно отбивалась, её когти и зубы разили без промаха, но силы таяли с каждой минутой. Усталость делала её медлительной. И драконы, эти могучие, древние существа, почуяли слабину. Их атаки стали более скоординированными, более дерзкими. Они уже не боялись ответного огненного удара Малефисенты, которая с каждым разом отлетала всё дальше, всё беспомощнее. И тогда случилось то, от чего ледяная пустота внутри Реджины наполнилась криком, не имеющим выхода. Зеленый, как листва, дракон, улучив момент, когда Малефисенту отбросил удар хвоста бирюзового гиганта, ринулся вниз. Его движение было стремительным и безошибочным. Мощные когти впились в загривок Белого Дракона, не причиняя смертельных ран, но накрепко фиксируя хватку. Изумрудный гигант рухнул на землю, увлекая за собой Эмму. Удар оземь прозвучал глухо, заставив содрогнуться почву. Пыль взметнулась столбом. Эмма вырывалась под ним, её тело извивалось в бессильной ярости. Её крылья бились о землю, поднимая сухие листья и хвою. Из её глотки вырвался не рев, а высокий, пронзительный визг, полный такого отчаяния и унижения, что Реджине показалось, будто её собственное сердце разорвется на части. Но изумрудный дракон был неумолим. Вся его масса, вес в несколько тонн, придавила Эмму к лесной почве, лишив возможности двигаться. Он пригвоздил её к земле. Реджина видела каждую деталь с ужасающей, нечеловеческой четкостью. Хвост красно-черного дракона, который наблюдал рядом, отодвинул мощный хвост изумрудного, освобождая доступ. И тогда из защищенной чешуйчатой складки тела победителя выдвинулось это. Парный орган, не похожий ни на что человеческое: сплетение толстых, упругих щупалец, покрытых мелкими, направленными назад зазубринами, напоминающими рыбью чешую или хитиновые крючья. Они извивались в воздухе, будто обладая собственным разумом, прежде чем с силой, не оставляющей сомнений в намерениях, устремились к насильно раскрытой клоаке Белого Дракона. Визг Эммы достиг своего пика, превратившись в хриплый, захлебывающийся рев, когда первое щупальце, а за ним и остальные, проникли внутрь. Звук, сопровождающий проникновение был сухим и грубым — скрежет роговых пластин о драконью чешую, резкий, противоестественный хруст растягивающихся тканей. Тело Эммы затряслось в конвульсивной судороге, её когти вцепились в землю, вырывая целые пласты дерна. Из груди изумрудного дракона донеслось низкое, удовлетворенное урчание. Затем началось само действо. Оно не имело ничего общего ни с чем, что Реджина могла бы назвать соитием. Это было механическое, методичное вбивание. Массивное тело изумрудного гиганта приходило в движение, совершая ритмичные, мощные толчки всей своей массой, снова и снова вжимая Эмму в холодную землю. Щупальца внутри совершали спиральные, буравящие движения, их зазубренные чешуйки действовали как якоря и стимуляторы одновременно, гарантируя, что ничто не выскользнет и что проход к яйцеводу будет максимально подготовлен. Чешуйчатые щупальца-пенисы, будто живые и независимые существа, продолжали свою работу, глубоко вращаясь внутри, расширяя и захватывая каждый доступный миллиметр. Скрежет чешуи был неумолимым аккомпанементом к этому акту обладания. Малефисента, отброшенная на край поляны, билась в последних конвульсиях истощения. Кровь и темная магия сочились из множества ран. Но её глаза, горящие как угли, ещё не потухли. Они были прикованы к той сцене, к своей дочери, которая теперь, с холодной и расчетливой яростью, наблюдала за происходящим, охраняя очередь. Лилит стояла неподалеку, её крылья напряжены, готовые к следующему броску, но не на соперников — на мать. Её право было почти закреплено, и она лишь ждала завершения этого первого, демонстративного акта. И самое страшное произошло вокруг. Битва прекратилась. Остальные драконы, еще секунду назад рвавшие друг друга в клочья, вдруг замерли. Их разноцветные громады, образовали полукруг. Некоторые ещё тяжело дышали после битвы, другие с неподдельным, животным интересом следили за изумрудным. Никто не пытался вмешаться. Порядок был установлен силой, и теперь очередь должна соблюдаться. Не было одного победителя, а значит они все покроют Белого Дракона. Это был древний ритуал, беспощадный и практичный, где сопротивление было подавлено, и начиналась фаза исполнения. Реджина видела, как тело Эммы под изумрудной массой начало меняться. Сначала это были лишь судорожные подергивания, ответ на каждый глубокий толчок. Но затем её собственные движения стали менее резкими, более… принимающими. Не сознательно, нет. Это была физиология, древний инстинкт, против которого даже волшебная сущность Белого Дракона не могла устоять. Мускулы вокруг насильно раскрытой клоаки начали ритмично сокращаться, захватывая проникающие органы, стимулируя их к ещё более интенсивному выделению оплодотворяющей субстанции. Изумрудный дракон ответил на это усилением активности. Его тяжелые толчки стали более частыми, почти вибрирующими. Глухой рокот в его груди перешел в удовлетворенное урчание. Он опустил голову, мощными челюстями прикусив загривок Эммы, не чтобы повредить, а чтобы зафиксировать, утвердить окончательный контроль. Этот момент — момент полного физического подчинения — казалось, растянулся в вечность для Реджины. Затем первый дракон начал медленно отсоединяться. Процесс был не менее грубым. Щупальца, покрытые теперь смесью жидкостей, с трудом выходили из захваченного прохода, вызывая последнюю судорожную волну в теле Эммы. Он отполз, тяжело дыша, и тут же его место занял следующий — бирюзовый, с более узкой, но не менее агрессивной головой. Он не тратил времени на подготовку. Используя еще сохраняющуюся открытость и готовность тела Белого Дракона, он сразу прижался, вонзил свои органы и начал свой цикл толчков. Реджина почувствовала, что её собственное, человеческое тело задыхается. В её груди сжалось всё, глаза застилала горячая пелена, слёзы текли, но она их не ощущала. Она была парализована этой демонстрацией чистого, неодушевлённого природного закона. Эмма, Эмма-Белый Дракон, теперь была просто целью, сосудом, территорией, завоеванной в битве и последовательно используемой победителями. Малефисента, на краю поляны, сделала последнее движение. Она попыталась поднять голову, из последних сил выпустить струйку черного пламени. Но пламя было слабым и рассеянным. Лилит, холодно наблюдающая, одним резким движением крыла отбросила эту попытку, придавив мать к земле окончательно. Претендентка на место альфа-женщины не терпела даже символического сопротивления. Мэл затихла, её глаза, наконец, начали терять огонь. А очередь продолжалась. Бирюзовый, затем огненно-красный, затем глубокий фиолетовый… Каждый дракон выполнял свою функцию, своё биологическое право. Тело Белого Дракона на земле теперь лишь слабо реагировало, но продолжало принимать каждого нового самца автоматически, инстинктивно обеспечивая успешное погружение. Рев и визг сменились тяжелым, почти сонным дыханием. Эмма была ещё там, внутри этого существа, но её сознание, её «я», казалось, полностью отключалось. Реджина наблюдала, как лес Сторибрука, обычно полный сказочных звуков, теперь наполнен только этим тяжким, ритмичным грохотом, скрежетом чешуи и хриплым дыханием гигантских существ. Солнце, пробивающееся через кроны, освещало сцену, делая её одновременно и чудовищно реальной, и отстранённо-символической. Она понимала, что это не просто насилие. Это было перерождение. Эммы как Дракона. Именно сейчас она становилась истинным Драконом. Белый Дракон, альфа-женщина, использовалась для создания нового поколения под контролем новых сил. Они не могли упустить такой шанс. И она, Реджина была здесь лишь тенью, немым свидетелем начала этой эпохи, столь же беспощадной как и её человеческая жизнь. Она чувствовала, как нить, связывающая её с Эммой, натягивается до предела, грозя порваться. Она не просто наблюдала — она ощущала отголоски каждого толчка, каждый всплеск чужой, грубой жизненной силы, врывающейся в искалеченное тело. Это была пытка, превосходящая любую физическую боль. Белый Дракон внутри угасал, ее воля, ее яростный дух растворялись в этом методичном унижении. И вместе с ним угасала и сама Реджина. Ее сознание, и так висящее на волоске, начало терять форму, расплываясь в кровавом тумане происходящего. Когда очередь наконец дошла до Лилит, Малефисента, истекающая кровью и с перебитыми крыльями, издала хриплый рык, в очередной раз пытаясь защитить Эмму. Но её порыв был тщетен. Два массивных дракона, уже покрывших Эмму, обрушили на неё свои хвосты, подобно чудовищным молотам, пригвоздив тёмную ведьму к земле. Удар по израненным перепонкам крыльев был сокрушающим, лишив её последних сил. Малефисента лишь беспомощно наблюдала, как Лилит приближается к Эмме. Лилит покрывала Эмму иначе, чем самцы. Её действия были не грубым натиском, а методичным, точным захватом. Из-под её хвоста вырвался водопад щупалец – не десяток, как у самцов, а сотни. Они были тоньше, длиннее, бледно-серого оттенка и двигались с гибкой, зловещей грацией, словно самостоятельные существа. Один из этих жутких щупалец, острый как стилет, с невероятной силой рванул вниз, сорвав несколько крупных чешуй с брюшной пластины Эммы. Под ними обнажилась вторая клоака, меньше, скрытая и, видимо, не предназначенный для такого. В этот миг из груди Эммы вырвался оглушительный, хриплый рёв, полный такой первобытной боли и отчаяния, что даже придерживавшие её драконы на миг замерли. Этот звук был криком души, внезапно пробудившейся в самом аду. Лилит не стала медлить. Еще одна клоака самки раскрылась, и из её глубины показался не орган, похожий на мужской, а нечто иное: длинный, мускулистый отросток, покрытый цепкими бугорками и больше напоминающий хвост варана. По невидимому сигналу сотни щупалец ринулись вперёд. Основная масса влилась в первую клоаку Эммы, заполняя её до предела пульсирующей массой, в то время как ящероподобный орган без промедления вонзился во второе, только что открывшееся отверстие. Проникновение было глубоким и одновременным с двух сторон, разрывающим изнутри. Боль была невыносимой. Эмма забилась в судорогах, её белоснежная чешуя обагрилась кровью из растянутых проходов. Видя её попытки вырваться, другие драконы, не отрываясь от зрелища, обрушили тяжёлые концы своих хвостов на её плечи, бёдра и основание шеи, прижимая и фиксируя тело к холодной земле. Они помогали сородичу завершить акт, обездвижив её полностью. Лилит, получив полный контроль, начала свой размеренный, неумолимый ритм. Её щупальца внутри двигались волнообразно и асинхронно, создавая ощущение, что Эмму заполонила извивающаяся, живая тварь, а её главный орган работал глубоко и методично. Лилит не торопилась. Её движения были ритмичными, неумолимыми и глубокими, будто она не просто вожделела, а что-то утверждала, запечатлевала свою победу на клеточном уровне. Этот акт длился вечность. Казалось, солнце на небе замерло, наблюдая за этой пыткой. Всё это время из пересохшей глотки Эммы вырывалось непрерывное, приглушённое скуление – монотонный звук чистой агонии. Лилит, в отличие от самцов, не стремилась к быстрому финалу. Она поглощала каждую секунду, каждую судорогу под собой, пока, наконец, её собственное тело не содрогнулось в долгой, волнообразной волне спазма, передавшейся через все эти сотни щупалец и тот чудовищный орган в самое нутро белого дракона. Она стояла так продолжительное время, её тело в последних движениях вдалбливаюсь словно стряхивая все до последней капли своего семени. Только тогда она отстранилась, оставив Эмму лежать в луже её собственной крови и семени, дрожащую и бездыханную. Она позволила себе один долгий взгляд на результат. Внутренности Белого Дракона, растянутые и разорванные чужеродной анатомией, медленно сокращались, пытаясь вернуть хоть что-то из потерянной целостности, но это уже было невозможно. Лилит отступила с грацией, её щупальца отцепились от неё с мягким, слизистым звуком, оставив влажные, зияющие отверстия. В стороне Малефисента издала звук, который не был криком. Это было низкое рычание, исходившее из глубины расколотого сердца, звук бессильной ярости, превращающейся в щемящую, ледяную пустоту. Она видела, как взгляд её дочери, теперь отстранённый и довольный, прошелся по телу Белого Дракона, будто оценивая качество работы. Самцы, выполнив свою роль тисков, тоже отпустили хвосты. Белый Дракон не пытался встать. Он лежал, тяжело дыша, каждый вдох вызывал мелкую судорогу в растерзанном животе. Его глаза, некогда яркие и яростные, были затянуты туманной пеленой небытия. Он не видел больше врагов, камни или солнце. Он видел лишь внутреннюю черноту, куда уходило всё, что было «Эммой». А потом они медленно начали уходить. Один за другим. Пока на поляне не остались только бездыханный Белый Дракон и раненая еле живая Малефисента. Тело Реджины тут же инстинктивно рванулось к ним, но у нее не получилось. Внезапно пришло осознание, что физически её тут нет. Отчаянный крик вырвался из хрупкого тела Королевы и наступила тьма.