Сoniunctio Оppositorum

Дверь кабинета распахнулась, резко и внезапно. Мэри-Маргарет вошла, не спрашивая разрешения, и тот самый свет, что падал ей за спину, казалось, входил вместе с ней, подчёркивая резкие тени на лице Реджины Миллс. Реджина не подняла головы сразу, доведя до конца изящный росчерк на документе. Лишь затем медленно отложила ручку и встретила взгляд гостьи. В её глазах не было удивления, только усталое ожидание — словно она давно знала, что этот визит неизбежен. —Реджина, — голос Мэри-Маргарет звучал ровно, но в этой ровности было напряжение, — мы должны поговорить. — Мэри-Маргарет, и тебе доброго дня! — беря очередной документ и вернувшись к своим обязанностям, поздоровалась мэр, игнорируя Белоснежку, словно та была назойливой мухой. — Что-то срочное? Или ты просто решила, что правила приличия больше не работают, когда речь идёт о тебе? — Дэвид ушёл из дома, — выпалила Мэри-Маргарет. — И ты должна с этим что-то сделать! Реджина замерла. На миг маска невозмутимости сползла с её лица, и Мэри-Маргарет успела увидеть в её глазах удивление. Но только на миг. — Ты серьёзно? — спросила Реджина. — Вполне. Он собрал вещи и переехал. Живёт в комнате на втором этаже кафе у бабушки Лукас. Представляешь? Мой муж, который клялся быть со мной в горе и радости, сейчас спит на узкой кровати над закусочной, — Мэри-Маргарет сглотнула комок в горле. — И я знаю, что это из-за тебя. Из-за твоих решений касательно Эммы. Из-за того, что он чувствует себя разрываемым между мной и своим долгом — долгом, который ты ему всучила в качестве временного шерифа. Она шагнула ближе к столу, упёрлась ладонями в полированную поверхность. — Я требую, Реджина. Не прошу. Требую. Ты должна повлиять на него. Ты должна заставить его вернуться домой. Ты умеешь убеждать людей, когда хочешь. Ты умеешь играть на струнах их душ. Так сыграй ту мелодию, которая вернёт моего мужа в наш дом. Исправь то, что ты натворила. Реджина молчала. Она смотрела на Мэри-Маргарет долгим, изучающим взглядом, словно видела её впервые. Затем медленно поднялась из-за стола, обошла его и остановилась напротив гостьи, почти вплотную. — Ты сейчас серьезно Снежка? Ты в своем уме? Ты обвиняешь меня в том, что твой муж ушёл из дома, — произнесла она ледяным тоном. — Но скажи мне, Мэри-Маргарет, неужели ты действительно веришь, что я способна контролировать каждое его решение? Неужели ты думаешь, что он — марионетка, а я — кукловод? Дэвид Нолан — взрослый мужчина. Он принимает решения сам. И если он ушёл, может быть, тебе стоит спросить себя, что ты сделала не так, прежде чем обвинять меня? А касательно моих талантов управлять людьми и их послушания: если ты до сих пор не заметила, то все ваше семейство так и не научилось слушаться меня: что ты, что твой муж, что твоя дочь. Если бы хоть кто-то из вас слышал мои просьбы и речи многих проблем удалось бы избежать. — Я знаю, что ты умеешь влиять на людей, — голос Мэри-Маргарет дрогнул, но она не отступила. — И я знаю, что ты можешь это сделать. Если ты не поможешь, если он не вернётся… я не знаю, что сделаю. Но я не оставлю это просто так. Реджина вздохнула, провела рукой по волосам и вернулась за стол. Она села и взяла ручку обратно, давая понять, что аудиенция окончена. — Думаю ты получила ответ на мой вопрос, — сказала она холодно, не поднимая глаз. — А теперь оставь меня. У меня работа. Мэри-Маргарет постояла ещё мгновение, глядя на её склонённую голову. Затем развернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. В кабинете снова стало тихо, и только шторы чуть колыхались от сквозняка, словно город за окном тоже выдохнул после этой встречи.

***

Малефисента появилась в облаке своей магии в кабинете Реджины спустя полчаса после ухода Снежки. Тёмные всполохи растворились в воздухе, и высокая фигура в чёрных одеждах бесшумно опустилась на ковёр. — У меня что сегодня день приема без предварительной записи? — пробурчала Реджина, невольно улыбаясь подруге. Уголки её губ дрогнули, а в глазах мелькнула тень тепла —уступка, которую она позволяла себе в присутствии Мэл. Малефисента, не отвечая на реплику, чуть склонила голову набок, изучая брюнетку долгим, понимающим взглядом. Она заметила напряжение в плечах Реджины, едва заметную складку между бровей — ту, что появлялась только после разговора с Белоснежкой. — Кто еще сегодня пытался тебя достать, дорогая? — усаживаясь в кресло напротив и приподняв одну бровь, поинтересовалась Мэл. Её голос звучал ровно, но в нём угадывалась готовая сорваться защитная нота. Она слегка наклонилась вперёд, всем своим видом показывая: «Я здесь. Я слушаю. Я на твоей стороне». Реджина выдохнула — чуть громче, чем собиралась, — и откинулась в кресле, позволяя себе на мгновение расслабиться. Перед Мэл она могла опустить эту проклятую королевскую броню. — Снежка наведалась. Требовала от меня вернуть её муженька домой, — ровно произнесла брюнетка, но пальцы её на мгновение сжали подлокотник. — Я причина всех её бед и должна вернуть Принца в их шалашик, чтоб все было сказочно-прекрасно. — Она неисправима, — хмыкнула Малефисента, не сводя с подруги пристального взгляда. Она заметила, как дрогнул голос Реджины при слове «муженька» — не от злости, а от усталости. Мэл чуть прикусила губу, сдерживая колкость, и вместо этого мягко качнула носочек туфли — бессознательный жест, который Реджина за годы научилась читать как: «Я прикрою. Что нужно сделать?» — Хватит, про неё не хочу сейчас говорить, — Реджина провела ладонью по лицу, потирая переносицу. — Мне кажется, у меня развивается мигрень просто от одной мысли о ней. Расскажи, как там Эмма? Брюнетка произнесла имя почти шёпотом, и Малефисента уловила, как подруга на миг задержала дыхание, будто боялась услышать ответ. Реджина сцепила пальцы в замок на коленях — слишком сильно, слишком напряжённо. Малефисента сделала паузу, давая Реджине время. Она знала: та не выносит жалости, но поддержка — другое дело. — Течка кончилась. Она может возвращаться обратно. Как ты и просила — я подержала её там дополнительно еще день, — спокойно ответила Мэл, и в её голосе не было ни осуждения, ни намёка. Только факт, пропитанный едва уловимой заботой. — Всё в порядке. Всё прошло. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе, давая Реджине осмыслить их. Затем медленно скрестила ноги, откинулась на спинку кресла, но взгляд оставался прикованным к подруге — мягкий, внимательный, без привычной колючей насмешки. Малефисента посмотрела на Реджину. Та от осознания, что уже скоро может наконец увидеть воочию свою Свон, была слегка растеряна. Целая гамма эмоций пронеслась по её лицу. Сначала — разрядка: плечи чуть опустились, мышцы шеи расслабились, будто с них сняли тяжёлый груз. Потом — вспышка облегчения: глаза на мгновение распахнулись, зрачок дрогнул, а из груди вырвался неслышный выдох. Разомкнулись губы — и тут же сжались, словно Реджина поймала себя на том, что чуть не улыбнулась чересчур открыто. Затем — тень неуверенности: брови на долю секунды сошлись к переносице, и она отвела взгляд в сторону, будто проверяя, не обманывает ли её собственное воображение. И наконец — тихая, уязвимая радость, которую она поспешила спрятать под маской деловой сдержанности: опустила ресницы, сделала глубокий вдох, выпрямилась и взяла себя в руки. Малефисента увидела всё это. Каждое микро-движение. Каждую трещину в её броне. Мэл ничего не сказала. Она лишь медленно, с едва заметной улыбкой, прикрыла глаза — жест, который Реджина знала как: «Я рада за тебя. Всё будет хорошо». Кабинет наполнился тишиной, но эта была тишина между теми, кто понимает друг друга без слов. Тишина, в которой помещались годы доверия, общих тайн и той редкой безусловной поддержки, что не требует благодарности. Реджина подняла взгляд, и в этом взгляде читалось: «Спасибо. Ты даже не представляешь, что это значит для меня». Малефисента моргнула в ответ, чуть заметно дёрнув уголком губ: «Представляю. Поэтому и сделала». Малефисента заметила, как плечи Реджины слегка напряглись, когда та попыталась скрыть волнение за маской деловой невозмутимости. Пальцы брюнетки нервно прошлись по подлокотнику кресла, выдавая внутреннюю бурю. Мэл подалась вперед, ее зеленые глаза мягко сузились, а на губах заиграла едва заметная, но теплая улыбка — та, что появлялась только в минуты истинной близости. — Послушай меня, Реджина. Я знаю, что ты сейчас прокручиваешь в голове наихудшие сценарии. Что она передумала. Что она посмотрит на тебя иначе. Что между вами встанет стена из этих недель. Но я видела ее. Я видела, как она ждала момента, когда сможет вернуться. К тебе. И я знаю тебя. Вы проходили через вещи и посложнее. Реджина выпустила воздух из лёгких. — Я была рядом с ней эти недели. Эмма не изменилась. Она просто немного испугана и чертовски истосковалась по тебе. Представь, как ей сейчас — она знает, что сделала тебе больно, и теперь не знает, как подойти. Она боится твоей реакции больше, чем любой битвы. — Глупая блондинка, — прошептала Реджина, но в голосе не было злости — только тепло, которое она пыталась спрятать за ворчанием. — Глупая блондинка, которая любит тебя, — поправила Мэл, мягко сжимая ее пальцы. — И ты любишь ее. Поэтому не надо превращать вашу встречу в драму. Реджина хотела возразить, но Мэл протянула руку и накрыла ее ладонь своей — жест, полный молчаливого понимания и силы. От этого прикосновения по телу брюнетки пробежала дрожь облегчения. Она подняла взгляд на подругу, и в этом взгляде было столько уязвимости, сколько она не позволяла себе показывать никому, кроме Мэл. — Это просто очередной этап, — продолжила Мэл, не повышая голоса, но вкладывая в него всю свою уверенность. — Такой же, как сотни других. Вы пройдете его так же, как прошли все предыдущие. Может быть, не сразу. Может быть, вам понадобится время, чтобы снова привыкнуть друг к другу. Но это пройдет. Потому что то, что между вами — это не то, что ломается от нескольких недель разлуки. Реджина молчала, переваривая слова. Ее дыхание стало глубже, ровнее. Она перестала сжимать подлокотник и позволила рукам упасть на колени. — Я боюсь, что скажу что-то не то, — призналась она тихо, почти шепотом. — Что я наброшусь на нее с упреками или, наоборот, буду слишком холодной. Я не знаю, какую грань выбрать. — А ты не выбирай, — ответила Малефисента просто. — Будь собой. Она любит тебя не за то, как ты выбираешь слова. Она любит тебя за то, что ты — это ты. Со всеми твоими колкостями, гордостью и твоей порой неуклюжей нежностью. Реджина фыркнула, но в этом звуке слышалась благодарность. — Неуклюжая нежность? Серьезно? — Абсолютно, — улыбнулась Малефисента. — Но это часть твоего шарма. И Эмма это знает. Она ждет не идеальной речи, а тебя. Просто тебя. Наступила тишина. Не тяжелая, а спокойная. Реджина смотрела на подругу, и в этом взгляде было столько благодарности, сколько она не могла выразить словами. Малефисента ответила легким кивком — она понимала без слов. — Спасибо, — наконец произнесла Реджина. Голос ее окреп, в нем появилась привычная уверенность. — Ты всегда знаешь, что сказать. Реджина выдохнула так, будто скинула с плеч мешок с камнями. Ее пальцы расслабились под рукой Мэл, и она наконец позволила себе улыбнуться — ту самую искреннюю улыбку, которую берегла только для избранных. — Ты права, — сказала она, и голос ее звучал увереннее. — Я веду себя как Снежка. Устраиваю трагедию из того, что решается одним разговором. — Сравнение со Снежкой — это уже слишком, — усмехнулась Малефисента, отпуская ее руку и откидываясь на спинку кресла. — Но я тебя прощаю. Реджина встала, поправила жакет, и впервые за последние дни ее движения обрели привычную плавность и грацию. Она подошла к окну, посмотрела на закатное небо и тихо произнесла: — Спасибо, что была рядом все это время. — Всегда, дорогая. Ты же знаешь, — Малефисента поднялась следом, и их взгляды встретились в зеркале над камином. — И если вдруг Эмма начнет тупить и говорить не те слова — дай мне знак, я прилечу и превращу ее в жабу на час. Чисто для профилактики. Реджина рассмеялась — легко, искренне, и этот смех разбил остатки тревоги в ее душе. Она повернулась к подруге и протянула руку, которую Мэл пожала с молчаливым обещанием: что бы ни случилось, они пройдут через это вместе.

***

Своды подземелья дрогнули от тяжёлого вздоха. Эльза, Малефисента, Реджина и Генри спускались по каменным ступеням. Воздух здесь был спертым, плотным, пропитанным запахом сырости и старого камня. Факелы на стенах отбрасывали длинные пляшущие тени, и в этом колеблющемся полумраке Белый Дракон лежал в центре зала — огромный, скованный не цепями, а собственной тоской. Чешуя его, тускло мерцала от света факелов. Крылья были сложены вдоль тела так плотно, словно он пытался стать меньше, незаметнее. Глаза — два янтарных озера — смотрели в пустоту перед собой, невидящие, потухшие. Когда шаги стихли, Дракон медленно, словно через силу, повернул голову. И замер. Среди пришедших стояла Она. Реджина. Та, чье лицо он не видел с того самого дня. Та, чье имя он шептал во снах. Та, кого он ждал все дни — а она так не пришла. Та, которую он думал, что потерял навсегда. Дракон моргнул. Раз. Два. Три раза. Глаза его расширились, заметались по фигуре Реджины — по лицу, по рукам, по тому, как она стояла, прямая, но с едва заметной дрожью в плечах. Он не верил. Не мог поверить. В груди его зародился низкий, вибрирующий звук — не то стон, не то всхлип, не то рык, полный такой боли, что у Генри перехватило дыхание. А затем огромная морда медленно, почти робко, опустилась вниз. Дракон склонил голову к ногам Реджины. Он коснулся носом ее сапог — осторожно, словно боясь, что видение исчезнет. Провел вдоль голени, по бедру, вдыхая ее запах, вжимаясь мордой в ткань ее одежды, и из горла его вырвался тот самый дрожащий звук — не то вздох облегчения, не то плач. Реджина стояла неподвижно. На мгновение она прикрыла глаза, и кто-то мог бы заметить, как дрогнули ее губы. Но когда она заговорила, голос ее был ровным — хотя и с теплотой. — Привет дорогая. Мы пришли за тобой. Ты можешь вернуться. Я разрешаю тебе обернуться обратно. Тишина. Дракон не двинулся. Он застыл, уткнувшись носом в ногу Реджины, и вдруг крупная дрожь прошла по его телу. Мускулы напряглись, чешуя встала дыбом, из ноздрей вырвались две струйки пара. Но вместо того, чтобы начать превращение, Дракон отступил на шаг. Затем еще на один. Глаза его расширились, зрачки пульсировали в паническом ритме. Он замотал головой — резко, испуганно, словно отгоняя что-то невидимое. — Ма? — Генри шагнул вперед, и голос его дрогнул. Он никогда не видел свою мать такой — огромной и одновременно такой испуганной. — Ма, не бойся. Всё хорошо. Ты справишься. Мы все здесь. Ты не одна. Пожалуйста… Дракон попятился, издав горловой звук, больше похожий на скулеж. Его хвост заметался по полу, взбивая пыль. — Ма, послушай меня. Ты — не просто дракон. Ты — моя мама. Ты та, кто сражалась с тьмой, кто спасала миры, кто родила меня, который сейчас стоит здесь и молит тебя вернуться. Ни одна чешуя, ни одна форма не изменит того, кто ты есть. Твоя суть — внутри. Возвращайся. Мы ждем тебя. Я жду тебя. Мы с мамой ждём тебя. Дракон перевел на него взгляд, и в янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Но паника не ушла. Эльза шагнула вперед, и от ее ладоней потянуло прохладой — не зимней стужей, а легким, успокаивающим ветром. Она подошла ближе, чем пока кто-либо осмелился, и протянула руку, не касаясь, но давая почувствовать свое присутствие. — Эмма, я знаю, каково это — бояться себя, — произнесла она мягко. — Я знаю, каково это — когда страх внутри тебя выходит из-под контроля и ты боишься, что не сможешь его обуздать. Но ты не одна в этом страхе. Посмотри на нас. Мы все прошли через это. Тебе нечего боятся, ты не навредишь ни городу, ни людям. Твое тело помнит, кто ты. Доверься ему. Доверься нам. Дракон слушал. Его грудная клетка вздымалась часто и неровно, ноздри раздувались, из пасти вырывались короткие, горячие выдохи. Но он не спешил. Он переводил взгляд с одного лица на другое — с Генри на Реджину, с Реджины на Эльзу, с Эльзы на Малефисенту, которая молча стояла в тени. Глаза его метались, и в них плескалась паника — первобытный, животный ужас перед тем, что будет, когда облик дракона схлынет. Что, если Она уже не примет его? Что, если он вернется — и увидит в глазах Реджины не любовь, а жалость? Или, что еще хуже, пустоту? Малефисента, стоявшая в тени, лишь скрестила руки на груди. Она знала: слова сейчас не помогут. Слишком глубоко сидел страх. Слишком долго он копился в одиночестве. Реджина медленно обвела взглядом всех присутствующих. Ее лицо было спокойным, но в глазах горело что-то — может быть, решимость, может быть, боль, которую она прятала за маской. — Оставьте нас, — сказала она тихо, но так, что голос ее прозвучал приказом, не терпящим возражений. — Мама… — начал Генри. — Я сказала — оставьте. Эльза понятливо кивнула. Она взяла Генри за руку и мягко потянула к выходу. Генри обернулся, хотел что-то сказать, но встретился взглядом с Реджиной и понял — не нужно. Малефисента усмехнулась чему-то своему, оставила у ног Миллс сумку с вещами Эммы развернулась и растаяла в тени, покинув подземелье последней. Звук шагов затих в каменном коридоре. Свет факелов колебался, тени плясали по стенам. Реджина осталась одна — лицом к лицу с Белым Драконом. Некоторое время они смотрели друг на друга. Дракон шумно дышал, его хвост нервно бил по каменному полу, но он не отводил взгляда. Реджина не делала резких движений. Она просто стояла, позволяя ему видеть ее, чувствовать ее присутствие — настоящее, живое, не исчезающее. — Знаешь, — заговорила она наконец, и голос ее был низким, чуть хрипловатым, — я тоже долго боялась снимать маску. Думала, что если я покажу свое истинное лицо — то, что под короной и гневом, под всей этой броней, которую я носила годами — меня отвергнут. Что никто не сможет полюбить ту, кем я стала. Дракон замер. Даже его дыхание, казалось, остановилось. — Но ты пришла ко мне. Ты — та, кто называет меня своей истиной любовью, кто смотрел на меня, когда я была готова сжечь все дотла, кто оставался рядом, когда я сама себя не выносила. И ты не отвернулась. — Реджина шагнула вперед. — Так как же я могу отвернуться от тебя? Она протянула руку и коснулась его морды. Ладонь ее легла на щеку Дракона — теплая, живая, настоящая. Чешуя под ее пальцами дрогнула. — Я здесь, Эмма. Идиотка моя. Я не уйду. Никогда. Я была нужна тебе, и я не пришла — и я буду жалеть об этом всю жизнь. Но сейчас я здесь. Я перед тобой. И я никуда не уйду, пока ты не будешь готова. — Она провела ладонью по его морде, погладила, словно успокаивая дикого зверя. — Превращайся. Я поймаю тебя. Дракон закрыл глаза. Из-под сомкнутых век выкатилась слеза — крупная, горячая, она скользнула по чешуе и упала на руку Реджины. Дракон вздрогнул. Сделал глубокий, прерывистый вдох. И вдруг тело его начало меняться. Чешуя побледнела, стала прозрачной, крылья дрогнули и начали втягиваться, кости хрустнули, перестраиваясь, сила внутри него закрутилась воронкой — и сияние окутало фигуру, сжимаясь, сжимаясь, пока не вспыхнуло ослепительной вспышкой. А затем на холодном каменном полу, дрожа и всхлипывая, стояла она. Эмма Свон. Она упала на колени, и Реджина тут же опустилась рядом, обхватив ее за плечи. Эмма уткнулась лицом в ее шею, и плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях. Реджина прижала ее к себе крепко-крепко, обхватила руками, словно боясь, что она снова исчезнет. — Я здесь, — прошептала Реджина, прижимая ее к себе, гладя по волосам, чувствуя, как Эмма дрожит в ее руках. — Я здесь. Я никуда не уйду. Никогда больше. Прости меня. Они сидели на холодном каменном полу, сплетясь в объятии, и время текло мимо них. Реджина чувствовала, как слезы Эммы пропитывают ткань ее плаща, как дрожит каждое ее тело, как ногти впиваются в спину — но не от боли, а от отчаянной потребности держаться за что-то реальное. Она молча гладила ее по голове, по спине, не говоря ни слова, потому что слова сейчас были лишними. В тишине подземелья слышно было только прерывистое дыхание и редкие всхлипы, и каждый из них отдавался в груди Реджины глухой болью. Она чувствовала, как половина её сердца колотится в груди Эммы где-то рядом с ее собственным, как тепло ее слез обжигает кожу, и в этот момент она поклялась себе, что никому не позволит причинить ей боль снова. Ее ладони скользили по вздрагивающей спине, и она шептала что-то успокаивающее, сама не осознавая слов — только интонации, только вибрация голоса, которая должна была вновь передать: «Я здесь. Я никуда не уйду». Эмма отстранилась первой. Ее лицо было мокрым от слез, глаза красными, но в них больше не было пустоты. Она посмотрела на Реджину — долго, пристально, словно проверяя, не исчезнет ли она, если моргнуть. Затем ее губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. — Ты правда пришла, — выдохнула она, и голос ее звучал хрипло, сломано, но по-человечески. В этом голосе было столько боли и столько надежды, что у Реджины перехватило дыхание. Она видела, как дрожит подбородок Эммы, как она кусает губу, сдерживая новый всхлип. Реджина кивнула, и в ее глазах блеснула влага, которую она позволила себе лишь на мгновение. — Я всегда прихожу. Просто иногда на это уходит слишком много времени, — ответила она, и в голосе ее звучала такая горечь, что Эмма снова сжала ее руку. Пальцы блондинки переплелись с ее пальцами, и Реджина почувствовала, как холодные, дрожащие ладони постепенно согреваются в ее тепле. — Прости меня, я не смогла… — услышала глухое куда-то в свою шею Реджина. Эти слова прозвучали так тихо, так виновато, что у нее защемило сердце. Она почувствовала, как Эмма снова прижимается к ней, пряча лицо, словно стыдясь своей слабости. — Тссс, всё нормально. Мне не за что тебя прощать, слышишь? Ты ни в чём не виновата, — горячо прошептала Миллс, крепче прижимая к себе блондинку. Она чувствовала, как напряжены плечи Эммы, как она сжимается внутри, словно пытаясь стать незаметной. Реджина провела рукой по ее волосам, откидывая спутанные пряди с лица, и заглянула в глаза. — Мы со всем справимся, со всем разберемся. А сейчас пойдем наконец домой, накормим тебя, хорошо? — ее голос был мягким, но в нем звучала та самая твердая уверенность, которая всегда заставляла Эмму верить, что выход найдется. Эмма лишь кивнула дрожащей головой и шмыгнула носом словно маленький ребенок. Она выглядела такой беззащитной, такой хрупкой в этот момент — не та Спасительница, которая бросалась в бой, а просто женщина, уставшая бороться. Реджина видела, как она сглатывает, как пытается успокоить дыхание, и ее собственное сердце сжималось от нежности. — Я хочу твою лазанью, — вынырнув из теплого изгиба шеи и глядя на свою Реджину, тихо призналась блондинка. В ее глазах мелькнул слабый свет — искорка, которую так боялась потерять Миллс. Губы Эммы дрогнули в попытке улыбнуться, и эта улыбка была такой хрупкой, что у Реджины перехватило дыхание. — Лазанья так лазанья. — Реджина невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она осторожно коснулась щеки Эммы, большим пальцем стирая мокрую дорожку от слезы. — А сейчас давай оденем тебя и выйдем наружу. Хорошо? — она смотрела на нее с такой заботой, с такой нежностью, что Эмма на мгновение замерла, впитывая этот взгляд. Эмма лишь молча кивнула и, опустив глаза, внезапно застеснявшись или стыдясь своего обнаженного тела, начала судорожно натягивать на себя вещи, доставая их одну за одной из сумки. Ей движения были рваными, неуклюжими — она почти рвала ткань, спеша скрыться от чужого взгляда. Реджина заметила, как покраснели ее уши, как она отводит глаза, и это зрелище пронзило ее острой печалью. Взмахом руки она одела Свон, и та вздохнула с таким облегчением, словно с нее сняли тяжелый груз. Эмма подняла глаза, и в них светилась благодарность — тихая, искренняя, без слов. Она снова взяла Реджину за руку, крепко сжимая пальцы, и Миллс почувствовала, как в эту минуту между ними не осталось ни стен, ни обид — только тепло, только обещание, что дом начинается здесь. Они вышли из подземелья, Эмма остановилась на пороге, вдохнула полной грудью холодный утренний воздух, и Реджина увидела, как расслабляются ее плечи, как спадает напряжение с лица. Она все еще держала ее за руку, и эта связь казалась единственно реальной вещью во всем мире. Миллс чувствовала, как пальцы Эммы слегка дрожат, но уже не от холода или страха — от усталости, от изнеможения, от того, что битва наконец закончилась. Генри, Эльза и Малефисента смотрели на них. Генри инстинктивно двинулся вперед, но тут же одернул себя и остановился, глядя на мам, бросив быстрый взгляд на Реджину. Она кивнула — чуть заметно, одними уголками губ. Генри усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти озорное. —Иди сюда пацан, — разрывая связь с Реджиной и распахнув объятия, позвала сына блондинка. Юношу не пришлось упрашивать дважды. Он тут же кинулся к матери, крепко обнимая её. — Ты что опять подрос? — взлохмачивая волосы сына и отстраняя его чтобы посмотреть внимательнее, пошутила блондинка. — Рубашка, что мы купили ему на свидание с Грейс уже ему мала в груди, опять, — заметила Реджина. — Не правда, думаю мама её уменьшила, чтобы подшутить надо мной, — широко улыбаясь ушел в отрицание своего роста Генри. — Ну конечно, опять мама виновата, — улыбаясь Эмме с Генри заметила Миллс. Эльза подошла к ним, не скрывая своей улыбки и радости. Следом за Генри она крепко обняла Эмму, без слов, просто даря ей объятия и опору. Они стояли так несколько секунд, и Реджина, наблюдая за ними, почувствовала тёплый комок в горле. Эльза отстранилась, быстро, смущённо вытерла ладонью щёку и попыталась улыбнуться. У неё получилось. Затем взгляд Эммы нашёл Малефисенту. Та стояла чуть в стороне, её осанка, как всегда, была безупречна, а лицо — маской спокойствия. Она не двинулась с места, не протянула рук. Она просто ждала. И в этой её выдержке не было холодности — было глубокое, безмолвное понимание. Эмма подошла к ней. Молчание между ними было красноречивее любых слов. Никаких лишних касаний, никаких сантиментов. Только взгляд — долгий, прямой, пронизывающий. В этом взгляде прочитались все их последние разговоры в лесу и подземелье, все те законы Драконов, которые Малефисента нарушила ради неё, вся та поддержка и сила которые она ей дала. Теперь, стоя под утренним небом, они обменялись новым, беззвучным диалогом. Малефисента чуть склонила голову — не поклон, а скорее знак глубокого признания. Её взгляд скользнул к Реджине, к Генри, к Эльзе, а затем снова вернулся к Эмме. В этом была целая стратегия. Эмма едва заметно кивнула, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки: «Я помню. И я постраюсь». А ещё — тихая, но бездонная благодарность. Не за помощь в битве, которую они проиграли, а за то, что Малефисента видела в ней не хрупкую Спасительницу, а равную. За то, что была её драконьей матерью — жёсткой, непреклонной и бесконечно верной. — Ну что, — нарушила тишину Реджина, и её голос прозвучал удивительно мягко. — Полагаю, все мы заслужили что-то горячее и очень сладкое на завтрак. — Блинчики? — тут же оживился Генри. — С яблочным сиропом, — уточнила Эмма, беря Реджину за руку снова, но уже легко, без прежней смертельной хватки. — И без магических сюрпризов, — добавила Эльза, догоняя их и беря Генри под руку. Малефисента пошла последней, её тень легла рядом с тенью Эммы. Она молчала, но её присутствие было таким же твёрдым и незыблемым, как стены подземелья. Впереди были разговоры, планы, лечение ран и поиски способа приструнить драконов. Но этот первый шаг в сторону дома, под растущее утро, они делали вместе. И этого пока было достаточно. Особняк встретил их тишиной и теплом. Солнце уже поднялось выше, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы гостиной и ложась золотистыми полосами на паркет. Реджина, не тратя времени на лишние слова, направилась на кухню — звук её сапог в доме звучал уверенно и деловито, словно она задавала ритм всему дому. Она щёлкнула пальцами, и в камине весело вспыхнули дрова, а на плите засвистел чайник. — Эмма, — сказала она, и в голосе ее прозвучала та особенная интонация, которая не терпела возражений, но при этом была лишена привычной резкости. — Ты первой. Душ, чистая одежда. Возражения не принимаются. Эмма открыла было рот, чтобы возразить, но встретилась взглядом с Реджиной и передумала. Короткий кивок — и она исчезла на лестнице. — Генри, — Реджина уже поворачивалась к сыну, — достань большую скатерть из буфета в столовой. Ту, с золотой вышивкой. Эльза, милая, поможешь мне с тестом? Я решила, что сегодня мы обойдемся без магии на кухне. Почти без магии. Эльза улыбнулась — впервые за последние часы улыбка ее была настоящей, без тени тревоги. Она закатала рукава и подошла к столу, с готовностью принимая из рук Реджины миску и венчик. Малефисента остановилась у порога кухни, прислонившись плечом к косяку. Она не предлагала помощь, но и не мешала. Реджина, ловко взбивая тесто для блинчиков, бросила короткий взгляд в пустой угол и едва заметно шевельнула пальцами. Магия скользнула по дому тонкой рябью — приглашение, которое невозможно было проигнорировать. Не прошло и пяти минут, как в прихожей раздался шорох, а затем звонкий голос Руби: — Привет красотка! Мне пришло сообщение с приглашением на утренние блинчики в доме мэра. Бабуля кинула на меня та-а-а-а-кой взгляд, словно я предала её кухню. Так что тебе придется подкупить её, чтобы она не задала нам взбучку, — выпалила на одном дыхании молодая черноволосая официантка, врываясь на кухню и чмокая мэра в щеку. — Я и так полностью обновила её кухню, увеличила по площади кафе и вашу гостиницу, — приподняв бровь и улыбаясь тут же отметила свои заслуги Реджина. — Да, за это тебе отдельное большущее мое волчье спасибо, и твоей сестренке. Эта рыжая бестия, кстати, знает толк в кроватях и шумоизоляции, многозначительно подмигнув и плюхаясь на стул, не стесняясь выдала Шапка. — Конечно разбираюсь, — раздался самоуверенный ответ. Рядом с наблюдающей Малефисентой стола Зелина собственной персоной. — Реджина, у тебя совесть есть? —Я только успела налить себе первый утренний кофе, как чувствую — меня кто-то дергает за магические ниточки. Что опять за срочность? Я даже не успела включить то шоу, где какая-то звездулька выбирает себе жениха. — Боже Зелина, давай без этих пошлостей, умоляю, — подняв свой взгляд на сестру, умоляюще попросила Миллс. — Я не готова слушать о твоих сексуальных фантазиях с утра. Реджина повернулась обратно к плите, — И если ты будешь жаловаться дольше, чем я пеку блинчики, останешься без сиропа. И без кофе. — Тирания, — фыркнула Зелина, но в голосе ее проскользнули теплые нотки, которые она тщательно пыталась скрыть. Она опустилась на стул, закинув ногу на ногу, и принялась наблюдать за сестрой. Эмма спускалась медленно. Влажные волосы, еще темные после душа, падали на плечи. На ней была свободная кремовая рубашка, заправленная в темные брюки — явно из гардероба Реджины, и сидели они на ней удивительно хорошо, хотя чувствовалось, что вещи подобраны на скорую руку. Она выглядела помолодевшей. Усталость и смущение остались в чертах, но и вместе с тем ушла та лихорадочная напряженность, которая держала ее последние часы. — Свон! — Руби рванула к ней так стремительно, что едва не сбила с ног. Она стиснула Эмму в объятиях, и та охнула, но не сопротивлялась. — Ты мне кости сломаешь, — усмехнулась Эмма, обнимая подругу. Малефисента наблюдала за этой домашней картиной и тихо улыбалась, задумчиво переводя взгляд с компании, которая вовсю уже накрывала на стол, перемещаясь между кухней и огромной гостиной Реджины. За её спиной кухня гудела теплом: шипело масло на сковороде, и Реджина, сосредоточенно нахмурившись, колдовала над тестом для блинчиков. Её движения были точными, почти церемонными, и в них не осталось той жёсткой королевской спеси, что когда-то пугала целые королевства. Теперь это была просто мать, просто женщина, которая по утрам дарит своим близким нежность в виде хрустящего кружева из муки и яиц. Эмма, подоткнув рукава, вытирала тарелки, а Зелина озорно стряхивала на неё капли воды. Руби, стоя на цыпочках, пыталась дотянуться до верхней полки, чтобы убрать сухие травы, и что-то беззлобно ворчала на сестёр. Малефисента видела, как лёгкая улыбка тронула губы Зелины, и на мгновение ей показалось, что она тоже могла бы взять в руки полотенце или подойти к плите, чтобы перевернуть пару румяных кружков. Но она осталась у окна. Взгляд скользнул дальше. Генри, уже почти взрослый юноша, с серьёзным видом расставлял чашки на длинном деревянном столе, а Эльза, стараясь подражать ему, поправляла салфетки. Кто бы мог подумать, что эти двое станут не просто союзниками, а почти братом и сестрой. Что все они — бывшие враги, соперницы, чужачки — сплетутся в одну семью. Крепкую. Душную. Такую, где у каждого есть своё место за столом. У Малефисенты сжалось горло. Острой, почти физической болью пришла мысль о Лилит. Она представила, как могло бы быть: Лилит сидит рядом с Эльзой, смеётся над шутками Генри, ворует с тарелки Руби блинчик, пока та не видит. Как Реджина, поджав губы, делает вид, что сердится, но всё равно кладёт ей добавку. Как вечером они вместе вышли бы на крыльцо, и дочь, опираясь плечом о плечо матери, слушала бы звуки леса. Это могло быть. Должно было быть. Но вместо этого — пустота. Вместо этого — грязь, которую Лилит оставила на душе Эммы, и та теперь сжимает влажные пальцы, пряча дрожь. Вместо этого — неизбежное наказание, которое они придумают все вместе, потому что так правильно. Потому что Лилит переступила черту, за которой материнская любовь бессильна. Малефисента закрыла глаза. Её сердце раскололось на две половины. Одна — холодная, справедливая, как старый закон: за преступлением следует расплата. Другая — тёплая, отчаянная, та, что до сих пор помнит их первую встречу благодаря той, которую её дочь осквернила. Та половина шепчет: «Ты могла её спасти, ты могла её удержать, ты могла…» Но теперь поздно. — Малефисента, — позвал её голос Эммы. — Иди к нам, остынет же. Она обернулась. Эмма смотрела на неё с той особой теплотой, которую дарят прощённым. И Мэл, собрав остатки своего контроля, шагнула к столу. Туда, где её ждали. Туда, где всё же было немного места — пусть не для Лилит, пусть с горьким привкусом утраты, но место для неё самой.

***

Завтрак был окончен под обсуждение сплетен последних дней. Руби унеслась в кафе на смену, Эльза ушла к Белль помогать ей с библиотекой и нужно было связаться с Анной по текущим государственным делам. Зелина, заметив взгляды которыми обменивались Малефисента , Реджина и Эмма смекнула, что ей пора тоже покинуть дом и предоставить им пространство для чего-бы там не было. Под предлогом важных дел Зелена исчезла в зеленой дымке, стащив с собой несколько оладушек и сироп. Генри допил сок, с надеждой посмотрел на мать, но Реджина лишь покачала головой. — Школа, Генри. Ты и так пропустил слишком много. — Но… — Никаких «но». Эмма, будь добра, проследи, чтобы он взял куртку. Эмма молча кивнула, так ни разу и не встретившись взглядом ни с Реджиной, ни с Малефисентой. Она почувствовала себя внезапно чужой в этом разговоре, который она знала-неизбежен, хотя понимала, что её голос будет решающим. Генри вздохнул, чмокнул мать в щёку, на секунду задержавшись у двери, и вышел за Эммой. Когда за ним закрылась дверь, в комнате повисла та особенная тишина, которая предшествует буре. Малефисента грациозно опустилась в кресло, поправив складки тёмно-фиолетового платья. Она выглядела так, словно собиралась на суд, а не на семейное совещание. Реджина села напротив, сложив руки на коленях. Эмма вернулась через минуту, но не села, а осталась стоять у окна, спиной к ним, глядя на то, как Генри садится в машину к деду. — Итак, — начала Малефисента, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Нам нужно решить, что делать с Лилит. Совет Драконов соберётся через три дня. Вердикт должен быть единогласным. — Я знаю, что такое вердикт, — тихо ответила Реджина. — Тогда ты понимаешь, что закон един для всех. Лилит нарушила главный запрет — она принудила Белого Дракона к слиянию без обоюдного согласия. Это не просто нарушение, это изнасилование, как если бы кто-то из нас вторгся в разум смертного без спроса. Эмма вздрогнула, но не обернулась. Её пальцы вцепились в подоконник так, что побелели костяшки. Реджина посмотрела на неё, потом снова на Малефисенту. — Я не спорю с юридической стороной вопроса. Но Эмма… она всё ещё Белый Дракон. Её драконья природа только пробуждается. Она тоже совершала ошибки. Она разнесла половину Сторибрука. — Это случайность, она была в панике, она защищала себя и свое достоинство — отрезала Малефисента. — Лилит шла на осознанное действие. Она знала правила игры. — Она была в течке! — Эмма резко обернулась, и её глаза полыхнули серебром. — Вы обе знаете, что это значит для дракона первого поколения! Это как… как наркотик, как голод, как всё самое сильное, что вы можете представить, умноженное на тысячу. Она не контролировала себя! — Тем более, — Малефисента подала вперёд, и её голос стал холодным, как лёд. — Если дракон не может контролировать себя в таком состоянии, он не имеет права на свободу. Мы не люди, Эмма. Мы несём ответственность за то, что можем уничтожить целые города одной вспышкой. Дракон, который не умеет сдерживать инстинкты — угроза. Я же сдержалась! А ведь я тоже могла покрыть тебя! Мы говорили с тобой об этом! Я понимаю—тема неприятная, нелицеприятная, но они должны понести наказание и это случится. — Но я тоже угроза! — Эмма шагнула вперёд, и на секунду по комнате прошёлся поток силы, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре. — Я разрушила половину города! Люди пострадали! Реджина и остальные восстанавливали город, бюджет города понес убытки. По вашей логике, меня тогда тоже нужно судить. — Ты нанесла ущерб имуществу и покалечила прохожих защищая себя! Лилит изнасиловала тебя. Разницу чувствуешь? — Малефисента не отводила взгляда. — Ты сделала это неосознанно, Эмма. Твоя сила пробудилась в момент эмоционального всплеска, и ты не знала, кто ты. Лилит — уже взрослый дракон. Она знала закон. Она знала, что делает, даже если её инстинкты кричали громче разума. Разница между тобой и ней — в выборе. У тебя его не было. У неё — был. Она сделала то, что запрещено Эмма, мы говорили с тобой об этом. Много. И если бы не она, нам не пришлось бы с тобой нарушать законы и производить чистку! Она выбрала взять то, что хотела, зная, что после этого всё изменится. Это не ошибка неопытности. Это преступление. Реджина подняла руку, останавливая спор. — Хватит. Мы не решим это криком. Эмма, я понимаю твои чувства. Ты пытаешься оправдать её, потому что в какой-то мере винишь себя. Но ты не виновата. Ни в том, что произошло между вами, ни в том, что она при этом чувствовала. Ты — жертва в этой истории. И мы не должны позволить жалости или чувству вины повлиять на наше решение. Эмма снова отвернулась к окну. Её плечи дрогнули. — Я не знаю, как я буду голосовать, — прошептала она. — Я не знаю, как выносить приговор тому, кто… кто сделал это со мной. Потому что часть меня ненавидит её. Часть меня хочет, чтобы её заперли навсегда. Но другая часть… — она сглотнула. — Другая часть понимает. Я знаю это чувство, когда мир сужается до одной точки, до одного желания, и ты не видишь ничего, кроме него. Если бы я родилась драконом, если бы моя первая случка случилась так же… может быть, я бы сделала то же самое. — Но ты не сделала, — твёрдо сказала Реджина. — Ты другой дракон, Эмма. Ты Белый Дракон. Твоя суть — свет и выбор. Ты всегда выбираешь правильное, даже когда это больно. Эмма горько усмехнулась, но не обернулась. — Может быть. А может быть, мне просто повезло, что моя первая случка фактически случилась с тобой. Я тебя чуть не убила сексом. Малефисента подняла бровь, но ничего не сказала. Реджина слегка покраснела и опустила глаза. Этот разговор становился слишком личным, слишком близким к ранам, которые ещё не зажили. — Я не знаю, как выносить приговор тому, кто… кто дал мне часть себя. После слияния я чувствую её. Каждый день. Каждую ночь. Это как если бы у меня в голове поселился второй голос. Чёрт, она же моя подруга! Она такой же молодой Дракон как и я. Она просто не научилась управлять инстинктами и контролировать их! Мэл, я так не могу. Ты сдержалась, потому что за твоей выдержкой стоят сотни лет, а для нас… Эмма взмахнула руками в отчаянии, пытаясь жестами выразить несказанное словами. — Именно поэтому закон и требует наказания, — мягко сказала Мэлифесента. — Она нарушила не просто формальное правило. Она нарушила границу, которая защищает всех драконов от хаоса. Тишина затянулась. Малефисента уже открыла рот, чтобы добавить что-то ещё, но тут у Реджины зазвонил телефон. Она взглянула на экран, нахмурилась. — Дэвид? Что-то с Генри? — Нет, нет, — голос Дэвида звучал взволнованно, но не панически. — Тут такое дело. У границы города два гостя. Лена Лютор и… так, минутку… Дракон Мастер. Они говорят, что ты их вызвала, Реджина. Реджина замерла. Она переглянулась с Малефисентой. — Я вызывала только Мастера Драконов. Просила мисс Лютор просто передать ему сообщение. Лена… она не должна была приезжать. — Ну, она здесь. И, судя по выражению её лица, она не в лучшем расположении духа. Они явно ждут, когда ты откроешь границу. — Скажи, что я сейчас буду. И… спасибо, Дэвид. Она отключилась и уставилась на телефон так, словно он её предал. — Лена Лютор, — медленно произнесла Малефисента. —Здесь? Малефисента переводила взгляд с Реджины и на застывшую словно истукан Эмму. — Да, — Реджина провела рукой по лицу. — Я не просила её приезжать. Я просто попросила её передать Мастеру что он нужен и чтоб явился. Малефисента подняла бровь. Эмма посмотрела на дверь, потом на обеих женщин. В её глазах стояли слёзы, которые она упорно не позволяла пролиться. — Я не знаю, смогу ли я смотреть ей в глаза. Зачем она приехала? Реджина подошла и взяла её за руку. — Ты сможешь. Потому что ты — Белый Дракон. А белые драконы не убегают от правды, даже если она жжёт огнём. Возможно, она хочет расставить точки на и, ведь ей так и не удалось попрощаться с тобой. Реджина глядя, что Эмма вот-вот развалится, просто молча притянула её к себе, нежно поцеловала в уголок губ и прошептала: — Мисс Свон, я люблю тебя, запомни это. Мы справимся со всем. Не волнуйся. Я рядом, хорошо? Эмма сильно сжала руку Реджины. Она горько усмехнулась самой себе и кивнула молча головой. Спустя мгновенье все трое стояли на границе Сторибрука. По ту стороны стены стоял её учитель мастер Дракон и Лена Лютор, собственной персоной.