Сoniunctio Оppositorum

Дэвид тяжело поднялся по ступеням, открыл входную дверь и застыл в прихожей. В доме тихо, только сквозь закрытые окна доносится отголоски скорых машин, везущих пострадавших в центральную больницу Сторибрука и стрекотание сверчков в траве возле их дома. Он молча раздевается, проходит на кухню и садится за кухонный стол. На столе накрытая тарелка с ужином. Дэвид молча поднимает её, осматривает содержимое, морщится и закрывает обратно. — Ты должен поесть. Ты вымотался, — раздалось рядом. Мэри-Маргарет стояла, оглядывая мужа, с руками, что нервно теребили край кофточки. Она не спала. Она ждала. Нил спит в своей комнате, укрытый ложной безопасностью детских снов. Дэвид не может смотреть на нее. Взгляд его упрямо цепляется за трещину на стене. В груди что-то ворочается, горячее и узкое, бешенство, которое он нес с самого центра города, где руины еще дымятся. — Миссис Лукас нас накормила. Я не голоден, — все же ответил он, рисуя ладонями по столешнице круги, словно смахивая соринки. —Я хотела защитить город, — говорит она, и голос ее похож на шелест сухих листьев. —Это было небезопасно. Решение Реджины… оставить драконов в черте города. Это было безумием. Я не могла просто… Я говорила об этом вам всё время. Рано или поздно это бы произошло Дэвид. —Ты не могла, — прерывает он, и слова выходят сдавленными, как будто рвутся через барьер камня. Он поворачивается, и теперь видит ее: лицо, осунувшееся от тревоги, глаза слишком яркие в полумраке. —Ты опять всё испортила. Снова. Ты подняла панику, когда нельзя было. Белый Дракон…наша дочь… —Я не знала! Она делает шаг вперед к нему. —Я не знала, что Эмма… что она переживает стадию течки. Реджина хранила это в тайне. Город не был уведомлен. Как я могла предвидеть? Я действовала на то, что знала — что драконы в городе, в таком состоянии, это пороховая бочка. Я хотела предотвратить взрыв, а не… — Ты вызвала взрыв, — прозвучало тихо, и в этой тишине сконцентрировался весь грохот рухнувших зданий, весь вой сирен и тот леденящий вопль, что вырвался из пасти его дочери. Он медленно отступил к окну, прижал ладонь к ледяному стеклу, будто пытаясь ощутить пульс того мира, что остался снаружи. — Город не просто разрушен, Мэри. Он расколот надвое. Люди теперь боятся не только драконов. Они боятся нас. Нашей семьи. Боятся тех, кто вопит о безопасности, не ведая, с какими живыми, дикими силами играет. Наша дочь не была угрозой. Ей было страшно. Ей было больно и одиноко. И ты вогнала эту боль в самую глухую, слепую панику. Она молчала. Он чувствовал её молчание физически — как сгущение воздуха, давящее на виски, на грудь. Её губы были плотно сжаты, а во взгляде читалась та непроходимая, окаменевшая тупость, что всегда проявлялась, когда её простые сказочные истины сталкивались со сложностью реального мира. — Реджна ответит, — выдавила она наконец, но голос её был пуст, лишён даже тени былой самоуверенности. Это прозвучало как заученная мантра, как что-то, что нужно бездумно повторять, чтобы не рухнуть на месте. — За своё решение. Она должна. Как мэр она совершила ошибку. Дэвид закрыл глаза. Под веками немедленно вспыхнули образы: его девочка, мечущаяся в чужом, огромном теле, её смятение, её боль — такая человеческая, такая беззащитная. Как она, не справившись с этим ужасом, рванулась прочь — прямо навстречу стае. А потом лица. Лица соседей, друзей, просто жителей. Их взгляды, полные немого укора и животного страха: почему Белый Дракон взбесился? Почему он, их временный шериф, страж, не остановил свою же дочь? Их невысказанные, но висящие в воздухе вопросы: что он теперь будет делать? Как гарантирует, что это не повторится? — Это уже не важно, — прошептал он, открывая глаза. В них не осталось ни тепла, ни привычной мягкости. Только злость. — Ответит она или нет. Город уже не тот. И мы уже не те. — Дэвид… Но он не мог оставаться здесь. Ярость бушевала слишком близко, лизала внутренности едкой кислотой. Он рванулся к двери, к выходу из этой комнаты, где воздух был густ от оправданий и невысказанных обвинений. — Почему ты не хочешь со мной поговорить? — её голос вскричал отчаянно, с той пронзительной, слепой нотой, что всегда сводила его с ума. — Я же просто хотела помочь! Защитить! Он замер у порога, и плечи его напряглись, как тетива. Медленно, очень медленно он обернулся. — Ты защищала? — его голос был сначала низким, хриплым, но с каждым словом набирал силу, превращаясь в громовый раскат. — Ты напугала её до такого состояния, что она, как загнанный зверь, улетела ПРЯМО К НИМ, МЭРИ! Ты толкнула её в пасть к её же врагам! — Тихо, Нил спит! — шикнула она, морщась, и это мелочное, бытовое замечание в такой миг стало последней каплей. В её мимике читалось лишь раздражение от шума, а не понимание масштаба катастрофы. — Да ПЛЕВАТЬ! — рявкнул он, и Мэри—Маргарет вздрогнула от этого тона. — Знаешь, я многое тебе спускал, шёл за тобой не глядя, поддерживал. Но каждый раз, как только ты что-то вобьёшь себе в непробиваемую голову, — последствия для всех катастрофичны! — Мы всегда всё делали вместе! Не вали всё на меня! — отбрила она, скрестив руки на груди в классической позе глухой обороны. Её брови сошлись, губы поджались — выражение упрямого, несгибаемого невежества. — Нет. Нет, не надо, не надо вот этого! — Он рванулся вперёд, сокращая расстояние между ними. Каждый шаг был тяжёл и яростен. — Всё, что мы «делали вместе», — это то, что придумывала ты, а я, скрипя сердцем, шёл у тебя на поводу! Я слишком часто был не согласен, но молчал! Ты решила спрятать нашу дочь в проклятый шкаф — я исполнил твой приказ! И что? Она выросла без нас! Годы, Мэри, годы потребовались, чтобы она просто признала в нас родителей! Ты принесла в жертву дочь Мэл! — Ты же помнишь, мы не ожидали такого! Мы пытались всё отменить! — воскликнула она, но её голос уже тонул в нарастающем валу его гнева. Он не слышал. Его прорвало, и годами копившиеся претензии хлынули лавиной. — И посмотри, кто в итоге стал для неё опорой? Кто защищает её, как родную? Малефисента! Та, у которой мы отняли единственное дитя! Она и Реджина — вот её настоящая семья! Им она доверяет. А не нам! Реджина — стала её истинной любовью, заслужила её, и она готова на всё ради нашей девочки, в то время как ты, её родная мать, думаешь, как УНИЧТОЖИТЬ её, потому что тебе надо сохранить в безопасности город, который тебе даже не принадлежит! Это не твой город! Это город Реджины! Мы здесь всего лишь жители, пойми ты это наконец своей пустой головой! Ей решать, кто здесь живёт! И этот город прекрасен! Чего тебе, чёрт возьми, не хватало?! Он кричал, и его лицо, всегда такое доброе и открытое, было искажено гримасой такой чистой, беспощадной ненависти, что Мэри-Маргарет инстинктивно отпрянула. Её сердце сжалось в ледяной ком, а в глазах мелькнул настоящий, первобытный испуг. Она видела пропасть — глубокую, чёрную, внезапно разверзшуюся между ними, и на том берегу был чужой, незнакомый муж. — Не… не драматизируй, дорогой, — попыталась она вставить своё, но голос дрогнул. — Да, я слегка ошиблась, испугала дракона… Но я же не знала! Я видела лишь, что чудовище крушит Сторибрук! Ты видел, что она натворила в центре? Там люди! Дети! Есть пострадавшие! Как ты можешь этого не понимать! — Слегка ошиблась? — Он издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между смешком и стоном. — Ты назвала нашу дочь чудовищем. В её глазах, Мэри. Ты посмотрела в её глаза, полные паники, и увидела лишь угрозу. В этом вся разница. Реджина видит в ней Эмму. Ты — проблему, которую надо устранить. Он отвернулся, словно глядеть на неё стало невыносимо. Его взгляд устремился в окно, на огоньки города, который она так жаждала «спасти». Город, где теперь их дочь боялись больше, чем любого монстра из леса. Тишина в комнате стала невыносимой. Она ждала, что он скажет ещё что-то, обвинит, разобьёт её словами в пух и прах. Но Дэвид просто стоял, спиной к ней, и эта молчаливая отстранённость была страшнее любого крика. — Я пойду к ней, — наконец произнёс он глухо, уже берясь за ручку двери. — К Реджине. Узнаю, что случилось после… после того, как ты все испортила. Поживу пока либо в участке, либо у бабули Лукас. Пока не пойму, как теперь жить в этом доме, где каждый угол напоминает о предательстве. — Ты не можешь просто уйти! — вырвалось у неё, и в голосе зазвучала паническая нота. Она сделала шаг вперёд, руки инстинктивно потянулись к нему, но замерли в воздухе. — У нас есть сын! Нил… Наша семья! — Наша семья, — он медленно обернулся, и его взгляд был пустым, — уже никогда не будет прежней. Ты разбила её, когда решила, что твоя сказка о героях и монстрах важнее живого сердца нашей дочери. Присматривай за Нилом. Я… я не могу сейчас быть здесь. Он вышел, не хлопнув дверью. Она слышала, как его шаги затихают на лестнице, ровные и твёрдые. Мэри-Маргарет осталась одна в центре комнаты, будто на пустой сцене после финального акта. Снаружи доносился отдалённый гул ремонтной техники и приглушённые голоса. Мир за окном жил, зализывал раны. А её мир только что рухнул в абсолютную, оглушающую тишину, и эхо его последних слов — «предательстве», «чудовище» — звенело в ушах, неумолимое и беспощадное. Она обхватила себя руками, но холод проникал глубже, чем кожа. Он ушёл. И впервые за всю свою жизнь, полную борьбы и надежды, Мэри-Маргарет почувствовала, что возможно она неправа.

***

Пыль от схлопнувшегося портала медленно оседала на примятую траву, оставляя в воздухе лишь горьковатый запах от магии и тишину. Реджина замерла в ожидании. Она вглядывалась в очертания чешуйчатого гиганта, предвкушая знакомую вспышку магии, тот самый золотой вихрь, который должен был оставить на траве уставшую, но живую Эмму Свон. Но секунды тянулись, превращаясь в минуты, а дракон лишь глубже закрыла глаза, издав из глубины глотки тихий, похожий на стон звук. – Почему она не меняется? – голос Реджины прозвучал резко, в нем слышалось нетерпение, подернутое тонкой пленкой страха. Малефисента медленно повернула к ней свою голову. В глазах была усталость. – Нельзя, – тихо ответила Малефисента. – Не сейчас. Рана должна затянуться изнутри, сама, без вмешательства преобразующей магии. Она лишь разорвет плоть снова. И её цикл не завершен. Нужно время, чтобы всё утихло. Только тогда она сможет вернуться. Сейчас её форма – это её защита. Реджина почувствовала в очередной раз свою беспомощность. – Сколько? – спросила она, и это было уже не требование, а просьба о информации. – Дни, – ответила Малефисента, – возможно, больше. Лес будет исцелять. А я останусь с ней. –Хорошо, – наконец выдохнула Реджина, и это согласие отдалось в ней горьким осадком. – Смотри за ней. – Не сомневайся, – в голосе ведьмы на миг проскользнула знакомая язвительная нотка. – А теперь иди. Твоему городу нужен его мэр. Или королева. Реджина на миг задержала взгляд на мощном, теле Эммы, затем резко развернулась и пошла прочь, в сторону города. Шаг её был твердым, но плечи несли невидимую тяжесть. Зелина и Эльза последовали молча за ней, успев лишь кинуть прощальный взгляд Мэл. Впереди были отчёты, тяжёлые разговоры, необходимость принимать холодные, рациональные решения. Она должна была быть твёрдой. Но где-то на краю сознания, словно назойливый мотив, звучал шёпот: рана должна зажить, цикл должен завершиться. Утро в мэрии началось не с обычных бумаг и распоряжений, а с гула голосов, заполнивших коридор. Реджина, просматривая отчеты, услышала этот нарастающий шум и подняла голову. Дверь открылась, и перед ней стояла толпа — не два-три человека, а добрых тридцать-сорок жителей Сторибрука. Их лица выражали не гнев, но глубокую, почти видимую тревогу. Первым выступил один из торговцев с Главной улицы. – Госпожа мэр, мы пришли выразить благодарность. Город… он выглядит прекрасно. После того ужаса — словно и не было ничего. Другие за ним в геле бормотания соглашались. И действительно, за два дня, когда она, Зелина и Эльза работали без отдыха, магия стёрла следы разрушений: восстановленные фасады, чистые улицы, ни одной щербинки на тротуарах. Паника, вызванная Белым драконом, и её физические следы исчезли, как дурной сон. Но благодарность быстро сменилась озабоченностью. Женщина, владелица книжного магазина, вышла вперед. –Мы видим его каждый день. Он летает над городом, высоко, но мы… мы боимся. Мы боимся, что что-то случится, что она опять… Она не договорила, но её глаза были полны того же страха, что Реджина наблюдала в дни после случившегося. Другие жители начали высказываться, их слова сливались в единый поток беспокойства: «Нельзя рисковать», «Нам нужна безопасность», «До возвращения Эммы». Реджину это задело. Гнев, холодный и острый, поднялся внутри. –Это всё ещё ваш шериф, — сказала она, и её голос, хотя и контролируемый, имел металлический оттенок. — Даже в этом облике она патрулирует город, охраняет его. Волноваться не нужно. Она пыталась говорить логично, как бы напоминая им о службе Дракона, о его верности. Но толпа была непреклонна. –Пока Эмма Свон не вернётся, — настойчиво сказал старый аптекарь, — мы просим… мы настойчиво просим сделать так, чтобы Белый Дракон не летал над Сторибруком. Спрячьте его. Уберите его с наших глаз. Мы будем безумно рады возвращению Эммы, мы ждём её. Но сейчас… сейчас нам нужен покой. Реджина слушала и чувствовала, как её попытки разубедить их разбиваются о стену коллективного страха. Она знала эти настроения — они бродили по городу уже почти неделю, тихие, но упорные. И зерна, которые ранее закинула Белоснежка в своих разговорах с жителями — слова о нестабильности, о потенциальной угрозе — теперь крепли, прорастали в эту конкретную, организованную просьбу. Они не видели защитника; они видели монстра, который мог вновь сорваться. Их нельзя было убедить словами, не сейчас, когда память о разрушениях была ещё так свежа, даже если сами разрушения исчезли. Она взглянула на их лица — на смесь благодарности и непреклонной тревоги — и поняла, что сопротивление только усилит их страх и разобщение. В её офисе, где она так часто принимала решения силой, сейчас требовалась дипломатия. Чувство ответственности, тяжёлое и неотвратимое, опустилось на её плечи. —Хорошо, — сказала Реджина, и её голос стал формальным, как у мэра, заключающего договор. — Я понимаю ваши опасения. Проблема будет решена. Это было не обещание, которое она хотела дать, но обещание, которое она должна была дать. Жители, услышав это, немного расслабились, выразили последние слова признательности и начали расходиться, их шаги теперь более легкие. Когда коридор опустел, Реджина осталась стоять перед своим столом. Город был цел, но трещины появились в доверии, и теперь ей предстояло найти способ залатать их, не потеряв того, кто, в своей новой, ужасающей жителей форме, был возможно самым верным защитником этого места. Затишье давило. Она ощущала его почти физически — густое, пронизанное горечью поражения. Её пальцы сжали край стола так, что кости побелели. Гнев был первым — острый, чистый, направленный на глупость, на неблагодарность, на эту вечную человеческую привычку бояться того, чего не понимают. Но под ним, тяжелее и страшнее, клубилось отчаяние. Она дала слово. Слово, которое могло потребовать от неё действий. И не в пользу защищаемого ею объекта. Она резко выпрямилась, смахнув со щеки предательскую влагу, которую не позволила себе пролить. Эмоции — это роскошь, которую Злая Королева могла себе позволить. Мэр — нет. Мэр должен был действовать. Нужен был совет. Нужен был план. Действовать, а не чувствовать. Через час в её гостиной был уже совет. Дэвид, с лицом, изборождённым усталостью, но с непоколебимой решимостью в глазах. Зелина, наблюдавшая за сестрой со странной для неё отстранённостью. Эльза, чьё спокойствие как обычно напоминала глубокое озеро, но в её взгляде читалась тревога. И Генри, который молча готовил чай на кухне, поглядывая за ходящей туда сюда матерью и обсуждающей с остальными «неотложный вопрос с проблемой Белого Дракона». — Течка пока не заканчивается, — тихо начала Эльза, подтверждая худшие опасения. — Я навещаю Мэл и Эмму каждый день. Состояние обоих… нестабильно. Эмма держится. Для Мэл все гораздо сложнее. Энергия бьёт из неё ключом, она едва сдерживается. Она чередует состояния— когда они не охотятся, не летают, она превращается обратно в Мэл. Каждый день я помогаю ей сдерживать ледяной оболочкой хотя бы часть этого жара. Но она на грани. — Эльза подняла глаза на Реджину. В них не было упрёка, лишь усталая констатация факта. — Я бываю там каждый день. В отличие от тебя. Это попадало точно в цель, в самое незащищённое место — в чувство вины, которое Реджина отчаянно пыталась задавить делами. Она пропустила укол мимо ушей, сделав вид, что не заметила. — Значит, ждать естественного окончания цикла мы не можем, — резюмировала Реджина, её голос звучал непривычно хрипло. — Город не переживёт ещё одной вспышки. Они уже не просят — они требуют гарантий. — А если повторить заклинание уменьшения? — предложил Дэвид, практичный, как всегда. — До размеров, которые не будут никого пугать. Как было раньше. — Невозможно, — тут же отрезала Реджина, качнув головой. — Любая магическая трансформация сейчас — это как пытаться сжать в кулак плазменный шар. Сжимать её — значит гарантированно спровоцировать обратный выброс. Мы не уменьшим дракона, мы получим магическую ударную волну. Предложения сыпались, каждое хуже предыдущего. Увести в глубины леса? Слишком рискованно для случайных путников. Усыпить? Никто не знал дозу для драконьего метаболизма. Создать постоянный барьер вокруг леса? На это не хватит сил даже у всех них вместе взятых да и вызовет новую волну возмущения. Тем более сейчас сезон кемпинга и школа планирует выездной поход. Отменять нельзя. Тупик висел в воздухе, тяжёлый и безвыходный. И тогда Зелина, разглядывая свои ногти, произнесла своё слово. Спокойно, почти бесстрастно, как будто предлагала решить задачку по логике. — Есть одно место, где она никому не навредит. Где её сила будет содержаться. Подземелье. Ты же запирала там Малифесенту, и довольно успешно. Она у тебя почти тридцать лет там просидела. На время. Пока не найдём иного решения. Реджина замерла, будто ей дали под дых. Потом она медленно повернулась к сестре. — Что? — её голос был тихим, шипящим, полным такой ядовитой угрозы, что Дэвид инстинктивно сделал шаг вперёд. — Это просто практическое предложение, Реджина, — парировала Зелина, не отводя глаз. — Эмоции сейчас — плохой советчик. — Практическое предложение?! — Голос Реджины сорвался. — Запереть её? В эту каменную могилу? В темноту и холод, куда я сбрасывала своих врагов? Ты понимаешь, о ком ты говоришь? — Я то как раз понимаю. А ты нет. Давай объясню тебе на пальцах сестренка, если вдруг ты не понимаешь: у Белого Дракона течка и судя по тому, что нам сказала наша Снежная королевишна, она слегка затянулась. Малефисента караулит её, чтоб наша девочка не прилетела и не натворила дел. При этом большую часть времени она в ипостаси Дракона. Как думаешь справедливо заставлять Мэл держатся возле юной, красивой драконохи, у которой течка и которую она может спокойно оприходовать и это даже не нарушит никаких их законов, потому что можно и даже нужно? Но она держится. Старается. Я бы памятник ей поставила за её выдержку. Я бы на её месте давно бы сорвалась. Ты правда хочешь, чтоб эта пороховая бочка взорвалась? Она отшатнулась, задыхаясь, осознав жестокую логику сестры. Гнев ещё пылал, но его основа уже прогорела, обнажив сырую, дрожащую боль. Она смотрела на Зелину не как на сестру, а как на олицетворение того выбора, который её снова заманивал в ловушку: безопасность многих ценой души одного. Ценой её души. Эльза мягко положила руку ей на плечо. — Она не предлагает сделать это навсегда, Реджина. А предлагает сделать это пока не закончится течка. Мы ищем варианты. Все варианты. Но видимо поскольку у Белого Дракона эта первая течка, она более продолжительная чем у устоявшихся особей. А нам нужно найти золотую середину: и волков накормить, и овец сохранить. В этот момент в комнату вошел Генри, неся всем чай. Он прекрасно слышал доводы тети Зелины и был вынужден согласится с ними. Он прочистил горло и поставив поднос напитками, подошел к матери, взяв её ладони в свои руки. — Мам, как бы это ужасно не звучало в твоей голове, но этот план хороший. Ма будет там в безопасности, город спокоен, у бабушки не будет к ней доступа, ведь мы до сих пор не знаем откинула она мысль устранить Белого Дракона или нет, и тете Мэл тоже нужен отдых. Под давлением собравшихся, под этим холодным, неумолимым весом здравого смысла, который давил на её грудь, Реджина всё-таки согласилась. Слово было горьким и шершавым, как песок на языке. — Да, — она тихо выдохнула. — Отправить её. В подземелье. Там, где в своё время была заточена Малефисента. Она сказала это, и комната поглотила слова, словно каменная гробница, уже готовясь принять новую жертву. Дэвид опустил голову, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Он кивнул, коротко и резко, не в силах вымолвить ни слова. Решение было принято, и теперь оно висело между ними осязаемой, уродливой вещью. Именно Эльза взяла на себя практическую сторону. Её голос, тихий и спокойный звучал среди повисшей тишины. Она предложила поговорить с Мэл, объяснить ситуацию. Подчеркнуть, что это временная мера, акт милосердия ко всем, включая саму дракониху. Зелина лишь пожала плечами, её работа — предложить решение — была сделана. Реджина стояла у камина, глядя в потухающие угли. Она ощущала безысходность и пустоту. Генри не отходил от неё. Он понимал, что никакие слова утешения сейчас не сработают. Он просто был рядом, его молчаливое присутствие — тонкая нить, связывающая мать с реальностью, где она всё ещё была королевой.

***

Раннее утром, когда первые лучи солнца лишь золотили вершины дальних гор, Эльза, Зелина и Дэвид покинули пределы города. Путь к уединенному лесу, где находились Белый Дракон и Малефисента, был знаком, но сегодня он казался особенно долгим и напряженным. Реджина, как и ожидали, снова осталась в мэрии, ссылаясь на груду неотложных дел. Эта её отстраненность вызывала у спутников смесь понимания и легкого разочарования. В глубине леса, среди деревьев и тишины, их встретили величественные формы. Белый Дракон, его чешуя отливала холодным светом, внимательно наблюдал. Малефисента, почти сразу соскользнув с могучего драконьего плеча, приняла человеческий облик. Ее лицо, строгое и прекрасное, было сосредоточенно. Эльза и Зелина, без лишних предисловий, изложили ситуацию. Они повторили доводы, озвученные накануне вечером самой Реджине: необходимость временной изоляции Эммы, потенциальная опасность ее текущего состояния для города, сложность выбора. Они сообщили, что Реджина отдала распоряжение отвести Эмму в подземелье и закрыть ее там временно. Малефисента слушала молча, её глаза не отражали внезапного гнева, лишь глубокую, застывшую печаль. Она понимала логику решения Реджины. Разумом понимала. Но в сердце клокотала обида – не за меру, а за то, что Реджина опять не пришла. Не захотела лично присутствовать здесь, в этом месте. Эта привычная дистанция, этот административный холод были для Малефисенты новым ранящим уколом. Не повышая голоса, Малефисента обратилась к Белому Дракону. Она объяснила ему суть происходящего, причины, побудившие Реджину принять такое решение. В ее словах не было осуждения, лишь покорное принятие тяжелой необходимости. Дракон, склонив огромную голову, издал низкий, понимающий звук, похожий на глухой ветер в пещерах. Затем Малефисента, без дальнейших слов, повернулась и пошла в сторону подземелья. Эльза, Зелина и Дэвид последовали за ней. Их шаги направлялись к тому самому месту, знакомому и постылому месту. Мрачный вход, холод камней, запах сырости и времени. Малефисента шла первой, ее фигура в темном платье казалась почти частью этой тени. Для нее этот путь был не просто физическим перемещением. Это было возвращение в пространство, где она сама, тогда еще Мэл, провела почти тридцать лет в заточении. Каждый камень здесь хранил память о ее собственном страдании, о долгих годах безнадежности. И теперь это же место должно стать временным убежищем для Эммы. Она ступала по коридору с странным спокойствием, как будто принимая не только решение Реджины, но и груз всей этой цикличности истории, где боли прошлого неизменно откликаются в настоящем. Эльза и Дэвид остановились у самого входа. Дэвид бросил взгляд на удаляющиеся спины Малефисенты и Зелины, потом перевел его на массивного дракона, который, казалось, врос в скалу, став ее живой, дышащей частью. —Мы пока побудем, — тихо сказала Эльза, отвечая на его немой вопрос. — Хотя бы ненадолго. Она не должна оставаться в полном одиночестве. В ее голосе не было вызова или протеста, лишь простое человеческое понимание. Дэвид молча кивнул. Возвращаться в город, в участок к обычным делам, пока его дочь здесь, в каменном мешке, было выше его сил. Они опустились на холодный пол неподалеку от дракона, не говоря ни слова. Эльза начала рассказывать ему о мелких новостях Сторибрука — о том, как цветет вишня у библиотеки, о новом рецепте печенья, который испробовал Генри в кафе у бабули Лукас. О том как Белль наводит порядок в лавке Голда после его кончины. Многие неизвестные ей артефакты она упаковывает и передает Реджине. Словно ничего такого и не происходило. Дракон слушал, его огромное тело было неподвижно, только глаза, похожие на застывшие озера, следили за движением ее рук. Эмма прижалась к стене, слушая звуки их голосов. Это не было свободой, но было чем-то иным — присутствием. Дэвид присоединился к рассказу, описав неудачную попытку Джинни исправить водопровод в ратуше. Их обыденные, почти домашние истории создавали странный уют в этом мрачном месте, словно тонкую защитную ткань против холодного камня и тяжелого воздуха. Белый Дракон, казалось, погрузился в это спокойное повествование. Он не издавал звуков, лишь его дыхание, глубокое и ритмичное, становилось фоном для их слов. Эльза иногда касалась его чешуи рукой — не с трепетом, а с простой, почти дружеской уверенностью. В этом молчаливом согласии остаться, в этом простом «побыть рядом», было много дружеского тепла и поддержки. Они не пытались изменить порядок, они лишь заполняли его пустоту своей заботой.

***

Малефисента направилась сразу к себе домой. Она была вымотана, и физически, и морально. Ей нужна была тишина. Прохладный камень порога встретил ее с неожиданной целостностью. Малефисента остановилась, ее взгляд медленно скользил по знакомому пространству. Там, где раньше зияли черные провалы, теперь стояли стекла – чистые, без единой трещины, отражающие последние лучи солнца. Крыша была плотно сомкнута, словно никогда не знала разрушения. Дом был убран. Тих и спокоен. Словно она просто вышла в магазин и вернулась спустя пару часов отсутствия. В доме висел запах – тонкий, но узнаваемый. Магия Реджины. Она была здесь, она прикоснулась к этому месту, она прибрала. Позаботилась. Малефисента улыбнулась сама себе. Колдунья прошлась по дому, осматривая его, впитывая ставшие уже родные стены. Зашла в комнату Лилит. Здесь все было так же: наскоро прибранная постель, раскиданные на кровати штаны и кофты, приоткрытая дверца шкафа. Женщина прошла внутрь и опустилась на кровать, перебирая пальцами брошенные вещи. Ее пальцы наткнулись на мягкую ткань — одна из тех бесформенных кофт, что Лилит любила носить дома. Малефисента прижала ее к лицу, вдыхая запах — смесь дыма, дикого леса и чего-то неуловимо горького, драконьего. И вдруг этот простой запах прорвал плотину. В памяти, против воли, всплыл не этот уютный полумрак комнаты, а другой: лес, опушка, запах крови, секса и растерзанной плоти. Она увидела их снова — свою дочь в её истинном, могущественном облике, чешуйчатую и неутолимую. Видела Белого Дракона — Эмму — беспомощную под ее тяжестью. Видела методичность, с которой Лилит… делала это. Не просто удовлетворяла инстинкт, но владела, исследуя каждую складку, каждую клоаку, оставляя свое семя глубоко и намеренно, с холодной, хищной уверенностью, что это должно принести плод. Её дочь вскрыла то, что многие драконы не позволяют себе тысячелетиями. Вторую клоаку. Оставила там семя. Чтоб наверняка. Не спросив разрешения на это. Туда нельзя. Туда могут только созданные пары. Но она сделала это, и они все позволили ей это сделать. Это было не соитие. Это было завоевание, оформленное в законах их природы, но от этого не менее отвратительное для материнского сердца. Малефисента отпустила кофту, как будто она внезапно обожгла руки. По комнате, такой человеческой, разлилась волна чужой, невыносимой грусти. Здесь лежали штаны с выцветшими узорами, на столе валялся листок с детским рисунком, подписанный «Эмма и я. Приют Карлайла». Ничто здесь не говорило о той силе, о той слепой жажде, что довела Лилит до того, чтобы разорвать подругу, чтобы использовать ее тело как сосуд для своего драконьего семени. Комната была маской. Мирной, невинной маской, скрывающей чудовищное лицо инстинкта. Малефисента закрыла глаза, но образы не уходили. Она чувствовала не только боль — острый, режущий стыд. Стыд за свою кровь, за эту наследуемую жестокость, которую понимание природы не могло оправдать. Она знала законы драконов, знала, что течка Белого Дракона могла привлечь десятки самцов, что Лилит лишь защищала свое… Но разве защита должна была выглядеть как такое надругательство? Разве нужно было оставлять семя «везде — чтобы наверняка»? Эта расчетливость, это наслаждение от обладания — вот что не давало ей покоя. То как это делала её дочь. Неужели юношеские обиды на Эмму не ушли до конца? Или она так отомстила Эмме за грехи её матери Белоснежки? Она встала и медленно прошла к окну. Зачарованный лес, куда она отослала Лилит, темнел на горизонте. Туда, где ее дочь будет ждать, пока цикл Эммы завершится. Туда, где она будет одна, в своей истинной форме, возможно, снова переживая те моменты в памяти, с гордостью или безразличием. А здесь, в этой комнате с человеческими вещами, оставалась только мать. Мать, которая любила дракона и ребенка в одном лице, и которая теперь должна была жить с знанием, что одно из этих лиц может причинить такую глубокую, физическую боль другому, кто тоже любим ею. Грусть была не просто печалью. Она была тяжелой, как камень в груди. Она была смесью тоски по той дочери, что могла носить эти выцветшие штаны, и отчаяния от той дочери, что могла методично вскрывать клоаки, чтобы утвердить свое право. Малефисента обернулась и посмотрела на комнату последним взглядом. Она была пуста. Не потому, что здесь не было вещей, а потому, что дух, который должен был здесь жить, был разорван на две части, и одна из них теперь вызывала у матери желание плакать и кричать от беспомощности. Она тихо закрыла дверь, оставив грусть внутри, запертой среди этих слишком простых, слишком человеческих вещей, которые никогда уже не будут просто вещами её дочери. Они стали памятником разладу, ширмой между тем, кто жил здесь, и тем, кто действовал там, в лесу. А Малефисента ушла, чувствуя, как стыд и любовь борются в ее сердце, не находя выхода. Спустя несколько часов в доме Мэл появляется Реджина, как всегда в облаке своей магии. Она застает Малефисенту, сидящей у окна в кресле и добивающей бутылку виски. Она грустная и плачет. В руках Реджины тут же появляется еще одна бутылка виски, а на окне — закуска. Она подходит к подруге, молча садится напротив прямо, на подоконник окна. Ни слова не произнося, они начинают пить. Но уже вместе. Первый глоток был горьким и жгучим, вторым стало чуть легче дышать. Молчание между ними было не пустым, а насыщенным, словно другая форма разговора. Реджина знала этот взгляд — взгляд в никуда, который на самом деле видит слишком много. — Она будет там одна, — наконец выдохнула Малефисента, не отрывая взгляда от темнеющего леса за стеклом. Голос ее был хриплым, лишенным привычной мощи. — Со своей яростью и со своей правдой. А я здесь. С моей. — Ты здесь с виски, — поправила ее Реджина, отхлебнув из своего бокала. — И со мной. Пока что этого достаточно. Они снова погрузились в тишину, прерываемую лишь мягким стуком хрусталя о дерево подоконника. Горе, которое не могло вырваться словами, по капле растворялось в амбровом напитке. Реджина наблюдала, как напряжение в плечах подруги медленно, миллиметр за миллиметром, сменяется тяжелой усталостью. Не облегчением, а изнеможением, которое хотя бы позволяло сидеть, не разваливаясь на части. — Как Эмма? — делая очередной глоток, поинтересовалась Реджина, глядя в окно на засыпающий город. —Думаю нормально, насколько это возможно. Пастух и Королева Льда остались с ней когда мы уходили, — крутя стакан в руке, тихо ответила Мэл, поднимая взгляд на профиль подруги. — Это хорошо. Ей так будет спокойнее, — словно сама себя убеждала в этом, горько улыбнулась мэр. — Почему ты ни разу не пришла Джина? Она ждала тебя каждый день, днями смотрела на дорожку ожидая что ты выйдешь оттуда? Реджина вздрогнула от старого прозвища. Так её звал только отец и Мэл, в очень давние— давние времена. — Не знаю, не могу, пока не могу, — опустив голову призналась мэр. Они вновь стали молча пить, только теперь Малефисента не сводила пристального взгляда с Реджины, делая глоток за глотком. —Ты хочешь во мне дыру прожечь? — усмехнувшись своим мыслям, тихо поинтересовалась Реджина. — Я пытаюсь понять почему? Мы обе знаем, что ты знаешь, что произошло в итоге. Мы не смогли её уберечь. Не в этот раз. Но это случилось бы рано или поздно. И зная тебя, дорогая, я уверена, что ты поняла бы это. Ты никогда не шла против природы и сущности. Но тут что-то другое. Я не могу понять, что… — Просто картины не выходят из головы…, подняв наконец глаза и посмотрев на подругу призналась Миллс. Малефисента кивнула головой в понимании. — Поэтому я и просила тебя уйти. Процедура не из приятных. Но поверь, я убрала всё, ничего не осталось. Тяжелое молчание повисло между ними. Реджина смотрела на Мэл и в её глазах было столько эмоций, столько боли. Реджина не чувствовала, как по её щекам начали течь слёзы. Она не поняла, когда платину прорвало. Её тело просто содрогалась в мелкой дрожи , а слезы продолжали течь и течь. Малефисента видела Реджину в разных состояниях, но такой …она даже не могла вспомнить. Она медленно встала, поставив стакан на подоконник и крепко прижала к себе подругу, тихи слезы которой теперь превратились в рыдание в её плечо. Малефисента ощущала, как дрожь проходит сквозь ткань ее блузки, как каждое содрогание Реджины отдается в ее собственных костях. Руки Мэл, сперва просто обнимавшие, сомкнулись крепче, почти отчаянно, одна ладонь прижалась к затылку подруги, пальцы вплелись в ее темные волосы. Она не говорила «не плачь» или «все кончено». Она лишь держала, став тихим причалом в шторме, который бушевал внутри подруги. И тогда, сквозь прерывистые, захлебывающиеся всхлипы, голос Реджины прорвался наружу, хриплый и разорванный на части. — Я видела… Мэл… я же видела всё… Эти слова, вырванные из самой глубины, повисли в воздухе ледяным лезвием. Малефисента замерла, инстинктивно продолжая гладить ее по спине, но ее разум уже насторожился, еще не понимая. — Что ты… видела? — тихо, почти беззвучно прошептала она. Реджина вжалась лицом в ее плечо, как будто пытаясь спрятаться, но слова лились теперь непрерывным, мучительным потоком, пропитанным слезами. — Не ту… не твою чистку… не исцеление. До. Я видела… видела, как они ее… — голос сорвался в тихий, животный стон. — Стая. Они держали ее. А она… она была Белым Драконом. Ее рев… Мэл, ее рев. Он был не от ярости. Это была боль. Чистая, раздирающая боль и отчаяние. Она же так боялась этого. Так не хотела. И я слышу его до сих пор. Внутри. Он не умолкает. Малефисента перестала дышать. Ее ладони застыли на спине Реджины. — Ты пыталась… — Реджина всхлипнула, ее пальцы вцепились в ткань на спине Мэл, сминая ее. — Я видела, как ты рвалась к ней. Видела твою магию, твои шипы… как ты из последних сил пыталась их отбросить… Но их было слишком много. Потом… а потом Лилит. Как она покрывала Эмму. Как она ее… почему она была с ней так жестока? Она разорвала её. Всю разорвала. Я видела каждую деталь. Каждый… жест. Каждый взгляд. Абсолютно всё. Я ненавижу эту нить, что нас теперь связывает. Ненавижу! Я не вынесу, если буду каждый раз видеть что с ней происходит! Неужели это и есть Истинная чертова любовь? Полная кошмара и боли? Тогда в чем разница? Ради чего я боролась столько лет? Ради чего? Чтобы опять страдать? Чтобы видеть страдания любимого мне человека и быть не в состоянии ей помочь? Все что мы делаем — это лечим её, восстанавливаем от ран, вытаскиваем из передряг. В комнате стало невыносимо тихо, если не считать сдавленных рыданий Реджины. Внутри Малефисенты что-то рухнуло и рассыпалось в пыль. Сердце замерло, а потом ударило о ребра с такой силой, что она едва не вскрикнула. Ее собственные глаза расширились, уставившись в пространство над головой Реджины. Она не о чистке. Она о самом покрытии. Она видела насилие. Она видела его целиком. Это осознание обрушилось на Малефисенту не волной, а целой лавиной. Холод, острый и пронзительный, начал растекаться от самого сердца к конечностям, сковывая суставы. Это был не просто ужас. Это было отчаяние такой глубины и такой чудовищной ясности, от которого перехватывало дух. Она думала, что Реджина просто тяжело переживает факт случившегося и последующее исцеление. А та… та пронесла в себе весь ад, кадр за кадром, звук за звуком. Та стала невольным безмолвным свидетелем самой сокрушительной жестокости для неё лично, которую только можно было вообразить, над их самой светлой, самой стойкой Спасительницей. Реджина чувствовала, как тело Малефисенты окаменело. Как та перестала ее укачивать. Как тишина в ней стала густой и леденящей. Она оторвала мокрое от слез лицо, чтобы взглянуть на подругу, и увидела в глазах Мэл не просто шок. Она увидела ту же самую бездну, которая пожирала ее саму. Ту же немую, всесокрушающую горечь от полного понимания. От знания, которое уже не вычеркнуть. — Ты… — голос Малефисенты был чужим, хриплым шепотом. — Ты все это время… носила это в себе? Одна? Ее собственные глаза затуманились. Руки, все еще обнимающие Реджину, задрожали. Она поняла теперь всю глубину ее ухода, ее молчания, ее неспособности подойти к Эмме. Это было не отторжение. Это была невозможность. Невозможность смотреть в глаза тому, чьи самые страшные мгновения ты увидел не прося этого даже, став невольным соучастником без права на голос. Малефисента притянула Реджину обратно к себе, уже не просто поддерживая, а почти падая на нее, ищущая опору в этом же объятии. Теперь они держались друг за друга — две сильнейшие женщины, сломленные не фактом, а знанием. Знанием, которое было тяжелее любого камня, острее любого клинка и сильнее любой магии. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, они наконец разделили эту ношу. Невыносимую, чудовищную, но уже не в одиночку. Их дыхание смешалось — неровное, влажное от слез Реджины и застывшее, прерывистое от шока Малефисенты. Мэл не нашла слов. Никакие слова не могли покрыть эту рану, вскрытую таким чудовищным образом. Она лишь прижимала ладонь к затылку Реджины, повторяя один и тот же жест: твердое, почти навязчивое поглаживание, будто пытаясь стереть из памяти ту самую картину, вбить в настоящее простой ритм "здесь и сейчас". Это был жест бессилия, единственное, что ее тело могло предложить, когда разум был разорван в клочья. — Прости, — выдохнула Реджина в складки ее блузки, и в этом слове был весь ее стыд. — Я должна была… я не знала, как с этим жить. Как смотреть на нее. Как дышать тем же воздухом, зная, что видела её… такой. И не смогла остановить. Я просто была вынуждена смотреть, но ничего не могла сделать. Видимо она призвала меня через нашу нить. Не знаю. — Тихо, — наконец выдавила из себя Малефисента, и ее голос звучал надтреснуто, но с непоколебимой твердостью. —Мы справимся с этим. Так же как справились, когда тебя выдали за Леопольда. И Эмма справится. Слышишь? Справится. Она сильная. Рыдания Реджины постепенно стихли, перейдя в глухие, конвульсивные вздохи, каждый из которых будто выдирался из самой глубины ее груди. Напряжение в ее плечах, застывшее там каменной глыбой, медленно, сантиметр за сантиметром, начало сменяться тяжелой, истощающей расслабленностью. Казалось, ее тело, так долго бывшее тюрьмой для души, наконец дрогнуло и выпустило часть яда наружу. Груз, который она несла в полном одиночестве все эти недели, теперь, будучи высказанным, не исчез. Но он раскололся пополам, и даже эта половина, оставшаяся на ее плечах, ощущалась иначе — потому что рядом теперь несла свою половину Малефисента. Молча. Не обещая, что будет легко. Не утверждая, что забудется. Просто будучи здесь, своей неподвижной, острой как скала, твердостью создавая точку опоры в этом рушащемся мире. Через долгое время Реджина отстранилась, движения ее были медленными, будто после долгой болезни. Она достала из кармана смятый платок, механически вытерла щеки, смахнула влагу с ресниц. Ее глаза, опухшие и красные, встретились с глазами Малефисенты. И в них, помимо усталой, выцветшей боли, появилась тусклая, но настоящая искра — облегчения от того, что ее больше не разорвет изнутри это знание. Она не выдержала бы его одна. Теперь — выдержит. Потому что не одна. Пальцы Мэл, все еще лежавшие на ее рукаве, слегка сжали ткань — жест одновременно и вопрос, и утверждение. — Она будет помнить? — спустя время, успокоившись и сидя уже у камина, поинтересовалась Реджина, обхватив ладонями теплую фарфоровую чашку, как бы ища в ней якорь. — Да, но… — Малефисента тяжело вздохнула, ее взгляд утонул в языках пламени. — Эти дни, что мы были в лесу, мы говорили. Много говорили. Я рассказала, как прошло моё первое покрытие. — Она замолчала, нахмурив брови, тонкие морщинки боли легли веером вокруг ее глаз. — У меня, конечно, было не так, их было лишь трое. И не так… но я помню до сих пор их вес, их прикосновения, их движения внутри меня. Я помню, что чувствовала. И я… рассказала ей, как я это пережила. Хотела, чтоб она поняла, что это не конец. Реджина шокировано уставилась на подругу, чашка замерла на полпути к губам. Глаза ее расширились, в них мелькнуло неподдельное потрясение, смешанное с внезапной острой жалостью. Щеки побледнели. — Ты никогда не говорила мне об этом, — слова вылетели быстрее, чем Реджина успела подумать, звуча почти как обвинение, тут же смягченное дрожью в голосе. Малефисента горько улыбнулась, уголки губ задрожали. Ее пальцы сжались в кулак на колене. — Ты была молода, невинна, по-юношески наивна, ты была моей ученицей, Реджина. Как ты себе это представляешь? А потом… случился Леопольд, твое замужество. Ты и сама подвергалась физическому насилию со стороны короля. Со стороны твоей чокнутой мамаши. — Она произнесла это с сухой, безжизненной интонацией, но ее рука непроизвольно поднялась к собственному горлу, будто отгоняя призрак. — Я прекрасно понимала, что ты чувствуешь к Королю. Сложно питать теплые чувства к старику, за которого тебя насильно выдали замуж и подложили под него… — Малефисента глухо хмыкнула, резким движением откинув прядь волос. — Мне оставалась лишь наблюдать и направлять тебя, и в итоге ты стала тем, кем стала. — Я стала Злой королевой, Мэл. Ты тоже не на светлой стороне играла большую часть своей жизни. Думаешь, Эмма опять перейдет на тёмную сторону? — голос Реджины был тих, полон страха не столько за Эмму, сколько за ту бездну, в которую та могла сорваться. — Она хотела. В ней было столько ярости и злости. Столько отчаяния, боли. Но она не станет. Я дала ей повод не уйти во тьму, — прошептала Малефисента, делая глоток прямо из бутылки виски, ее горло работало конвульсивно, глаза блестели неестественным блеском. Реджина смотрела на Мэл молча, давая ей время. Она не задавала вопросов. Она видела тяжелую гамму чувств на лице подруги — там был стыд, и горечь, и материнская ярость, и что-то еще, более древнее и мрачное, — и понимала, что за этим кроется что-то тяжелое. — Моя дочь… — Малефисента тяжело сглотнула, будто слова были шершавыми камнями. — Она сделала то, что не позволительно драконам, которые не выбрали себе пару, тем более, когда дракона покрывает не один сородич, а сразу стая. И её сородичи помогли ей в этом. Малефисента не смогла продолжить. Она закрыла глаза, резко откинув голову на спинку кресла, и Реджина увидела, как по ее скуле скатывается единственная, быстрая, яростная слеза. Она пыталась сдержать волну стыда за свою дочь и опять накрывающего её ужаса, челюсти ее были сжаты так сильно, что выступили бугорки на скулах. — Ты говоришь о том, что она… покрыла Эмму туда, куда не имела права? Я видела, как остальные это делали, но она… — Реджина не смогла это произнести, ее собственное горло перехватило от внезапного, леденящего понимания. Она видела это. Видела и не хотела верить. — Да, именно об этом, — голос Малефисенты стал хриплым, металлическим от сдерживаемых эмоций. — Она не имела права, никто из них не имел права брать её таким образом и уж тем более одновременно и оставлять там свое семя. Такое имеют право делать только сформировавшиеся пары, и то с согласия партнера. Было пару случаев, когда вторую клоаку использовали, если пара долго не могла завести дитя. Только тогда разрешался этот метод. Это по сути вторая матка. Резервная. Так было со мной. Ты же знаешь, как долго я мечтала о дитя. Которое у нас может быть лишь единожды за все время нашего существования. И тогда был совет: твоя мать, Нокстис, Мастер Дракон разрешили нам этот метод, и нам наконец удалось зачать Лилит. Я смогла отложить яйцо. — Она замолчала, погрузившись в воспоминания, взгляд ее стал отсутствующим, устремленным в прошлое. — Я сказала нашему дорогому Белому Дракону, — продолжила она, и в титуле прозвучала неумолимая горечь, — что то, что с ней сделали, это было неправомерно по нашим законам. Особи нарушили наши законы. Особенно моя дочь. Даже несмотря на то, что для неё это первая течка, в которой она в роли покрывающего, она должна быть наказана, как и другие. Эмма еще не знает всех правил. Ей некогда было изучить всю нашу историю, но она сейчас главная. Защитница. И это её право и долг защитить других особей от такого в будущем. Малефисента сделала паузу, и ее следующий взгляд на Реджину был прямым, неотвратимым, полным ужасающей решимости. — Так что нам троим и Мастеру придется провести заседание совета и вынести наше решение. Реджина застыла. Словно ледяная вода хлынула ей в жилы. Все тепло от чашки, от камина, от только что обретенной близости — испарилось в мгновение. «Вынести решение». О Лилит. О дочери Малефисенты. Она смотрела в лицо подруги, искала в нем тень сомнения, колебания, материнского страха. Но видела только суровую, отчаянную ясность. Малефисента не просто просила поддержки. Она предлагала Реджине разделить с ней бремя судьи над собственным ребенком. Ради Эммы. Ради справедливости, в которую они обе едва верили, но цеплялись за нее как за последний оплот. Губы Реджины приоткрылись, но звук не вырвался. Воздух словно загустел. Она увидела в этом жесте Малефисенты абсолютную, разрушительную жертвенность и беспощадную любовь, которая готова сломать собственное сердце, чтобы защитить другого. И от этого осознания у нее перехватило дыхание. Она могла только кивнуть, коротко, почти неощутимо, потому что голос был утерян, захлебнут волной немого шока и безмерного уважения, граничащего с ужасом. Молчание в комнате стало плотным и звучным, как лед перед трещиной. Даже потрескивание поленьев в камине казалось теперь назойливым и грубым. Реджина медленно поставила чашку на стол, боясь, что фарфор может звонко разбиться о тишину. Её пальцы встретились с холодными пальцами Малефисенты, сжавшими подлокотник кресла. Она не обняла её, не попыталась утешить пустыми словами. Она просто накрыла своей ладонью этот белый от напряжения кулак, приняв в себя часть его дрожи. Это был молчаливый обет. Обет быть рядом не только в горе, но и в роли палача, если совет того потребует. — Когда? — наконец выдавила она, и её голос прозвучал чужим, низким от напряжения. — Как только у Эммы закончится течка. Мы пойдем в Зачарованный лес и устроим показательный пример для всех остальных. Такое недопустимо. И Эмма просила тебя написать Лене Лютор. Она знает где Мастер. Он должен быть здесь к концу её течки. — Но я не могу, — вырвалось у Реджины, и это была не просьба, а констатация краха всех её ролей. — Я не могу судить твою дочь. Это… это неправильно с точки зрения любого закона, который я знаю. Конфликт интересов, Мэл. Чистейшей воды. Я — мэр Сторибрука. Моя задача — защищать своих жителей, обеспечивать справедливость для них. А ты… ты — её мать. Как ты можешь голосовать? Это же твоё дитя. Где тут объективность? Она ждала возражения, эмоционального взрыва, но Малефисента лишь медленно выпрямилась в кресле, и её фигура обрела монументальность, словно она превращалась не в человека, а в памятник самой себе. — Ты думаешь, как человек, — её голос звучал плоско, без эмоций, словно она зачитывала отчет. — И как мэр. Это не человеческий суд. И не суд Сторибрука. Это драконий совет. И для него твои человеческие «конфликты интересов» — лишь слабость, шум, который мешает услышать истину. Реджина хотела возразить, но Малефисента подняла руку, и жест этот был полномочен остановить время. — Ты нужна, потому что ты — не только мэр. Ты — Злая Королева. Сторибрук, территория на которой это произошло, Зачарованный лес, где пройдет суд— это твои исконные владения. Да, сейчас там по твоей воле правит Аврора, но корни деревьев помнят твоё прикосновение, тени ложатся так, как ложились для тебя. Лес признаёт тебя своей королевой. Твоя сущность, твоя магия срослись с той землёй. И по драконьим законам, старейшие, чья суть связана с землёй конфликта, обязаны быть в совете. Правила драконов не ищут беспристрастности со стороны. Они требуют ответственности от тех, кто имеет вес. Даже если этот вес раздавит их самих. — А Мастер? — спросила Реджина, чувствуя, как под ногами уходит последняя почва человеческой логики, остаётся только зыбкий песок древних, неумолимых уложений. — Мастер — самый древний из дышащих. Его слово — закон. Он — ось, вокруг которой вращается наш мир. Мы, совет, — не судьи в твоём понимании. Мы — свидетели. Мы — те, кто своим присутствием и согласием подтверждает неотвратимость закона. Эмма, как Защитница, будет голосовать за милосердие и будущее. Мы… мы должны будем голосовать за порядок. За незыблемость правил, которые удерживают нас от хаоса. Это не о вынесении приговора Лилит. Это о подтверждении того, что даже материнское сердце не стоит выше устоев всего вида. Даже королевская власть — ниже. Реджина откинулась на спинку дивана, чувствуя, как неотвратимость проникает под кожу, замещая кровь тяжёлой ртутью обязанности. Она смотрела на подругу и видела теперь не только мать, обрекающую дитя. Она видела дракона, исполняющего самый страшный долг: принести в жертву часть своего сердца ради сохранения целого. Это было выше справедливости. Это было необходимостью, жёсткой и простой, как камень. — Так мы всего лишь печати на приговоре, — прошептала она, и в её голосе не было вопроса, лишь горькое прозрение. — Да, — Малефисента закрыла глаза на мгновение, и в этот миг Реджина всё-таки увидела ту самую тень — бездонную, всепоглощающую боль. — Но иногда именно печать делает приговор действительным. Без неё он всего лишь слова. А Лилит… и другие… должны увидеть, что слова становятся плотью. Что её мать и её королева не спрятались. Что мы выдержали это. Чтобы она поняла цену нарушения. Чтобы Эмма знала, что стоит за её ролью Защитницы. Чтобы все поняли. Это будет тяжело для всех. Но это должно быть пресечено. Молчание повисло снова, но теперь оно было иным — не шокированным, а принявшим тяжесть. Реджина больше не смотрела на кулак Малефисенты. Она смотрела на свои собственные руки — руки, которые подписывали указы, творили магию, держали сына. Руки, которые теперь должны будут подписать нечто, от чего содрогнётся её душа. — Я напишу Лене, — сказала она, и голос её обрёл новую, металлическую твёрдость. — Мастер будет здесь. Она произнесла это не как согласие друга, а как заявление правителя. Королева, принимающая ношу. В комнате стало не просто тихо. Стало торжественно. Как в гробнице, или в святилище перед обрядом, исход которого неизбежен и ужасен для всех сторон. И обе женщины в этот миг, каждый в своём молчаливом горе, уже начали его готовить.