Сoniunctio Оppositorum

Десять месяцев. Триста четыре дня, если считать без ночей, а ночи Реджина считала отдельно — бессонные, полные тишины, как она исчезла из Сторибрука. Эмма Свон исчезла так, словно ее вырезали из мира скальпелем по самому контуру. Ни прощания, ни следа, ни записки на кухонном столе. Сторибрук жил. Время не остановилось, даже если сердце мэра разрывалось от неизвестности. Белль родила в феврале — крепкого мальчика с тёмными глазами и редким именем Гидеон. Генри пошёл в выпускной класс. Сидел за первой партой, механически перелистывал учебники, писал сочинения, но преподаватели видели: его мысли витают далеко. Он не искал приключений, не лез в заколдованные леса — он ждал. Ждал, что она вернётся. Что однажды утром он выйдет на крыльцо, а Эмма будет стоять у калитки в своей дурацкой кожаной куртке, скажет: «Прости, пацан, я задержалась». Но шел апрель, потом май, сезоны сменялись, а калитка оставалась пустой. Генри каждый день ходил в библиотеку Чародея, просматривая пустые книги сказок в надежде, что в какой-то из них появится сказка о маме. Но страницы по-прежнему были пустыми. В один из дней Реджина обнаружила свой склеп, вновь забитым – редкими книгами, что Эмма собирала для неё из разных миров, зельями, склянками. Появился отдельный шкаф- холодильник с бутылками воды. Той самой. Склеп значительно увеличился в размерах. Реджина знала, что это была Эмма. Больше некому. Все было расставлено так же, как в их доме-укрытии. За одним исключением: дома больше не было, как и мисс Свон. Она не оставляла попыток найти её. Зелина пыталась использовать магию хаоса — безрезультатно. Малефисента погружалась в невидимые связи с мирами на три дня, общалась с тенями из Старого Мира, но тени только шипели и распадались на черную пыль. Она и сородичи облетели десятки миров в поисках Спасительницы, но везде была тишина. Ни запаха, ни перышка, ни следа. Аврора через сны искала Спасительницу, но кроме пустоты ничего не находила. Мастер перебрал тысячи свитков и бормотал что-то на языке, которого никто не понимал. Он отправлял драконов одного за другим на поиски Белого Дракона, но каждый раз те возвращались ни с чем. Герои других миров присылали вестников, сов, магические письма. Ответ был один: «След простыл». Лена Лютор приезжала в Сторибрук раз в месяц ровно. Это было частью договоренности с Реджиной — деловой и негласно личной. Во-первых, Генри сам попросил Лену готовить его к поступлению. Университетский факультет зарубежной литературы и книгоиздания требовал серьезной базы, а Лена была не просто главой корпорации и книгоиздателем, она была умной женщиной, которая знала, как устроены тексты и бизнес. Они сидели в городской библиотеке по три часа: разбирали структуру романов, учились писать эссе, анализировали стили. Генри слушал внимательно, записывал, но Лена видела — он слушает не столько слова, сколько паузы между ними. Он ждал, что мама появится и всё будет как прежде. Во-вторых, Лена работала над проектом, который навязал Мастер. Старик явился к ней сам — без приглашения, без стука в комнату в отеле бабули Лукас — и сказал: — Ты создашь устройство, которое разделяет потоки энергии. Не спрашивай зачем. Это станет важным в нужный момент. Лена спорила, ругалась, требовала объяснений. Мастер молчал. В итоге она согласилась — не из послушания, а из любопытства. И по личной просьбе Реджины. Ей она не смогла отказать. Лена видела какой разбитой была мэр Миллс. Она до сих пор помнит ту сцену у книжной лавки. Ей не дали ответов что случилось, но она поняла, что Эмма исчезла, вычеркнув себя отовсюду, словно её никогда и не было. Втайне от Реджины Лютор наняла целое частное детективное агентство, которое искало Эмму Свон в мире обычных людей. Лена надеялась, что возможно Эмма просто опять убежала в реальность чтобы собрать себя по кусочкам. Но и на этом поприще все было тщетно. Реджина выделила Лене ангар на окраине города, который она заставила медными пластинами, конденсаторами и кварцевыми стержнями что светились синим, когда мимо проходила магия. Чертежи она держала в голове — не доверяла бумаге. Она заходила раз в неделю, молча стояла у входа, смотрела на мигающие огни и уходила. Лена не звала её внутрь. Она и сама до конца не знала, что строит. Но пальцы помнили форму деталей, словно тело понимало больше, чем разум. Дэвид пока так и не вернулся к жене. Он поселился на корабле Крюка. Каждый день забирал сына на прогулку, но на жену так и не научился смотреть как прежде. Реджина подписала официальный приказ о его вступлении в должность шерифа Сторибрука. Руби стала его правой рукой. Каждый день они с Красной Шапкой объезжали город по границе в надежде, что волчица унюхает Эмму. Но спустя полгода это превратилось в механический повторяющийся ритуал с одним и тем же концом. Всё было как прежде, но город словно превратился в тот Сторибрук, чтоб был под заклинанием Реджины и это чувствовали все его жители. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Реджина Миллс стояла у окна своего кабинета и смотрела на залитую солнцем главную улицу, но не видела ни цветущих яблонь, ни улыбающихся прохожих. Она видела только пустоту. Ту самую пустоту, что осталась на месте Эммы Свон. — Мисс Миллс? — Голос Сидни Гласса прервал её размышления. Она медленно повернулась. — Что, Сидни? — Прибыла мисс Лютор. Она ждёт в библиотеке. Как обычно. Реджина кивнула, поправила воротник тёмно-синего жакета и сделала глубокий вдох. Лена приезжала ровно в 14:00 каждый первый вторник месяца. Ровно в 14:00. Всегда пунктуальна, всегда безупречна. Это Реджина в ней уважала. Она вышла из мэрии и направилась к библиотеке. В глаза бросился Генри — он стоял с кружкой кофе у входа. Вытянулся еще больше, возмужал, плечи расправились. Но в глазах — та же тоска, что и у неё. Тоска по маме. — Привет, мам, — сказал он, заметив Реджину. — Привет, дорогой. Готов к занятию? — Всегда готов, — он слабо улыбнулся, и эта улыбка резанула сердце острее ножа. Потому что в ней не было привычного задора. Только привычка быть сильным. Для неё. Лена ждала внутри. Элегантная, как всегда — белая блуза, строгие брюки, волосы уложены идеально. Она сидела за столом у окна и перелистывала какую-то книгу. Красные туфли на невысоком каблуке — единственное, что выдавало в ней человека, а не статую. — Реджина, — Лена поднялась и протянула руку. Короткое рукопожатие. Слишком официальное. — Лена. Как продвигается проект? — Я сделала прорыв на прошлой неделе, — Лена говорила тихо, чтобы не услышал Генри, который уже устроился за столом напротив и разложил тетради. — Устройство начало вибрировать. Не спрашивайте, что это значит. Я сама не знаю. Но Мастер… он появился снова. Сказал, что время приближается. — Время для чего? — Он не сказал. Он говорит загадками, даже когда молчит. Реджина прикрыла глаза. Она устала. Устала ждать, устала надеяться, устала просыпаться по ночам и ловить себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Глупо. Эмма не вернется. Эмма стерла себя из её мира с безупречной точностью. — Я пойду, — сказала она тихо. — Генри, занимайся хорошо. — Мам, — окликнул её сын, когда она уже взялась за ручку двери. Она обернулась. — Ты сегодня придёшь домой пораньше? Вопрос повис в воздухе. Он знал, что она не спит. Что работает до трёх ночи, перебирая свитки, заклинания, возможные варианты. Что кухня завалена чашками из-под кофе, который она почти не пьет. — Обещаю, — сказала она. И они оба знали, что это ложь. Выйдя из библиотеки, Реджина остановилась. Весенний ветер нёс запах сирени. Она закрыла глаза и на секунду позволила себе представить, что всё иначе. Что Эмма сидит на скамейке напротив, жуёт яблоко и говорит: «Ну что, мадам мэр, опять работаешь? С ума можно сойти. Идём, я купила твоё любимое вино». Реджина открыла глаза. Скамейка была пуста. Она выдохнула и пошла к склепу. Нужно было проверить, не появилось ли там что-то новое. Потому что каждая ночь, когда она спускалась туда, приносила либо надежду, либо очередную порцию невыносимой тишины. Сегодня она надеялась на чудо. Чудеса ведь случаются, правда? Она почти перестала в них верить. Склеп изменился. Он рос, словно живой организм. Каждая новая полка появлялась без её ведома. Сегодня в углу стоял стеллаж из светлого дуба, которого вчера не было. На нём — стопка детских книг с картинками. Реджина провела пальцем по корешкам: «Сказки братьев Гримм», первое издание. «Алиса в Стране Чудес» с иллюстрациями, которых она никогда не видела. И в самом низу — тонкая тетрадь в необычном переплёте. Его текстура напоминала очень плотный, бархатистый керамит, но теплый на ощупь. Она опустилась на колени и взяла её в руки. Не узнала почерк. Не женский, не мужской. Словно сама судьба вывела неровные буквы на пожелтевшей бумаге. Тетрадь пророчества. Сердце пропустило удар. Реджина перевернула страницу. Там было пусто. Перевернула ещё одну. Пусто. И ещё. Реджина провела подушечками пальцев по страницам, но опять ничего. — Что ты пытаешься мне сказать, мисс Свон? — прошептала она в тишину склепа. — Этого совсем мало, Эмма. Где ты? Где, чёрт возьми, ты? Ответом была тишина. Та самая, что преследовала её последний год. Реджина зажгла свечу — магическую, синюю, с огнём, что не гас от ветра. Поставила её на тетрадь и отошла к стене, где висела карта миров. Десятки точек, отмеченных красным. Десятки миров, где побывали Зелина, Малефисента, Эльза и даже сама Реджина. И нигде — ни следа. Где ты прячешься, Спасительница? Она смотрела на карту, надеясь, что свеча уловит магию Эммы и укажет, где она. Внезапно маленькая точка, почти на самом краю мигнула, словно случайный блик от свечи упал на неё. Цепкий взгляд тут же ухватился за неё. Реджина наклонилась и наблюдала как одна точка, почти невидимая, тускло мигала на карте. Реджина замерла. Дыхание перехватило. Она прищурилась, вглядываясь в крошечную пульсирующую искру на краю карты. Та находилась за пределами известных миров — в пустоте между реальностями, которую даже могущественные ведьмы и маги избегали. — Ну конечно, — выдохнула она с горькой усмешкой. — Спрятаться там, куда никто не сунется. Она коснулась пальцем мерцающей точки, и та отозвалась теплом. Свеча на тетради вспыхнула ярче, пламя вытянулось в сторону карты, словно указывая путь. — Что ты там делаешь мисс Свон? Все знают, что выхода оттуда нет. Это же черная дыра наших миров. Внезапно посреди тишини склепа раздался рингтон телефона, заставив сердце Реджины на мгновение пропустить удар. Она не глядя схватила трубку, и голос её сорвался в рык, полный раздражения и едва сдерживаемой ярости: — Надеюсь, это действительно что-то очень серьёзное и безотлагательное, иначе я спущу толпу живоглотов за то, что вы прервали меня. У меня нет времени на пустые капризы! — Они даже шагу не сделают, как я их уничтожу, — раздался насмешливый, почти мурлыкающий ответ сестры. Голос Зелины звучал так, будто она уже заранее торжествовала. — Зелина, ты же знаешь, что я занята и просила тебя не беспокоить меня! — прошипела Миллс, чувствуя, как внутри закипает волна гнева, смешанная с отчаянием. Каждая секунда, потраченная на пустой разговор, казалась украденной у её настоящей цели. — Тут Мэл и Эльза вызывают тебя. Что-то срочное. Ждём тебя у тебя дома через мгновение, — коротко бросила сестра и отключилась. Трубка замолкла. Реджина ещё раз вгляделась в мерцающую точку на карте — этот огонёк, не давал ей покоя, обещая и не принося спасения. Она затушила свечу резким движением, и через мгновение уже стояла в центре своего кабинета. Сердце колотилось где-то у горла, сжимаясь в спазме надежды, которую она так отчаянно пыталась задавить. «Год. Почти год, — пронеслось в голове. — И ничего. Только тишина и пустые обещания. Я больше не могу ждать. Я не хочу ждать. Если это очередной фальшивый след…» Из кухни доносились голоса, звон чашек и запах свежего кофе. Реджина шагнула на звук, и каждое движение казалось ей тяжелее предыдущего. Она вошла и застала живую картину: сестра, Генри, Эльза и Мэл суетились у стола, готовя напитки, словно это был обычный семейный вечер. Но в воздухе витало что-то иное — электрическое, почти осязаемое напряжение. — А вот и наша ворчунья мэр явилась, — оглядев недовольное лицо сестры, заметила рыжеволосая Зелина с лёгкой усмешкой. Но Реджина не обратила на неё внимания. Всё её существо было нацелено на Генри. — Мам, мам! У нас для тебя сразу несколько новостей! — воскликнул юноша, и голос его дрожал от возбуждения. Он с лихорадочной быстротой вытащил из рюкзака книгу — на первый взгляд обычную, потертую, похожую на сотни других книг сказок, которые они перебрали в библиотеке Чародея за эти бесконечные месяцы поисков. И тут внутри Реджины что-то вспыхнуло. Огонёк надежды, который она думала, что давно погасила, взметнулся в груди и ударил по рёбрам с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. «Нет, — приказала она себе, сжимая подлокотники стула. — Не смей. Не смей верить. Ты уже обжигалась столько раз. Это опять будет ложный след. Ещё одна пустая страница. Ещё одно разочарование, которое разорвёт тебя изнутри». Но тело уже не слушалось — пальцы дрожали, а сердце билось где-то в висках, отсчитывая секунды до ответа. — Что там, дорогой? — спросила она как можно спокойнее, но голос предательски сел, и она тут же прокашлялась, надеясь, что никто не заметил её волнения. — Присядь. Я сделал тебе твой любимый чай, — Генри пододвинул к ней дымящуюся чашку, и его глаза светились такой чистой юношеской верой, что у Реджины сжалось сердце. Она села на свой стул, локтями тяжело оперлась о стол, пытаясь унять дрожь в руках. Реджина медленно окинула взглядом всех сидящих на её кухне. Генри — весь воодушевление, почти светится изнутри. Малефисента — чуть сдвинутые брови, но на кончике губ затаилась микро-улыбка, а в глазах — мерцающий жизнью огонёк, которого Реджина не видела уже давно. Эльза сидела с прямой, как струна, спиной, пальцы её постукивали по столешнице в нетерпеливом ритме — она явно ждала момента, чтобы выпалить свои новости. «Они что-то знают, — пронеслось в голове Реджины. — Они что-то нашли. Но я не могу снова надеяться. Я не выдержу ещё одного крушения». Она заставила себя сделать глоток чая, обжигая горло, и холодно произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Хорошо. Я слушаю. Только, ради всего святого, без лишних предисловий. Если это опять пустышка, я… Она не договорила, но все поняли. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом. Генри открыл книгу, и страницы зашелестели, как крылья долгожданной вести. Внутри Реджины всё замерло, готовясь либо к взлёту, либо к падению. И она знала: этот раз решит всё. — Сегодня я нашел это. Генри положил книгу что до этого прижимал к груди на стол перед глазам матери. Книга была тяжёлой и тёплой — словно живое сердце, закованное в переплёт. Обложка из мягкой, кремовой кожи была расшита серебряными нитями, образующими спираль. В центре спирали переливался перламутровый силуэт дракона с распахнутыми крыльями. Когда Реджина провела пальцем по чешуе, книга издала тихий перезвон, и страницы начинали светиться золотом. В начале книги появилось несколько новых глав — они были вплетены в корешок так аккуратно, словно росли там всегда. Заголовок гласил: «Главы Спасительницы». Все они были посвящены Белому Дракону — Эмме Свон, которая в этих сказках представала героиней. Реджина открыла книгу и увидела, как страницы под её руками засветились и проступил текст с красочными картинками. Она тут же дала знак чтобы все сели и начала читать. Сказка о Возрождении Золотых Драконов. Когда Тьма отступила и над Сторибруком снова засияло солнце, Белый Дракон не остановилась. Эмма чувствовала: есть миры, которые ещё не слышали песни надежды. И она отправилась в путь. Она летела сквозь серебряные трещины между реальностями. Были миры, где время текло вспять. Были миры, где люди не видели снов, а пили их из золотых чаш. Был мир из чистого огня, где жили саламандры. Был мир беззвучия, где всё понимали без слов. И наконец, она нашла разлом, которого не было ни на одной карте — тонкую, почти незаметную трещину в ткани бытия. Она нырнула в неё. И оказалась в мире, который люди называли «Небыль» — потому что считали его выдумкой. Но он был реален. Под двумя солнцами — малым зелёным и большим золотым — раскинулись леса, где летали динозавры с крыльями из перламутра. В гнёздах на вершинах скал сидели драконы размером с замками. По долинам бродили шерстистые носороги, плезиозавры плескались в озёрах, птеродактили медленно ходили по вытоптанным дорожкам, а над всем этим парили птицы таких расцветок, что казалось, будто радуга разбилась и каждая её капля стала пером. Все эти существа жили здесь, в мире, который в книжках людей был всего лишь мифом. Но радость Эммы померкла, когда она увидела, что мир болен. Древняя война между кланами Золотых и Серебряных Драконов истощила магию этого места. Деревья засыхали, реки мелели, а самое страшное — на вершине Хрустального Пика лежало Одинокое Яйцо. Последнее яйцо Золотых Драконов. Оно было холодным, покрытым трещинами, и не подавало признаков жизни. Обитатели мира — драконы, динозавры, химеры — встретили Белого Дракона настороженно. Чужачка, пусть и белая, пусть и красивая, могла оказаться врагом. Но Эмма не стала демонстрировать силу. Она подошла к Яйцу — и внезапно запела. Это была не громкая песня. Тихая, как шёпот волн у причала Сторибрука. Она пела о том, что даже если ты разбит, можно стать целым. О том, что даже если ты остался один — мир может подарить тебе новую семью. О надежде. Белая чешуя Дракона начала светиться мягким светом, и этот свет потёк в трещины Яйца, согревая его изнутри. И Яйцо откликнулось. Сначала — слабый стук. Потом — яркая вспышка. А затем из скорлупы вылупился малыш — Золотой Дракончик. Его глаза сияли, как утренняя заря, а крылья дрожали, впервые расправляясь. Он посмотрел на Эмму и лизнул её морду язычком из чистого света. В тот же миг магия вернулась в мир Небыли. Динозавры взлетели к небу, деревья зацвели тысячью цветов, реки наполнились водой, а старые драконы, наблюдавшие за этим, опустились перед Белым Драконом на колени. Они больше не видели в ней чужачку. Они видели Спасительницу — ту, что не разрушает, а исцеляет даже то, что считалось мёртвым. С тех пор на главной скале этого мира высекли её имя: Эмма Свон — Белый Дракон — Подарившая Жизнь Золотому Яйцу. И каждое утро маленький Золотой Дракон садился на плечо её статуи и пел ту же песню о надежде — чтобы ни один мир больше не чувствовал себя забытым. Конец. Пальцы её — тонкие, с аккуратным маникюром — медленно скользили по бумаге, едва касаясь. Она не читала глазами, она будто читала кожей. Провела подушечкой указательного по строке про Белого Дракона, который «не стала демонстрировать силу», и замерла. — Эмма, — прошептала она одними губами. Картинка ожила. На иллюстрации Белый Дракон склонялся над Яйцом, и чешуя его отливала перламутром. Реджина коснулась рисунка — и по кухне разлилась мелодия. Тихая, высокая, похожая на перезвон хрустальных колокольчиков и шёпот ветра в кронах. Малефисента, стоявшая у окна с чашкой кофе, вздрогнула и обернулась — её лицо на миг стало растерянным, словно её ударили по памяти. Она узнала эту песню. Ту, что Эмма, сама не зная почему, напевала у яйца, из которого потом вылупился дракончик. Когда Королева Тьмы поднесла руку к горлу, на глазах у неё блеснула слеза. — Боже, — выдохнула Реджина. — Она правда… это сделала? Малефисента смотрела на Реджину с нежной мягкостью. Обычно в её глазах горела насмешка, но сейчас — только уважение и тень собственных воспоминаний. — Она не просто дракон, — тихо сказала Малефисента, поправляя складки на платье. — Она — живой мост между мирами. Между тем, что считалось мёртвым, и тем, что смеет надеяться. Эльза, сидящая рядом с Реджиной, потянулась к книге. Её пальцы на мгновение коснулись страницы рядом с рукой Реджины. От этого прикосновения рисунок будто вздохнул — снежинки на иллюстрации закружились, и мелодия стала на тон громче. — Красиво, — прошептала Эльза. — Она подняла глаза на Реджину. Реджина лишь смогла кивнуть головой, сдерживая слезы и внутренний надрыв. Она перевернула страницу, и на новой картинке Белый Дракон уже сидел на скале, а рядом с ним — маленький Золотой Дракончик, положивший голову на его шею. Реджина провела пальцем по мордочке дракона на рисунке — и вдруг почувствовала тепло. Настоящее, живое тепло, будто она коснулась не бумаги, а настоящей чешуи. — Она вернула жизнь туда, где её не должно было быть, — голос Реджины дрогнул. — Как она умудряется это делать? Всюду, куда ни придёт… Генри аккуратно положил руку на плечо матери. Его глаза блестели от слёз. — Она делает это потому, что знает, каково это — быть мёртвым внутри, — сказал Генри тихо. — И не хочет, чтобы кто-то ещё чувствовал то же самое. Реджина продолжала словно завороженная гладить пальцами страницы, вглядываясь в картинки на страницах. — Я горжусь ей, — сказала она, и голос её прозвучал так, будто она признавалась в чём-то сокровенном, что носила в себе годами. — Каждый раз, когда я думаю, что уже не могу любить её сильнее… она делает что-то такое. Малефисента кивнула — медленно, понимающе. Эльза вытерла щёку. — Там еще две сказки, — тихо указал на книгу Генри. — Да, сейчас. Мне нужна минутка. Реджина сидела в тишине, чувствуя словно книга стучит в одном ритме с её половиной сердца. Её душа тихо улыбалась прочитанному и впервые за долгое время улыбка появилась на её губах. Она вздохнула, словно перед прыжком в воду и перевернула страницу. Сказка о защите детей. После того, как наш Белый Дракон вернул в Сторонний Мир жизнь, он остался погостить у своих новых друзей. Редчайшие драконы с чешуёй, переливающейся всеми цветами радуги, древние динозавры с крыльями, похожими на паруса, и невиданные птицы с хвостами из чистого света — все они полюбили Белого Дракона. Но однажды ночью, когда луна показала свой серебряный бок, к Белому Дракону прилетела самая старая птица — Птица-Печаль. Её перья были серыми, как туман, а глаза — глубокими, как колодцы забытых слёз. — Спасительница, — сказала она голосом, похожим на шёпот ветра, — ты должна знать правду. Есть на свете место, которое должно было стать раем. Туда уходят души погибших детей всех сказочных героев, мифических зверей, древних ящеров и давно забытых видов. Их встречают с распростёртыми объятиями. Там нет боли, нет страха. — Это прекрасно, — улыбнулась Эмма. — Но есть дети, которым вход туда запрещён, — продолжала Птица-Печаль, и её голос дрогнул. — Это дети, рождённые от союзов людей и мифических существ. Те, в чьих жилах течёт смешанная кровь. Многие из них погибают, потому что мир не принимает их. А когда они умирают, их души просто исчезают. Аид не пускает их в рай. Он говорит, что они — брак. Ошибка творения. Эмма почувствовала, как внутри неё закипает огонь. Она вспомнила всех, кого видела: полукровок, отвергнутых и людьми, и волшебным народом. Она вспомнила их глаза. — И никто ничего не делает? — спросила она, сжимая когти. — Никто не смеет идти против Аида, — ответила птица. — Он — владыка мёртвых. Он сильнее всех. Он называет их ошибкой творения. Но мы знаем, что они чище многих из нас. Эмма чувствовала, как внутри неё закипает праведный гнев. Её белая чешуя начала слабо светиться. — И где этот рай? — спросила она. — За рекой Стикс, в месте, которое Аид стережёт своими тенями. Но пройти туда по-хорошему нельзя. Только через битву. — Значит, я пойду, — сказала Эмма. И она полетела вниз. Сквозь корни земли, сквозь слои тьмы, сквозь крики теней и стоны забытых. Она летела так долго, что время перестало существовать. И наконец, оказалась перед Аидом. — Ты —Эмма Свон— Белый Дракон, — прошипел он. — Ты смеешь являться в мои владения? Вновь? — Я пришла за справедливостью, — твёрдо ответила Эмма. — Открой врата для детей. — Нет, — проарал Аид. — Они нечисты. Они нарушают порядок. Их души ничего не стоят! Этого было достаточно. Эмма бросилась на него. И началась битва, какой не видел даже подземный мир. И длилась битва девять дней и девять ночей. Они сражались днями и ночами, но там не было времени — только вечность, полная криков и ударов. Аид бил Эмму тьмой, ледяными цепями, огнём отчаяния. Он рвал её крылья, ломал кости, топил её в реках забытья. Но Эмма вставала снова и снова. Её белая чешуя сияла всё ярче. Каждый удар, который она пропускала, превращался в свет. — Ты думаешь, что можешь судить, кто достоин жизни? — кричала Эмма в пустоту его лица. — Ты думаешь, что можешь решать, кто брак, а кто — чудо? И вот Она вонзила когти в самую суть Аида — туда, где тьма была гуще всего. И сжала. Аид закричал. Он начал таять. Сначала исчезли его руки, потом тело, потом голос. И наконец — сама его воля. Эмма упала на колени, истекая белой кровью, но живая. Аида больше не было. Его суть рассеялась, как дым. Эмма поднялась и оглядела пустое, мрачное пространство. — Так больше нельзя,— прошептала сема себе она. И взмахнула крыльями. — Хватит тьмы, — прошептала она. — Пусть здесь будет не ад, не рай и не чистилище. Пусть это будет Облачный дом. И земля мёртвых задрожала. Из чёрной пустоты начало вырастать бескрайнее серое облачное поле. Души, которые томились в пещерах тьмы, вдруг почувствовали невесомость. Они поднялись, заструились, закружились в воздухе. Ни темниц, ни стен, ни боли. Только бесконечные облака, по которым можно плыть, ждать, смотреть. Но нужен был судья. Не такой, как Аид, — не жестокий и не предвзятый. Нужен был кто-то, кто не имеет чувств, но видит всю правду. И Эмма создала Стража . Страж — это не дух и не бог. Это голос, лишённый тела. Сама суть абсолютной логики. Он не испытывает гнева, не знает жалости, не умеет любить. Его справедливость — это идеальный алгоритм. Он мгновенно считывает все поступки человека и взвешивает их не по морали, а по последствиям. Он не отправляет в ад за гнев — он добавляет время в Чистилище за каждую цепочку страданий, которую запустил поступок. Страж заговорил — его голос звучал отовсюду, но нигде: — Я буду судить. Без гнева. Без любви. Только по последствиям. Страж не имел тела. Он был голосом — абсолютно спокойным, лишённым эмоций. Он просто слушал, считал, определял. Даже Эмме стало не по себе от этого голоса. Но она знала: это самое справедливое что она может дать. Но она не остановилась. Она вспомнила тех, ради кого всё затеяла. Она поднялась выше , туда, где облака становились золотыми, и создала ещё один мир. Отдельный. Скрытый. Воздушный. Этот мир был похож на самый прекрасный сон: он весь парил в небесах. Там росли волшебные растения, светящиеся мягким светом, и деревья, листья которых звенели как колокольчики. Дома напоминали витиеватые гнёзда, сплетённые из лунного света и паутинок. Никто там не болел — ни телом, ни душой. Ангелами в этом мире стали драконы с прозрачными крыльями. Они были нежными, как утренний туман, и мудрыми, как сама вечность. Они встречали каждого ребёнка без слов — просто раскрывали объятия и вели внутрь. Там, в этом воздушном мире, дети не болели. Ни их тела, ни души. Они не помнили боли прошлого. Вместо этого перед ними вырастали волшебные сады, где цветы пахли мечтами, а дома были похожи на витиеватые гнезда, сплетённые из лунного света и папоротников. Каждый ребёнок становился тем, кем хотел быть, когда ещё был жив и верил в будущее. — Я хочу лечить, — говорил один — и тут же перед ним появлялся госпиталь, где вместо инструментов были светящиеся бабочки. — Я хочу спасать, — говорил другой — и он оказывался на облачной станции, где помогал душам, сбившимся с пути. — Я хочу учить, — говорил третий — и перед ним рассыпалась библиотека, где книги писались под его мысль. Эмма часто залетала в этот мир. Она садилась на облачный холм и смотрела, как маленькие дети играют среди волшебных растений, смеются, рисуют на небе, запускают кораблики в звёздные реки. Она была изранена, устала, но её глаза светились тихим счастьем. — Никто больше не будет потерян, — сказала она однажды прозрачному драконышу, который сидел у неё на плече. — Теперь у них есть дом. Они все смеялись — впервые за всю свою короткую или нерождённую жизнь. Маленькая девочка с глазами русалки и волосами цвета морской пены подбежала к Эмме и обняла её за лапу. — Спасибо, — прошептала она. — Ты подарила нам дом. Эмма наклонила голову и коснулась её макушки носом. — Вы не брак, — сказала она тихо. — Вы — чудо, которое мир не заслужил, но теперь оно у него есть. И ветер Облачного дома донёс этот шёпот до самого Стража, который молча взвешивал вечность и не находил в ней ни одного лишнего облака. Конец. Сказка умолкла. Последнее слово Эммы — «…Вы — чудо, которое мир не заслужил, но теперь оно у него есть.» — ещё висело в воздухе, медленно оседая в стенах особняка. И наступила тишина. Никто не проронил ни звука. Тишина не давила. Она не была гнетущей. Она была полной. В ней слышалось нечто большее, чем просто молчание. Слышался шёпот вселенной, которая на мгновение замерла, осмысливая произошедшее. Каждый из них, стоящих здесь, осознавал это по-своему. Реджина — как удар под дых, от которого перехватывает дыхание. Малефисента — как откровение, которое переворачивает всё, что ты знал о добре и зле. Генри — как момент, когда сказка стала реальнее самой реальности. Эльза — как обещание, что даже в самой кромешной тьме можно зажечь свет. Малефисента не двигалась. Её пальцы, сжимавшие подол платья, медленно разжались. Она, тёмная ведьма, прожившая века во лжи и интригах, чувствовала себя маленькой. Не униженной — а именно маленькой, как в детстве, когда мир кажется огромным и непонятным. Она знала цену силе. Она знала, что можно разрушить королевство, наслать проклятие, сжечь город. Но перекроить загробный мир? Создать рай для тех, кто никогда не просил о пощаде? Малефисента покачала головой, едва заметно. Она вдруг осознала, что все её тёмные планы, вся её многовековая мудрость — лишь тени у подножия горы, на которую взошла Эмма. И это осознание не причиняло боли. Оно вызывало тихую, глубокую гордость. Генри сидел рядом с матерью, обхватив себя руками. Книга лежала раскрытой рядом. Он прочитал сотни сказок. Он написал сам как сказочник уже десятки историй. Но история, рассказанная сейчас, не была записана нигде. Она вошла в мир через поступок его матери, и он чувствовал, как страницы в его сердце заполняются новыми словами. Он сглотнул. Горло пересохло. Внутри боролись два чувства: гордость, острая и болезненная, как заноза, и страх. Не за свою биологическую мать — за то, что мир теперь стал слишком большим для старых правил. Он посмотрел на изображение Белого Дракона в этой сказке, представил себе улыбающееся лицо матери и ее развивающие на ветру длинные светлые пряди, и впервые за долгое время не увидел в ней Спасительницу, которая просто исправляет ошибки. Он увидел творца. Эльза тихо выдохнула, и её дыхание не превратилось в иней. Впервые за много лет магия внутри неё молчала, слушая. Ледяная Королева почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она вспомнила своих родителей, море, корабль. Она вспомнила, как долго они с Анной не могли принять их потерю. А теперь Эмма дала всем потерянным душам место. Не серое, не холодное — настоящее. Она повернулась к остальным, и глаза её блестели, но слёзы не падали. Зелина задумчиво смотрела на часы и её мысли возвращались к смыслу прочитанного. Эмма создала рай. Не для себя. Для тех, кто никогда не знал тепла. Для детей, что ушли, не родившись. Для душ, что блуждали в Пустоте без надежды. Она не просто победила Аида. Уничтожила её некогда возлюбленного. Она переписала правила загробной жизни. Она уравняла весы правосудия, но вместо топора положила на них чашу с молоком. Она не могла найти слов. Кажется впервые за очень долгое время. Никто не проронил ни слова. Они молчали. И в этом молчании рождалось новое понимание. Спасительница не просто изменила загробный мир. Она сдвинула саму ось мироздания. Она показала, что даже в самой тёмной сказке есть место для света, который не судит, а принимает. Она сделала шаг туда, куда никто из них не осмелился бы ступить. И теперь, глядя на неё, они знали: мир больше никогда не будет прежним. Он стал шире. Глубже. Добрее. Справедливее. Безмятежнее. — Как думаете, она вернется когда-нибудь? — тихо прошептала Реджина, разрезая тишину, повисшую в доме. — Конечно мам! Конечно она вернется к нам! — тут же горячо заверил Генри. — Потому что у меня ощущение, что мы читаем сказку о герое, которого уже нет в живых. Словно мифы и легенды Древней Греции или о подвигах Геракла. —Она решила выполнить свое предназначение сестренка, вот и всё. На это потребуется время и силы. Но я уверена, что она вернется к тебе и к Генри. Это же Свон. Наша секси шериф, — делая глоток пыталась поддержать как обычно в своей манере Зелина. — Думаю Зелина права, — поддержала Эльза. — Кстати вторая новость, о которой мы хотели тебе рассказать, — посмотрев на Малефисенту и подав ей сигнал, начала Королева Эренделла. — Да, об этом, — поддержала Малефисента. Она подошла к столу и встала напротив Реджины. — Сегодня на рассвете все драконы получили сигнал призыва от Белого Дракона. — Вести из Эренделла от Анны тоже прилетели сегодня. Она так же сообщила, что все наши Драконы слетаются на Кристальное плато и запросили у меня разрешение покинуть королевство так как они получили призыв от Белого Дракона. А это значит наша Эмма жива, и она созывает всех ныне существующих драконов. Они все обязаны явится. Реджина вскинула голову, и в её глазах, ещё секунду назад подёрнутых влажной дымкой сомнения, вспыхнул холодный, решительный огонь. Она встала из-за стола так резко, что стул с глухим стуком ударился о паркет. — Я лечу с тобой. Это прозвучало не как просьба. Это было требование, выкованное из года тоски и бессонных ночей, когда она вглядывалась в горизонт, надеясь увидеть знакомый силуэт. Малефисента поморщилась, словно от зубной боли. Кончики её длинных пальцев заскользили по столешнице, оставляя за собой едва заметный след. — Реджина, я понимаю твоё желание. Более чем понимаю. Но ты не дракон. Ты не слышала Призыва. Он… не для людей. Он звучит на частоте, которая разрывает плоть и кости, если ты не рождён с чешуёй. Если я возьму тебя с собой, а Эмма не ждала гостей, это может выглядеть как вторжение. Как нарушение её воли. Мы не знаем, зачем она созывает нас. Быть может, она собирает армию. Быть может, она прощается. А быть может, она хочет сказать нам всем нечто такое, что не предназначено для ушей тех, кто не делит с ней кровь дракона. — Мне плевать, — голос Реджины дрогнул, но она взяла себя в руки. — Плевать на протоколы и на древние обычаи. Я не видела её почти год, Малефисента. Год. Ты понимаешь, что это такое — просыпаться каждое утро и понимать, что она где-то там, за гранью, одна? Что она перекроила весь загробный мир, а я даже не знаю, целовала ли её хоть раз после этого кто-нибудь в лоб? И это я. Она ничего мне не сделает. Надеюсь не надо напоминать почему? Генри подошёл к матери и положил руку ей на плечо. — Мам, я тоже хочу её увидеть. Но может, сначала хотя бы попробуем понять, что происходит? Зелина, допив свой чай одним долгим глотком, отставила его в сторону и скрестила руки на груди. Её улыбка стала чуть мягче, чем обычно. — Сестрёнка, Генри прав. Не потому что я люблю быть правой — хотя это приятно, — а потому что мы только что прочитали описание того, что сделала Эмма. Она не просто устроила перестановку мебели в царстве Аида. Она перекроила все миры смертных и бессмертных. Она создала мост между светом и тьмой, который никогда не сгниёт. Мы не знаем,как правильно заметила наша темная ведьма, для чего она собирает всех драконов. Вдруг она будет перекраивать мир драконов? Ты там точно не нужна. — Или чтобы попрощаться с ними, — тихо добавила Эльза. Она стояла у окна, и солнце подсвечивало её светлые волосы. — Анна написала, что драконы Эренделла — трое старых, из Заледенелых пиков — отозвались на призыв с такой поспешностью, будто за ними гнались. Они бросили свои гнёзда, бросили не высиженные яйца. Старшая дракониха, которую зовут Айсберт, перед вылетом сказала Анне: «Зов Белого — это зов Создателя. Мы не можем ослушаться». Она сказала именно «Создателя». Не «вожака», не «королеву драконов». Создателя. Малефисента подняла ладонь, и в воздухе между ней и Реджиной закрутился призрачный свиток, испещрённый рунами, которые пульсировали мягким серебристым светом — отражение того призыва, что пришёл к ней на рассвете. — Я расшифровала сигнал, насколько это вообще возможно. Белый Дракон не отдаёт приказов. Он… приглашает. Он говорит на языке, который старше самого времени. Если перевести вольным образом, это звучит так: «Придите, те, кто помнит первый полёт. Придите, те, кто видел начало звёзд. Я открою дверь, которую никто не открывал. И мне нужны свидетели, чтобы дверь не захлопнулась обратно». В комнате повисла тишина. Генри нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Зелина подошла к ней и обняла за плечи — жест, который давался ей тяжелее всего, но сейчас был необходим. — Послушай. Мы все знаем Эмму. Она бы не стала собирать армию, чтобы нападать на кого-то. Она бы не стала созывать всех драконов мира, чтобы устроить смотр. Она делает только одно — когда на кону стоит что-то важное. Что-то, что нельзя исправить одной лишь силой. — Зелина сделала паузу и посмотрела на Малефисенту. — Ты боишься, что она испортит всё, если Реджина прилетит с тобой. А что, если мы испортим всё, если она не прилетит. Ведь и правда, это Реджина. У них одно сердце на двоих. Она наверняка понимала, что Реджина не отпустит Мэл одну и полетит с ней. Малефисента закрыла глаза и тяжело вздохнула. — Это опасно. Переход для не-дракона… для человека… он может сжечь её магию дотла. Или исказить её. Если Реджина попытается пройти сквозь призывную волну, она может потерять часть себя. Я не шучу. Белый дракон призвал всех в место рождения первого дракона, на изломе мироздания. Там царит магия, которая уничтожит человека за тысячные мили секунды и даже моргнуть не успею. Если тот мир воспримет Реджину как угрозу. А ты все-таки дорогая, Злая Королева. — Тогда я полечу не как человек, — твёрдо сказала Реджина. — Ты обратишь меня. Хотя бы частично. Посадишь меня на свою спину, накроешь своим крылом и проведёшь сквозь призыв. Ты одна из сильнейших тёмных ведьм, кого я знаю. Ты сможешь. Зелина тебе поможет. Эльза подошла ближе и положила прохладную ладонь на руку Малефисенты. — Я прикрою с воздуха. Моя магия холода способна создать защитный кокон вокруг вас обеих на время перехода. До границы. Мы не оставим Реджину одну. И мы все хотим увидеть Эмму. Узнать, что она задумала. Генри шагнул вперёд и встал напротив матери. — Я останусь здесь, мам. Кто-то должен держать связь с внешним миром и ждать вестей. Но если что-то пойдёт не так — я призову всех, кого смогу. Мы пробьёмся к вам, если понадобится. Реджина посмотрела на сына, и в её глазах светилась гордость — та самая гордость, которую она никогда не стеснялась демонстрировать сыну и окружающим. — Ты вырос, Генри. — Я учусь у лучших. Малефисента наконец сдалась. Она опустила плечи и едва заметно кивнула. — Хорошо. Мы летим. Но, Реджина, запомни одно: когда мы окажемся там, ты будешь делать то, что я скажу. Если Эмма посмотрит на тебя и скажет, что ты не должна была приходить — ты уйдёшь. Без споров. Ты уйдёшь, потому что я не позволю, чтобы твоя тоска разрушила то, что она строила целый год. Реджина стиснула зубы, но кивнула. — Договорились. Комната наполнилась движением. Все чувствовали: мир сдвинулся с места. И ключ от этого сдвига держала в руках та, которую они когда-то называли просто Эммой. — Погодите, там еще одна сказка осталась, — внезапно воскликнул Генри. Движение опять внезапно прекратилось. — Ты прав. Да, да. Еще одна. Мы должны прочитать её, — тут же замельтешила Реджина, чуть ли не подбегая к столу, на котором лежала открытая книга. Она перевернула страницу и нахмурилась. Её пальцы, только что уверенно листавшие пергамент, замерли. Она вгляделась в строки, и лицо её побледнело так, будто она увидела не текст, а саму Смерть, явившуюся за ней. — Это не сказка, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Это… предсказание. Об Эмме. Генри шагнул ближе, заглядывая через плечо матери. Его глаза расширились, когда он прочитал заголовок: «Пророчество о Той, Что Сломает Круг». — Мам, это же она. Тут про неё. Про маму, — прошептал мальчик, и в его голосе смешались трепет и страх. Реджина судорожно сглотнула. Она провела пальцем по первой строке, но буквы поплыли перед глазами. «Она придет в пламени и в снегу…» — прочитала она про себя, и сердце её забилось где-то в горле. Она знала, что должна прочитать это вслух. Должна пересилить себя, совладать с голосом, чтобы все услышали, что ждёт ту, которую она любила больше жизни. Но слова застревали в горле, как осколки стекла. Она открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Горло сдавило спазмом. Руки задрожали. Книга чуть не выпала из побелевших пальцев. — Реджина, — тихо сказала Эльза, подходя к ней. — Дай мне. Зелина, взмахнув руками, перенесла их всех в гостиную к камину. Усмехнулась, скрестив руки на груди: — Осторожнее, сестрица. Мы же не хотим, чтобы Королева залила страницы слезами раньше времени. Реджина бросила на неё уничтожающий взгляд, но промолчала. Она медленно, словно передавая бомбу, протянула книгу Эльзе. Та взяла её аккуратно, почувствовав, как тяжёл этот том — не весом бумаги, а тяжестью судьбы, заключённой в нём. Малефисента, сидевшая в кресле с королевским достоинством, чуть подалась вперёд. Её глаза сузились, когда она разглядела заголовок. — Это не из простых пророчеств, — заметила она низким голосом. — Я чувствую в нём древнюю магию. Ту, что была до меня, до нас всех. Читай, Эльза. И не смей останавливаться. Эльза кивнула, откашлялась и начала читать. Её голос, чистый и звонкий, наполнил комнату: — «Пророчество о Той, Что Сломает Круг. Круг 39. Записано на восходе третьей луны, когда тень Белого Дракона упала на мир смертных.»

Генри затаил дыхание, вцепившись в край подлокотника кресла, куда усадила Реджину Зелина. Он смотрел на книгу так, будто от каждого слова зависела его жизнь. Она придет в пламени и в снегу. Не помнящая себя, но ведомая зовом крови. Эмма Свон — это лишь имя, данное ей в колыбели забвения. Истинное ее имя — Возрождение.

Ей суждено носить Личины, как перчатки, и сбрасывать их, когда они износятся, пока не останется одна лишь Суть. Первая оболочка — Спасительница. Она спасет одного, чтобы спасти всех. Но этот путь — лишь первый урок. Спасать — значит учить других спасаться самим. Когда она поймет это, оболочка треснет. Реджина закрыла глаза. Она помнила, как Эмма спасла Генри. Как она спасла Сторибрук. Как она спасла её саму — от одиночества, от злобы, от самой себя. Каждое слово отдавалось у неё в груди глухой болью. Вторая оболочка — Белый Дракон. Она расправит крылья, и тысячи драконов признают ее старейшей. Но даже драконьи законы — ложь. Она должна даровать смерть тем, кто забыл, что такое жить. Когда она коснется первого драконьего огня — эта оболочка обратится в пепел. Малефисента выпрямилась, и на её губах заиграла странная улыбка — смесь гордости и горечи. — Белый Дракон, — прошептала она. — Я знала. Я всегда знала, что в ней больше, чем она показывает. Драконы чуют своё. — Заткнись, — резко бросила Реджина, не открывая глаз. — Дай послушать. Зелина фыркнула, но промолчала. Третья оболочка — Оракул. Ей откроются все нити судеб. Она будет видеть каждый из сотен миров насквозь. Но быть Оракулом — значит быть рабом видений. Она должна не предсказывать будущее, а создавать его. Эльза продолжала, и голос её становился всё твёрже по мере того, как разворачивалась картина: Четвертая оболочка — Правительница Миров. Она сядет на трон миров, но трон этот — клетка. Ей придется править, чтобы увидеть: миры гниют изнутри. Она увидит боль каждого, зло, что стало законом, и болезни, что пожирают души. Через правление она познает скорбь — и оболочка правительницы сгорит дотла.

Зелина нахмурилась. Она смотрела в пол, и на её лице впервые за долгое время не было насмешки — только тень уважения. — Значит, всё это время мы имели дело не со Спасительницей, — медленно проговорила она. — А с тем, кто стоит выше всех нас. Выше самой магии. Пятая и последняя — Великая Колдунья. Сильнее, чем знали эти миры. Сила, способная переписать реальность.

Но! Запомните, смертные и бессмертные: все эти Личины — лишь маскарад. В день, когда с нее упадет последний слой, когда не останется ни Спасительницы, ни Правительницы, ни Дракона, ни Оракула, ни Колдуньи — в день этот она вспомнит себя. И тогда наступит момент Истины. Генри схватился за сердце. Его глаза блестели от слёз, которые он отказывался проливать. Стоя в пепле всех своих масок, она поднимет голову к небу и вспомнит. Малефисента поднялась с кресла и подошла к Эльзе, заглянув в книгу поверх её плеча. Она никогда не была Спасительницей. Она была Возрождением. Она никогда не была Правительницей. Она была Освобождением. Она никогда не была Драконом. Она была Птицей Феникс.

Феникс — это не просто огонь. Это существо, которое сжигает миры, чтобы они стали чище, а затем строит их заново.

И отделит она все оболочки как шелуху и останется собой — чистой, как первый свет. Она расправит крылья, и пламя это будет не разрушать, а очищать. Она — Птица Феникс. Истинное предназначение— освободить сотни миров от цепей боли, от жестокости их законов, от несправедливости, что стала фундаментом, и от болезней, что разносят Тьму и её же порождают. Она возьмет все зло, что копилось эоны, в свои руки и сожжет его.

И настанет день, когда каждый мир — от мира вечного льда до мира раскаленной лавы — склонится перед ней. Не из страха. Из благодарности. Она не будет сидеть на троне. Она станет Единым Небом для всех миров, что правит любовью. Реджина наконец открыла глаза. Она смотрела перед собой пустым взглядом. Слёзы текли по её щекам, но она даже не замечала их. Слова предсказания врезались в неё, как нож, и она чувствовала, как каждое из них переворачивает её изнутри. Она дарует мирам справедливое, счастливое существование. И сама наконец станет тем, кем была рождена. Домом.

И это будет уже не сказка. Конец пророчества.

Несколько секунд никто не говорил. Реджина всхлипнула, прижав сына к себе. — Она уже дом, — прошептала она. — Она всегда была им. Я просто… я просто её не заслуживаю. Малефисента взяла книгу из рук Эльзы и открыла её на другой странице. — Там ещё что-то есть, — сказала она, пробегая взглядом по строкам. — Послесловие. «На самом деле — начало». Все посмотрели друг на друга. Эльза улыбнулась, и в комнате словно стало светлее. — Значит, это не конец. Это только начало.