Сoniunctio Оppositorum

Мир схлопнулся в одну единственную точку, когда Эмма переступила порог особняка Малефисенты. Магия перенесла её через весь город, но в памяти осталась лишь тяжесть собственного решения и вакуум в груди, где раньше билась надежда. Она не стала стучать — дверь была не заперта, словно дом ждал её, впуская без лишних формальностей. Тишина внутри была как удушливый туман, а воздух пах травами и болью. Эмма двинулась на звук, которого не было. Она нашла её в спальне, скрючившуюся на кровати в полном одиночестве. Тёмно-фиолетовые простыни сбились вокруг её фигуры, словно пытались укрыть её от самого мира. Плечи Малефисенты мелко вздрагивали, а рыдания вырывались из груди сдавленными, почти беззвучными всхлипами. Она не подняла головы, когда Эмма вошла — возможно, не слышала, возможно, ей было уже всё равно, кто застанет её в этой наготе отчаяния. Сине-зеленые глаза, обычно горящие вызовом и мудростью, сейчас были пустыми и красными, а длинные светлые волосы с прожилками седины рассыпались по подушке, как спутанный шлейф. Эмма почувствовала, как внутри неё волной поднялась чужая боль, острая и настоящая, смешиваясь с её собственной, ещё не успевшей остыть. Она не стала говорить ни слова. Никаких «всё будет хорошо», никаких банальных утешений. Вместо этого Эмма медленно, почти осторожно, сняла кожаную куртку и, не спрашивая разрешения, легла рядом на кровать. Пружины матраса жалобно скрипнули, когда она пододвинулась ближе. Она просто обняла её — неловко, но крепко, притягивая вздрагивающее тело к себе, прижимая горячий лоб Малефисенты к своему плечу. И та сдалась. Сначала робко, словно ожидая подвоха, а потом, когда Эмма провела ладонью по её волосам, по спине, очерчивая круги — Мэл выдохнула с таким надрывом, словно держала этот крик в себе столетиями. Она уткнулась лицом в плечо Эммы и заплакала уже навзрыд, цепляясь пальцами за её рубашку, как за единственную опору в бушующем шторме. Эмма молчала, позволяя слезам впитываться в ткань, чувствуя, как та жмётся к ней с отчаянной, почти детской доверчивостью. Она вспомнила, как сама плакала в объятиях своего сына после одного из особенно тяжёлых сражений — как важно было просто чувствовать, что ты не один, что есть кто-то, кто держит тебя, пока мир рушится. Она вдохнула запах черного перца и полыни которым пахли волосы Малефисенты, и позволила собственным слезам — молчаливым, беззвучным, солёным — скатиться по щекам. Здесь, в этой комнате, не было королев, не было героинь и злодеек, не было проклятий и планов Были только женщины, уставшие настолько, что ноша их боли стала невыносимой, и одна из них протянуть руку другой — без условий и ожиданий. Когда дыхание Малефисенты стало ровнее, а рыдания стихли, превратившись в прерывистое дыхание, Эмма не убрала руку. Она просто лежала рядом, глядя в потолок, чувствуя, как тепло чужого тела постепенно возвращается к жизни. Она мягко поцеловала Малефисенту в макушку, в ту самую прядь волос, что прилипла к влажному виску, и прошептала — не для неё, а для себя, словно заклинание, которое нужно было удержать в памяти: —Я что-нибудь придумаю, слышишь? Я придумаю этот чёртов другой путь. И на этот раз, когда Малефисента сжала её руку в ответ, Эмма поняла, что, возможно, именно это и было спасением — не жертвы и не планы, а обыкновенное человеческое присутствие, тихое, упрямое и безусловное. Они лежали так долго, пока за окном не начало сереть небо, пробиваясь сквозь тяжёлые бархатные шторы. Малефисента дышала ровнее, но всё ещё цеплялась за рубашку Эммы, словно боялась, что та исчезнет, растворится в утреннем тумане, как мираж. Эмма чувствовала, как костяшки её собственных пальцев онемели от напряжения, с которым она сжимала плечо ведьмы, но не решалась ослабить хватку. Где-то в доме тикали часы — монотонный, механический звук, отмеряющий секунды их общего молчания. Малефисента пошевелилась первой. Она подняла голову медленно, словно каждое движение давалось ей через силу, и посмотрела на Эмму покрасневшими, опухшими глазами. В их глубине больше не было той пустоты — вместо неё плескалась усталая, но живая благодарность. Она не сказала ни слова, лишь провела кончиками пальцев по щеке Эммы, стирая дорожку от высохшей слезы. Этот жест был таким робким, почти неуверенным, будто Малефисента разучилась касаться кого-то без защиты магии или язвительности. Эмма перехватила её руку, прижалась губами к костяшкам и задержала дыхание, чувствуя, как внутри разливается тепло, густое и горьковатое, как крепкий чай с мёдом. Они поднялись, когда солнце уже золотило пылинки в воздухе. Малефисента накинула халат — тёмно-фиолетовый, с выцветшими золотыми узорами по краю, — и прошла на кухню, не оборачиваясь, но оставляя дверь открытой. Эмма поняла этот жест без слов: «Следуй за мной». Она налила им обеим воды, поставила на стол две кружки и села напротив, сложив руки перед собой. Огонь в камине давно погас, но в кухне было тепло от того, как солнечные лучи падали на выщербленную столешницу. Малефисента молчала долго, словно собирала слова по крупицам из той пропасти, в которой только что побывала. А потом заговорила — тихо, хрипло, почти шёпотом. — Я знаю, что она виновата. И она должна быть наказана, как и любой из нас. Просто я не ожидала столь сурового приговора. Это меня подкосило. — Тебе не надо ничего мне объяснять, я все понимаю. Правда. Я сама не ожидала что он будет столь суров. Эмма протянула руку через стол, и Малефисента, помедлив секунду, переплела свои пальцы с её пальцами. В этом рукопожатии не было обещаний, не было клятв или заклинаний. Просто поддержка. — Я изменю правила. Так не должно быть. Да, Лилит сделала мне больно, надругалась, но…такое наказание — это чересчур. И мне, кажется, я догадываюсь почему Мастер вынес такой приговор. Малефисента внимательно посмотрела на Спасительницу. — Что ты задумала Эмма? Свон опустила голову и прикрыла глаза. — Думаю мне надо поговорить еще раз с Мастером. Он мне долго и упорно рассказывал одну байку. Мэл горько усмехнулась. — О твоем предначертании? И о Фениксе? Эмма сделала глоток воды. Она посмотрела на Малефисенту и тут же осознала, что та все знает. — Он рассказал тебе, — Эмма не спрашивала. Она утверждала. — И попросил наверняка помощи. Малефисента медленно кивнула, но её пальцы дрогнули. —Это было вчера, перед судом. Он попросил помощи. Не хотел, чтобы Реджина знала, потому что уверен, что она запрет тебя, спрячет. Эмма почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. — Он просил меня помочь тебе принять это, — продолжила Малефисента, не сводя глаз со Спасительницы. — Сказал, что сопротивление только усугубит процесс. Что чем больше ты будешь бороться с сущностью Феникса, тем болезненнее будет переход. Он говорил об этом так, как говорят о смене сезонов — неизбежно, естественно, необходимо. О том что необходимо чтобы ты вспомнила. — И что ты ответила? — голос Эммы был тихим, почти детским. В её глазах полыхнула та старая, дикая ярость, которую Эмма помнила ещё по первым годам их знакомства. Та ярость, что сжигала целые королевства. В этом они были очень похожи с Реджиной. — Я сказала ему что Реджина не дура. И ты пальцем не шевельнешь без неё. И если он хочет, чтобы ты вспомнила про Феникса и выполнила свое предназначение то тебе понадобится помощь и поддержка Реджины. И что ни я ни она не станем тебя принуждать. Он согласился. — Принуждать? — переспросила Эмма, и её голос вдруг стал хриплым, ломким. Она сжала стакан так, что побелели костяшки. — Ты думаешь, меня можно принудить? После всего? Она резко встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что Малефисента вздрогнула и обернулась. Эмма ходила по кухне — три шага туда, три обратно — словно зверь в клетке. Её пальцы вцепились в волосы, оттягивая пряди назад так сильно, что кожа на лице натянулась. — Я знаю эту историю, Мэл! Я знаю её наизусть, потому что он вбивал её мне в голову каждый чертов день что я была в Бостоне! О Фениксе, о том, что я — это он, что я не просто Эмма Свон, а сосуд для чего-то большего! И что моё тело, моя магия, моя судьба — не мои! Она остановилась напротив Малефисенты и опустилась на корточки, заглядывая ей в глаза снизу вверх. В этом взгляде было столько отчаяния, что у Мэл перехватило дыхание. — Ты понимаешь? Я думала, что я — это я. Что я сама решаю, кого любить, кого спасать, как жить. А теперь оказывается, что всё это время я была лишь инкубатором для древней птицы. Что когда Феникс проснётся, меня может не стать. Испарюсь, как утренний туман. И никто даже не заметит. — Эмма… — прошептала она. — Нет, дай я скажу, — голос Спасительницы был глухим. — Я всю жизнь искала, кто я. Сначала думала, что я просто девочка из приюта. Потом — что я Спасительница. Потом — что я мать, подруга, героиня, Темная, Белый Дракон. А мне говорят, что я — просто оболочка. Нет никакой Эммы Свон. Что все мои воспоминания, все чувства — это просто биохимия, запрограммированная Фениксом. Получается вся моя жизнь это просто игра высших сил. Я — соринка в бесконечной вечности с отведенной мне ролью. Вот и всё. Она подняла голову, и Малефисента увидела дорожки слёз на её щеках. Эмма не вытирала их — она словно показывала их Мэл, как доказательство своей человечности. — И знаешь, что самое страшное? — прошептала Эмма. — Все чаще я думаю: а вдруг это правда? Вдруг я действительно не принадлежу себе? Вдруг все эти годы я просто делала то, что должно, и никогда не имела выбора? Меня наделяют властью, обучают магии, делают из меня Спасителя, Темную, Дракона, Феникса. Мне дают власть над артефактами, которые могут снести к чертям миры до самого основания, я становлюсь сильнее, впитываю боль других, путешествую по мирам, но я Никто. Просто Никто. Я не принадлежу себе. Никогда не принадлежала. Мной распоряжаются, решают за меня, говорят, что я должна сделать, как поступить, что в этом мое предназначение. Предназначения и оболочки , которые я не выбирала. Я Никто. У меня нет выбора. Никогда его не было и не будет. Я лишь инструмент. Малефисента сжала её плечи, приподнимая, заставляя встать. Она встала сама и обняла Эмму — резко, крепко, так что та чуть не задохнулась. В этом объятии не было нежности в привычном смысле. Была сила, была ярость, была непоколебимая уверенность. — Слушай меня, Эмма Свон, — голос Малефисенты был низким, твёрдым, уверенным. — Слушай и запоминай. Я знаю тебя много лет. Я видела, как ты падала и вставала. Я видела, как ты сражалась с тьмой и побеждала. Я вижу, как ты любишь — до боли, до крови, до самопожертвования. Ты и Реджина—настоящие. Ваш сын— настоящее. И если всё это — просто программа, то я — цветочек на лугу. Она отстранилась, взяла лицо Эммы в ладони и заглянула ей в глаза. — Твои слёзы — настоящие. Твой страх — настоящий. Твой гнев — настоящий. Феникс может быть твоей сутью, может быть твоим наследием, но он — не ты. Ты — Эмма. Та, которая разрушает проклятия. Та, которая приручила Злую Королеву и меня, Тёмную Ведьму. Ты та, которая спасает жизни и миры даже ценой своей жизни, а мы с Реджиной спасаем тебя, слепо следуем за тобой. Мы служим тебе. Ты та, которая сейчас, несмотря на весь этот ужас, думает не о себе, а о Лилит, даже несмотря на то, что моя дочь с тобой сделала. Ты та, кто вернул мне мою дочь, и та, кто несмотря на всё, считает приговор жестоким и хочет это исправить. Ты та, что пришла ко мне после суда и была плечом для моей слабости. Ты каждый раз делаешь выбор чтобы спасать наши задницы и наши миры, и цена всегда высокая. Можно винить тебя в твоих решениях, но ты самая человечная из всех героев что я знала за свою долгую жизнь. Эмма шмыгнула носом, вытирая лицо рукавом. Она попыталась улыбнуться, но вышла лишь жалкая гримаса. — Ты всегда знаешь, что сказать, — прошептала она. Видимо Реджина имела ввиду именно это когда... Эмма судорожно втянула воздух. Малефисента вопросительно вскинула бровь. — Я ушла от Реджины, — выпалила блондинка. Воздух в комнате застыл. Малефисента смотрела на Эмму так, словно та внезапно заговорила на древнем языке драконов, которого ведьма не понимала. Руки её, всё ещё сжимавшие плечи Спасительницы, медленно разжались, словно каждая фаланга отказывалась подчиняться приказу отпустить. — Что ты сказала? — голос Малефисенты прозвучал неестественно ровно, как поверхность озера перед землетрясением. Эмма отвела взгляд, вцепившись в край собственной куртки так. Она уже пожалела, что сказала это. Слово вылетело, и теперь его не вернуть, не проглотить обратно. — Я ушла от Реджины. Вчера. Наступившая тишина была хуже любого крика. Малефисента стояла неподвижно, и только её зрачки — вертикальные, кошачьи, драконьи — расширились, поглощая радужку. Губы её приоткрылись, но ни звука не сорвалось с них. Казалось, она перебирала в голове все возможные варианты, все сценарии, которые могли привести к такому финалу, и ни один из них не укладывался в реальность. — Ты лжёшь, — наконец выдохнула она. — Это невозможно. Эмма мотнула головой, не в силах встретиться с ней взглядом. Она чувствовала, как под кожей начинает закипать знакомое напряжение — то самое, с которым Малефисента обычно призывала пламя. — Скажи мне, что это неправда, — голос ведьмы дрогнул, в нём проступили низкие, гортанные ноты, — Посмотри на меня и скажи, что ты несёшь чушь. — Я не могу, — прошептала Эмма. Этого было достаточно. Малефисента отшатнулась, как от удара. Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него гримасу шока, и рассмеялась — коротко, зло, почти истерично. — Ты ушла от неё. От Реджины. От женщины, которая нырнула за тобой в ад — в буквальном смысле, Эмма! Которая вытащила тебя из болота Темной магии, которая держала тебя на руках, когда ты умерла и выла от отчаяния, которая… отдала тебе свое сердце— её голос сорвался, и она оборвала себя на полуслове. — Боги, Эмма, ты хоть понимаешь, какую чушь ты несёшь? — Ты не знаешь всего, — тихо ответила Эмма, делая шаг назад. — Между нами произошло кое-что, чего ты не понимаешь. — Так объясни мне! — рявкнула Малефисента, и в голосе её прорезался гул, от которого задребезжали стёкла в окнах. —Говори правду, Эмма Свон! Что бы ни случилось, это не может быть настолько ужасно, чтобы оправдать такое! Эмма молчала. Она смотрела в пол, сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единый кулак. Малефисента наблюдала за этим, и терпение её таяло, как лёд под драконьим пламенем. Она сделала глубокий вдох, и когда заговорила вновь, в её голосе зазвенел металл, который не предвещал ничего хорошего. — Я пыталась быть мягкой. Пыталась быть той, кто выслушает, поймёт, прижмёт к груди. Но, кажется, ты забыла, кто я такая. Я — Малефисента. Я — Та, кого боятся даже бессмертные. И сейчас ты, девчонка, играешь в молчанку с драконом, который пытается тебя спасти. Я последний раз спрашиваю по-хорошему. Если ты продолжишь юлить, я заставлю тебя говорить. Эмма подняла голову. Она знала Малефисенту достаточно хорошо, чтобы понимать: та никогда не бросает слов на ветер. —Я не хочу это обсуждать, — Эмма попятилась, натыкаясь спиной на каминную полку. — Ты не поймёшь. Это слишком унизительно. — Не пойму? — Малефисента рассмеялась — резко, зло. — Унизительно? Что может быть унизительнее того, чем то, что нам пришлось с тобой сделать вдвоем, а Спасительница? — с издевкой выплюнула в лицо Эмме ведьма. —Не пойму, почему ты уходишь от женщины, которая любит тебя так, что готова сжечь этот мир дотла? Объясни мне, Эмма. Сейчас же. — Мэл, пожалуйста… — Эмма подняла руки, словно защищаясь. Она схватила Эмму за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Эмма дёрнулась, но хватка была железной. Из глаз снова потекли слёзы — на этот раз от обиды и гнева. — Ты не знаешь всего! — закричала она. — Ты не знаешь, что она предложила мне! Малефисента отпустила её так резко, что Эмма пошатнулась. Ведьма отступила на шаг, скрестив руки на груди. Её глаза всё ещё горели, но голос стал обманчиво спокойным — тем спокойствием, что предшествует урагану. — Тогда расскажи мне. Сейчас. И без увёрток, Свон. Я взяла тебя под свое крыло, ты мне как вторая дочь, я не Реджина, я не буду терпеть твоё молчание. Я имею право знать. Эмма закрыла глаза. Плечи её опустились, и она вдруг показалась маленькой, сломленной. — Реджина… она сказала, что нужен кто-то, кто будет постоянным партнёром Белого Дракона во время течки. Чтобы никто другой, понимаешь? Чтобы никто не имел права… — она запнулась, сглотнула. — Совокупляться с ним. Чтобы контроль оставался у неё и у того, кому она доверяет, и кто будет уважать, ценить и чтить меня и мою суть. Малефисента нахмурилась, но не перебивала. — Она назначила тебя. Реджина выбрала тебя. Чтобы ты стала моим постоянным партнером среди Драконов и чтобы я понесла от тебя. Сказала, что желает это потому, что моя драконья сущность никуда не денется и …она больше не хочет меня как Эмму…потому что…она всё видела. Все что произошло. Эмма всхлипнула. — Она сказала, что это единственный способ защитить Белого Дракона от других. Что она не видит других вариантов. Ведь течки будут, и я опять буду уязвима перед стаей. Мы не можем каждый раз судить драконов, за то, что они покрывают меня. Она понимает, что ей придется меня делить и выбрала тебя как самый безопасный вариант для всех сторон. Выбрала как Королева. Как чертов стратег! А я опять стала лишь пешкой! Мной опять распорядились, решили за меня! Под кого я лягу, от кого рожу. И все ради любви ко мне, и чтобы не было так мучительно больно…Но…это…это просто предательство. Как? Как она может предлагать меня тебе или тебе меня? Обустраивать наш Драконий союз? Она опустилась на пол, злобно стирая слезы. Она не хотела быть слабачкой, что рыдает на глазах великих, но слезы просто текли. — Я не смогу, просто не смогу … я не смогу лечь под тебя. Прости. Я не смогу это выдержать. Ты мне как мать. И это…,— прошептала Спасительница. — Господи, я чувствую себя такой жалкой, грязной и беспомощной. Это всё так неправильно! Я просто хочу, чтобы это все прекратилось. Прекратилось как страшный сон. Я не смогу… Я просто не смогу, — шептала Свон, обнимая сама себя на полу, разбитая, уязвимая, напоминающая маленького ребенка. Малефисента замерла, услышав последние слова Эммы. Рука её дрогнула. В груди что-то оборвалось — ледяной коготь боли пронзил её насквозь. Реджина. Королева. Её когда-то ученица, потом соперница, враг, теперь союзник и настоящая верная подруга— и в какой-то мере её зеркало. Реджина выбрала её. Её, Малефисенту. Для Эммы. Эта мысль взрывалась в сознании снова и снова, вызывая тошнотворный коктейль из гнева, неверия и — что было самым невыносимым — понимания. Она чувствовала, как по венам разливается ледяной шок, смешанный с жгучей яростью. Её руки дрожали — не от страха, а от усилия, которое требовалось, чтобы не разрушить всё вокруг магией, не сжечь этот дом дотла вместе с проклятой идеей Королевы. — Как она посмела? — прошептала Малефисента побелевшими губами. — Как она посмела распоряжаться мной, тобой, нами… как скотом на случке? Голос её сорвался на крик, но она тут же заставила себя замолчать, заметив, как Эмма сжалась, словно ожидая удара. Малефисента отвернулась, вцепившись пальцами в край каминной полки так, что костяшки побелели. Дыхание вырывалось тяжёлыми, рваными толчками. Но она права, чёрт возьми. Она права. И это осознание ударило сильнее, чем любое проклятие. Потому что Малефисента — старая, мудрая, прошедшая через войны и предательства — видела логику Реджины так же ясно, как если бы сама сидела за столом переговоров. Она же её и учила этому. Холодному разуму. Стратегии. Думать головой, а не сердцем. Белый Дракон в течке — это бомба замедленного действия. Стая не будет ждать. Драконья природа не знает морали, она знает только зов крови и инстинкт продолжения рода. И если не предложить стае контролируемый выход, они возьмут своё силой, и тогда Эмма пострадает в сто раз больше. Она потеряет себя. Малефисента с силой сжала веки, пытаясь выдавить из себя образы, которые рисовало воображение. Стая, окружающая обезумевшую от течки Эмму. Десятки драконов, потерявших контроль. Крики. Боль. Кровь. И Реджина, стоящая в стороне, сжигающая себя изнутри, потому что единственный способ предотвратить этот кошмар — самой выбрать того, кто войдёт в круг первый и станет барьером для остальных. — Господи, — выдохнула Малефисента, и в этом выдохе было больше отчаяния, чем гнева. — Она действительно выбрала меня не потому, что хотела меня. А потому что доверяет мне больше, чем себе. Гнев угас так же быстро, как вспыхнул, уступив место чему-то более глубокому и мучительному. Осознание. Медленное, вязкое, как болотная грязь, понимание. Она знала Реджину. Знала её хитрость, её холодную расчётливость, но знала и ту, другую — ту, что таяла от прикосновений Эммы, что ломала себя ради любимых, что жертвовала всем, даже собственной гордостью. Малефисента представила, как Реджина сидела одна в пустом кабинете, сжимая ручку так, что она трещала, — и принимала это решение. Решение, которое для Королевы значило признание собственного бессилия. Признание того, что она не может защитить Эмму сама. Что единственный путь — отдать её в руки другой, пусть и той, кому доверяешь больше всех. И теперь Реджина, эта упрямая женщина, резала себя по живому, добровольно отдавая то, что было ей дороже всего, — связь с Эммой. Не власть, не контроль, а право быть рядом, право утешать, любить и оберегать. Малефисента поняла: это не было предательством. Это была ампутация. Реджина отрубала себе часть души, чтобы спасти целое. — Ох, Реджина… — выдохнула Малефисента, и в её голосе не осталось гнева — только пустота и горечь. — Ты решила, что я — лучшее, что ты можешь дать ей. Вместо себя. Эмма вздрогнула, услышав эти слова, произнесённые не с яростью, а с болезненным пониманием. Малефисента прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу — древние, горькие, которые она не позволяла себе веками. Она видела перед собой не только сломленную Эмму, но и ту, другую женщину, что стояла за этим решением. Она видела, как Реджина, стиснув зубы до скрежета, заставляла себя произнести эти слова вслух, зная, что после них всё изменится навсегда. Зная, что Эмма возненавидит её. Зная, что Малефисента возненавидит её. И всё равно сделала это. Потому что для неё безопасность Белого Дракона была важнее любви, важнее гордости, важнее собственного счастья. Она повернулась к Эмме, и её глаза — сейчас глубоко изумрудные, горящие внутренним огнём — теперь были влажными. Не от слёз — Малефисента не позволила себе заплакать — но от той боли, что разъедала её изнутри. — Ты думаешь, она спит по ночам? — спросила Малефисента хрипло, почти шёпотом. — Ты думаешь, она гордится этим решением? Она, которая всю свою жизнь строила вокруг контроля, — и теперь вынуждена отдать контроль над самым дорогим существом в своей жизни другой женщине. Она ненавидит себя за это. Она ненавидит меня за то, что я — единственный приемлемый вариант. И она ненавидит тебя — нет, не тебя, — ситуацию, в которую вы обе попали. Малефисента провела рукой по лицу, словно стирая с него усталость век. — Я должна быть в ярости, Эмма. И я в ярости. Но не на неё. На проклятый мир, который ставит нас перед таким выбором. Потому что я вижу её логику, и это убивает меня. Потому что я бы поступила так же. Я бы переступила через себя, через свою гордость, через свою любовь — и сделала бы то же самое, чтобы защитить того, кого люблю. Она подошла к Эмме и опустилась перед ней на корточки, заглядывая в заплаканные глаза девушки. — Ты говоришь, что чувствуешь себя грязной и жалкой. Что это неправильно. И ты права — это неправильно. Всё это неправильно. Но правильного выбора здесь нет, Спасительница. Есть только выбор между плохим и катастрофическим. И Реджина, разрывая собственное сердце, выбрала наименьшее из зол. Малефисента взяла руки Эммы в свои — холодные, дрожащие, сцепленные в отчаянный замок. — Я не хочу этого. Я не хочу быть тем, кто разделит с тобой постель не по любви, а по необходимости. Я не хочу видеть в твоих глазах боль, когда ты будешь смотреть на меня. Но если — если ты сама, по своей воле, решишь, что этот путь — единственный… я не отвернусь. Не потому, что я хочу тебя так, как хотела бы Реджина. А потому что я люблю тебя иначе. Как мать. Как наставник. Как та, кто не даст тебе упасть. Она замолчала, давая тишине заполнить пространство между ними. — Но ты должна понять одну вещь, Эмма. Реджина предложила меня не потому, что ты для неё пешка. Она предложила меня, потому что для неё нет варианта, где ты проигрываешь. Даже ценой собственного счастья. Даже ценой того, что ей придётся смотреть, как ты носишь под сердцем ребёнка от меня. А потом растить его вместе со мной. Она делает это, потому что любит тебя так сильно, что готова сгореть в этом огне сама. Малефисента встала, и в её глазах мелькнула тень той древней феи, что когда-то прокляла целое королевство. — Я поговорю с ней. Не чтобы отменить её решение — я не настолько глупа, чтобы не видеть его необходимость. Но чтобы она знала: я не враг. Я не соперница. Я — союзник в этой безумной войне за твою безопасность. И если нам суждено пройти через это — мы пройдём. Вместе. Все трое. Она обернулась к Эмме, и в её голосе звучала уверенность: — А ты — перестань винить себя. Ты не сделала ничего постыдного. Ты — жертва обстоятельств, и единственное, что ты можешь сейчас сделать — принять помощь и не сломаться. Потому что, если ты сломаешься — мы все проиграем. И все жертвы, на которые мы шли и пойдем будут просто бессмысленными. Эмма подняла на неё заплаканные глаза, и в них мелькнул ужас. — Ты защищаешь её? — голос сломался. — После всего? Она предложила тебя! Меня под тебя! Ты должна возненавидеть её за это! — Должна? — горькая усмешка искривила губы Малефисенты. — Малышка, я ненавижу себя за то, что понимаю её. Я ненавижу себя за то, что в её голове это действительно звучит как план, достойный уважения. Потому что я сама, будучи существом, знающим цену одиночеству и защите, поступила бы так же. Если бы я любила кого-то так, как она любит тебя, и видела, что моя любовь не может уберечь его от звериной сути, я бы отдала его в руки того, кто убережёт. Даже если это сломает меня. — И ты знаешь, что самое ужасное? — продолжила Малефисента, встречая взгляд Эммы. — Она не ошибается. Я — единственная, кто может стать твоим партнёром, не сломав тебя. Потому что я уже сломана, потому что я старая, потому что я знаю, что такое быть жертвой обстоятельств. Я не буду домогаться тебя, не буду давить. Я дам тебе свободу, которую ты никогда не получишь от другого дракона. Реджина выбрала меня, потому что я единственная, кто не причинит тебе боли. — Но я не могу, — выдохнула она. — Ты как мать для меня. Это… это извращение. Мне кажется, я умру, если придётся… если придётся это сделать. — Я не буду давить, Эмма. Ты должна сама сделать выбор. Это лишь твое решение. Поверь. Но запомни: если ты не сделаешь его — все повторится как в первый раз. Либо мне удастся выиграть битву и это все равно буду я, чтобы защитить тебя. В конце концов, как бы жестоко это не звучало, но мы уже разделили с тобой ложе, пусть и в спасительных целях. Ты была со мной. И ты кончала подо мной. — Фактически, — прошептала она, — ты уже была моей. Ты уже подчинилась. Ты получала удовольствие хоть твое тело и не хотело, но физиология взяла свое. Возможно, ты даже не поняла этого. Так бывает в первые разы. Её голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Ты думаешь, я забыла, Эмма? Забыла, как твое тело дрожало подо мной? Как твои когти впивались в землю, а из горла вырывались хрипы, которые ты пыталась сдержать, но не могла? — она медленно повернула голову, и в утреннем солнце блеснули глаза. — Я помню запах Белого Дракона. Такой… чистый, сладкий, с ноткой мороза. Не свойственный для Драконов. Сводящий с ума. И вкус твоей клоаки — волшебный, не сравнимый ни с чем, живой, настоящий. Ты кончила тогда. Не раз. Твоя клоака сжималась вокруг моего языка, как будто пыталась удержать меня внутри себя. И ты знаешь, что я права. Эмма сжалась, словно от удара. Каждое слово было пощёчиной, срывающей последние слои отрицания. — Мы обе знали, что это неправильно, — продолжала Малефисента, теперь глядя прямо на неё. — Знали, что это переступит все границы, что после этого уже не будет «как раньше». Но мы сделали это. Мы пошли на это ради вас с Реджиной. Ради вашего будущего. И ты дала свое согласие. Твоё тело подчинилось моему языку. Оно кричало, пока ты молчала. Так какой смысл сейчас притворяться, что, между нами, ничего не было? Что ты не лежала подо мной, раздвинув бёдра, и не принимала каждое движение моего языка? Отрицать это — бессмысленно. Это не выбор, Эмма. Это данность. Ты можешь бороться, можешь плакать, можешь ненавидеть меня — но ты не можешь стереть этот факт. Реджина знает, что я провела чистку и каким образом. Думаешь она идиотка и не понимает, чем твоя чистка обернулась для нас обеих? Малефисента развернулась и молча покинула комнату, оставив её сидеть, оглушенную, потерянную и разбитую. Эмма осталась сидеть, словно пригвождённая к месту. Как побитая собака. Слова Малефисенты всё ещё звенели в её ушах, но последние фразы пробили броню, которой она так старательно окутывала своё сознание просто прозвучали — они врезались в её плоть, как раскалённые иглы, заставляя каждую клетку тела вспыхнуть огнём запоздалого осознания. Она не могла дышать. Воздух в комнате стал перенасыщено плотными каждый вдох давался с трудом. Эмма подняла дрожащие руки к лицу, пытаясь закрыться от реальности, но пальцы лишь безвольно скользнули по щекам. Её тело вспомнило. Тело предало её задолго до того, как разум успел осмыслить произошедшее. Воспоминания о чистке, о тех мгновениях, когда она лежала беспомощной, а Малефисента склонялась над ней, теперь приобрели чудовищный, извращённый оттенок. Эмма резко встала, но ноги подкосились, и она рухнула на колени, вцепившись пальцами в ковёр. Пол был холодным, но этот холод не мог заглушить жар, поднимающийся из самой глубины её существа. Она вспомнила те ощущения — приливы тепла, странную расслабленность, которая охватывала её во время процедуры. Тогда она думала, что это просто реакция на магическое воздействие, на очищение. Но теперь правда обрушилась на неё всей своей тяжестью. — Нет… нет, нет, нет… — зашептала она, раскачиваясь вперёд-назад. — Это не могло быть так. Это была чистка. Всего лишь чистка. Но её тело знало лучше. Она вдруг отчётливо вспомнила, как лапы Малефисенты скользили по её коже, удерживая ее заднюю часть на месте , как дыхание ведьмы становилось прерывистым, как та замедлялась в определённых моментах, словно наслаждаясь каждым движением. Эмма тогда не придавала этому значения — слишком сильная была боль, слишком много магии циркулировало вокруг. Но теперь детали выстраивались в жуткую для неё мозаику. Эмма почувствовала, как желудок сжимается от тошноты. — Я кончила… — прошептала она, и слова эти показались ей ядом, стекающим с губ. — Под ней… пока она делала мне чистку. Её передёрнуло. Она представила, как её собственное тело предавало её, как мышцы непроизвольно сокращались, как волны удовольствия накрывали её в те моменты, когда она должна была чувствовать только боль и облегчение от очищения. Но это было не облегчение — это было нечто совершенно иное. Малефисента не просто лечила её — она брала её. И она дала на это согласие. Эмма ударила кулаком по полу, и боль в костяшках отрезвила её на мгновение. Она ненавидела себя за то, что не поняла. Не поняла, что это было. За то, что её тело оказалось слабее разума. Но глубже ненависти, почти на самом дне её души, зарождалось нечто более страшное — сомнение. А что, если часть её знала? Знала и позволяла этому происходить? Что, если в те моменты, когда сознание туманилось магией, её подсознание шептало: «Это приятно. Не сопротивляйся»? — Я не хотела, — выдохнула она, но голос дрогнул. — Я не хотела этого. Это не я. Слёзы вновь хлынули по её щекам — горячие, солёные, бессильные. Она плакала не от жалости к себе, а от ужаса перед случившимся. Каждое прикосновение, каждая минута, проведённая с ней тогда во время чистки, теперь казались Эмме актами насилия, обёрнутыми в шёлк нежности и заботы. — Я это не я… — прошептала она в пустоту. — Я не хочу жить. Я так устала. Она поднялась на ноги, опираясь о стену. В зеркале напротив она увидела своё отражение — бледное, растерянное, с красными от слёз глазами. Но Эмма смотрела не на лицо. Она смотрела на своё тело, которое больше не казалось ей своим. Оно хранило тайны, которые она не просила узнавать. Оно вспомнило ласки, которые наносили раны глубже любого клинка. — Я больше никогда не лягу под неё, ни под кого-либо другого— произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Никогда. Но в глубине души, где-то между страхом и отвращением, Эмма уже знала: Малефисента не даст ей выбора. Как и Реджина. И самый страшный факт, который она теперь осознавала с леденящей ясностью, заключался в том, что её тело уже научилось откликаться на эту дракониху. И в следующий раз, когда опять придет течка, оно предаст её снова. И Реджина всё это увидит. Она не может этого допустить. Она должна, просто обязана прекратить это всё. Она должна освободить Реджину. Ради них же. Если ей суждено быть сосудом и спасти миры она сделает это одна, чтобы уберечь всех. Пусть Реджина злиться на неё. Возненавидит. Ей будет так легче если у неё получится выжить. Так будет правильно. Она больше не может втягивать её во все это дерьмо. Она не хочет увидеть ненависть в её глазах просто потому, что она есть, просто потому что она существует. Эмма Свон должна исчезнуть. Раз и навсегда. Взгляд стал собранным. В зрачках отразилась решимость. Пас рукой и Эмма оказалась в своем склепе возле Пелены судьбы.

***

Спасительница пристально смотрела на Пелену. Она окутала дом укрытие и комнату чарами не проникновения, беззвучия, поставив защиту от Реджины, от Генри, от всего мира. Теперь здесь были только она, Пелена и её решение. Эмма подошла ближе. Ткань Пелены переливалась, как поверхность спокойного озера, в котором отражались тысячи жизней — прошлых, настоящих, будущих. Где-то там, в этих мерцающих глубинах, была и её нить, сплетённая с нитью Реджины. Эмма протянула руку, и Пелена откликнулась — она сама скользнула к её ладоням, мягкая, почти невесомая, но наполненная силой, от которой у Спасительницы перехватило дыхание. — Я знаю, что делаю, — произнесла она вслух, хотя слова эти предназначались скорее себе, чем кому-то ещё. — Я не могу дать ей свободу другим способом. — Я призываю тебя, — произнесла она, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты, что связала наши судьбы в узел, который нельзя было развязать. Я пришла разорвать его. Пелена замерцала, и из её глубины выплыла тонкая, едва видимая нить. Она тянулась к запястью Эммы, обвиваясь вокруг него невидимым браслетом. Спасительница смотрела на этот призрачный узел, чувствуя, как он пульсирует в такт её половине сердца — и в такт половины сердца Реджины, где-то далеко в городе. Эмма медленно выдохнула. Она сосредоточилась, представив перед собой образ Реджины —женщину, которую она не хотела больше ранить. Своим присутствием. Своей слабостью. Своей болью. Своей сутью. Она останется одна. И прервет их связь. — Судьба дала нам этот браслет, — прошептала Эмма, проводя пальцами по невидимой цепи. — Но я отказываюсь от неё. Я отказываюсь от права тащить тебя за собой в пропасть. Она начала читать заклинание. Слова были древними, грубыми, высеченными из камня и огня. Они жгли горло, но Эмма не останавливалась. Пелена откликнулась — её края начали сворачиваться, сплетаясь в плотный кокон вокруг нити. Магия поднялась в комнате, закружилась вихрем, заставляя свечи на полу погаснуть. Эмма сжала правую руку в кулак, и Пелена передала ей браслет судьбы — материализовавшийся, тёплый, живой. Он лежал в её ладони: два серебряных обруча, переплетённых между собой, с едва заметными трещинами. Она чувствовала через него сердцебиение Реджины — быстрые, испуганные удары. Они становились громче, словно та уже поняла, что происходит. — Прости меня, — выдохнула Эмма. Она сжала браслет в кулаке и рванула его. Металл заскрипел, сопротивляясь. Магия взметнулась вверх, озаряя склеп вспышкой слепящего света. Эмма стиснула зубы, ощущая, как нить внутри неё натягивается до предела, как она режет ей душу. Но она не отпустила. Она рванула снова — и браслет разлетелся на две половины с резким, звенящим звуком. Нить лопнула. Эмма пошатнулась, уронив обломки браслета, и прислонилась к стене. В груди стало пусто. Не больно — именно пусто. Словно из неё вынули что-то тёплое, что согревало её всё это время, даже когда она этого не замечала. Она разжала ладонь. На полу лежали две половинки браслета. Они всё ещё слабо мерцали, но магия уходила из них, рассеиваясь в воздухе серебристой пылью. Реджина шла по улице, когда ноги вдруг подкосились. Она споткнулась и упала бы, если бы не успела схватиться за витрину книжного магазина. Через стекло на неё смотрела Лена Лютор , Белль и Руби, но Реджина их не видела. Она чувствовала только одно — исчезновение. Она опустила взгляд на своё запястье. Того самого, к которому она привыкла за последние месяцы. Там, где всегда ощущалось незримое присутствие браслета судьбы, теперь была только голая кожа. Резкий, слепящий разрыв внутри — словно кто-то вырвал из неё часть души. Она вскрикнула, хватаясь за грудь, и опустилась на колени прямо на асфальт. Невидимый браслет на её запястье, который она привыкла не замечать, вдруг стал тяжёлым. А потом просто исчез. Она посмотрела на свою руку — на коже остался только бледный след, который таял на глазах. — Эмма… — выдохнула Реджина, и в голосе её не было гнева. Только боль. Глубокая, как океан, и чёрная, как ночь. Колени ныли от удара об асфальт, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что разрывало её изнутри. Реджина подняла голову и посмотрела на небо — серое, равнодушное, такое же пустое, как теперь её грудь. Реджина ощущала это каждой клеткой: магия покидала руны, оставляя после себя лишь пустоту. Она зажмурилась, и перед глазами вспыхнул образ Эммы — её решительное лицо, когда та вплетала эту метку, её смех, когда Генри впервые увидел, как светятся они когда представляешь их дом. Это был их дом. Её, Эммы и Генри. Место, где они могли спрятаться от всего мира. И теперь метка умирала. Реджина чувствовала это так же отчётливо, как чувствовала биение собственного сердца — слабеющее, сбивающееся с ритма. А теперь этого не стало. Реджина открыла глаза и уставилась на свои руки. Они дрожали. Её руки, которые никогда не дрожали — даже когда она стояла перед лицом самой смерти. Пальцы сжались в кулаки, и костяшки побелели от напряжения. Она хотела закричать. Она хотела взорвать всё вокруг своей магией, чтобы мир почувствовал хотя бы миллионную долю той боли, что разрывала её сейчас. — Реджина… — голос Белль прорвался сквозь вату в ушах. — Реджина, посмотри на меня. Пожалуйста. — Реджина? — второй голос ,похожий на Руби, прозвучал откуда-то издалека, словно из-под толщи воды. — Реджина, ты слышишь меня? Она не слышала. Она вообще ничего не слышала, кроме одного имени, которое пульсировало в висках: Эмма. Эмма. Эмма. Оно стучало в такт сердцу, разгоняя кровь, которая теперь казалась чужой, холодной. Руби схватила её за плечо, пытаясь привести в чувство, но Реджина даже не вздрогнула. Она видела, как губы Лены Лютор шевелятся — та говорила что-то быстро, испуганно, протягивая руки, — но слова не доходили. Лена смотрела на неё так, будто сама боялась упасть: в её глазах плескался страх, смешанный с непониманием. Лена знала, что такое потеря, но Реджина сейчас не могла разделить с ней эту боль. Она была одна в своей бездне. — Зачем ты это сделала? — прошептала Реджина, и голос её сорвался. — Зачем, Эмма? Она повторила это снова, громче, и с каждым разом слова звучали всё отчаяннее. Руби присела рядом, её темные волосы коснулись плеча Реджины, но та отшатнулась, будто прикосновение жгло. Она не хотела утешения. Она хотела ответа. Слова срывались с губ снова и снова, как заевшая пластинка. Реджина не контролировала их. Они рождались где-то в самой глубине разорванной души и вылетали наружу, смешиваясь с воздухом, который вдруг стал чужим и безжалостным. Она хотела понять. Ей нужно было понять. Ведь Эмма не могла просто так взять и разорвать всё. Не после всего, через что они прошли. Да, она сказала ей что она ненавидит, что та появилась в её жизни, но это были просто слова, эмоции. — Зачем? — голос сорвался на хриплый шёпот, и Реджина прижала ладонь к груди, туда, где всё ещё ныла рана. Она не смогла закончить. Слова застряли в горле, как осколки стекла. Руби сделала шаг вперёд, но Белль остановила её, покачав головой. Все трое понимали, что сейчас Реджину нельзя трогать. Она была как натянутая струна — одно неверное движение, и она лопнет. — Ты забрала себя. Она медленно поднялась на ноги, пошатываясь, и Лена тут же оказалась рядом, готовая подхватить её. Реджина оперлась о её плечо, но не посмотрела на неё. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, туда, где за горизонтом, возможно, всё ещё была Эмма. — Зачем ты это сделала? — снова повторила Реджина, и на этот раз в голосе её прозвучала такая безысходность, что у Лены сжалось сердце. Лена стояла рядом с Реджиной, чувствуя, как та дрожит всем телом, но не решаясь прикоснуться. Вдруг рядом с ними словно пронесся ветерок и возникли две фигуры: Малефисента, вся в чёрных одеждах, с развевающимися платиновыми волосами, и Зелина, чьи зелёные глаза сверкали гневом ещё до того, как они увидели Реджину. — Что здесь происходит? — голос Малефисенты был ледяным, но в нём слышалась тревога. Она подошла к Реджине, оценивая её состояние: бледное лицо, пустые глаза, губы, шепчущие что-то бессвязное. — Реджина, посмотри на меня. Но та не слышала. Она продолжала повторять, как сломанная кукла: — Зачем ты это сделала, Эмма? Зачем? — Реджина, прекрати, — рыкнула Зелина, но та лишь мотала головой, не узнавая сестру. — Ты забрала себя. Она забрала себя у меня. Реджина опять начала оседать на землю. Малефисента схватила её за плечи, пытаясь встряхнуть: — Очнись. Что случилось? Она подняла на неё глаза — стеклянные, невидящие. Казалось, она смотрит сквозь Малефисенту, куда-то в пустоту. — Ты забрала себя. Она забрала себя у меня. В следующую секунду раздался звонкий хлопок. Ладонь Зелины оставила красный след на щеке Реджины. Лена застыла с открытым ртом. Руби прижала ладонь к губам. Белль дёрнулась, но было поздно. Реджина замерла. Её глаза распахнулись по-настоящему — впервые за последние минуты. Она медленно подняла руку и коснулась горящей щеки. Пощёчина выдернула её из липкой трясины самобичевания и отчаяния. Она взглянула на Зелину, и в её взгляде мелькнуло нечто — не злость, а осознание. — Наконец-то. А теперь выкладывай, что стряслось. Только быстро. Малефисента опустилась на колени перед Реджиной, всматриваясь в её лицо. Вместо привычной уверенной осанки — сгорбленная спина; вместо ледяного спокойствия — дрожащие губы. — Она ушла, — выдавила Реджина, и голос её сорвался. — Эмма ушла. А сейчас… она только что… она забрала себя у меня. Она оборвала нашу нить, порвала наши браслеты и сняла метки. Лицо Малефисенты побелело так резко, словно из него за секунду выкачали всю кровь. По позвоночнику прошел леденящий холодок — не просто холод, а что-то первобытное, липкое, ползущее от копчика до самого затылка. Её зрачки расширились, поглощая изумрудную радужку, и в глубине этих глаз Реджина увидела нечто, чего не видела никогда за все столетия их знакомства: чистейший, неприкрытый ужас. Реджина вцепилась пальцами в юбку Малефисенты, сминая ткань. Её собственное сердце пропустило удар, когда она наблюдала, как подруга меняется на глазах. Щеки Мэл ввалились, скулы заострились, а на лбу выступила испарина. Дрожь пробежала по её плечам — мелкая, нервная, неконтролируемая. — Ты что-то знаешь, — прошептала Реджина, и в голосе её зазвенела сталь, смешанная с паникой. — Мэл? Малефисента качнула головой — не в знак отрицания, а словно пытаясь стряхнуть наваждение. Её руки задрожали. Она поднесла ладонь к лицу, провела дрожащими пальцами по щеке, по лбу — словно пытаясь согнать липкую паутину страха, которая уже оплела всё её существо. Но пальцы лишь размазывали холодный пот, а ужас только усилился. Она вспомнила. Черт возьми, она вспомнила всё. Разговор с Эммой всего несколько минут назад. Спасительница— разбитая, с пустыми глазами, с голосом, который звучал так тихо, так обреченно. Свон была не воинственной, не упрямой, не готовой бороться до последнего, а — сломленной. И она, дура, просто дура что оставила её одну после их разговора. Она хотела дать Эмме пространство, хотела переварить их разговор, признания, которые прозвучали. Она вышла глотнуть воздуха, оставив Спасительницу одну. А когда вернулась — комната была пуста. Ни следа. Ни запаха. Ни магии. Теперь, глядя в искаженное страхом лицо Реджины, Малефисента поняла: это была не просто пауза. Это был конец. — Она была у меня, — выдохнула Малефисента, и голос её прозвучал так, будто она сама себе не верила. — Мы говорили о твоем предложении. Она не могла понять, как ты могла такое предложить. Реджина почувствовала, как липкая паника, исходящая от Малефисенты, перекинулась на неё, сдавила горло, вцепилась в лёгкие. Она видела страх подруги — не тот, что бывает в бою, а тот, что приходит только тогда, когда ты знаешь, что уже слишком поздно. И этот страх зеркально отразился в её собственных глазах. В это время Зелина, понимая, что разговор принимает приватный характер тяжело вздохнула и подняв две руки перенесла их троих в особняк Реджины. Чтобы им никто не мешал. — Значит она пошла к тебе, — глухо прошептала Реджина. Малефисента встала у рабочего стола Реджины, и оперившись на него двумя руками, чтобы почувствовать хоть какую-то опору , молча кивнула головой. — Мэл, что она тебе сказала? — нагнувшись вперед в кресле , умоляюще спросила Миллс. — Она была разбита Джина. Как и я после суда. Эмма осталась со мной, была мне поддержкой и опорой. А на рассвете она сказала, что ушла от тебя. Малефисента замолчала, посмотрев на потерянную подругу. —Я не поверила ей. Потребовала разъяснений. Тогда она и сказала, что ты…что ты решила сделать меня её партнером в мире Драконов. Реджина виновато опустила глаза, прикусив губу. Она так напоминала сейчас ведьме себя молодую, невинную, трепещущую от страха перед магией, потерянную, что у Малефисенты защемило сердце. — Прости, я хотела обсудить это с тобой, но я думала, что сначала мы обговорим это с Эммой, что она поймет. — Я попыталась объяснить ей твой поступок, что тобой двигало. Поверь, я понимаю. Правда. Сначала я не поверила, когда услышала, а потом… черт, я хорошо тебя научила, — с горечью и отчаянием произнесла Малефисента. — Но она не услышала тебя, верно? Малефисента отрицательно покачала головой. — Практически все что она говорила, что она не перенесет этого, не выдержит, что она никто и ничто, что она лишь инструмент для осуществления предсказания, что Эммы не было никогда, что она пешка, сосуд, никчемная и хочет все это прекратить. Но я была уверена, что я донесла до нее что это все не так. Черт Реджина, правда, я была уверена, что она поняла твое решение, что ее отчаяние осядет, уляжется и мы отправимся втроем на поиски Феникса. — Стоп! А при чем тут Феникс? В этот самый момент в дверь постучали. Громко. Настойчиво. Твердо. Три головы резко повернули головы в сторону холла и входной двери. — Я открою, — закатив глаза, произнесла рыжеволосая и через мгновенье распахнула дверь. На пороге стоял Мастер. Зелина оглядела его с ног до головы. — Вы не вовремя. — А у меня ощущения, что как раз я в самый нужный момент пришел, — ответил ей Мастер. Не дожидаясь приглашения Мастер зашел в дом и уверенным шагом направился в кабинет Реджины. — Доброе утро дамы, — поприветствовал Мастер Реджину и Мэл, застывших словно изваяние. — Я рад, что мы наконец сможем обсудить все вместе как нам заставить Спасительницу вспомнить что она и есть Феникс и выполнить свое предначертание. — О чем черт возьми идет речь? — растерянно переводя взгляд с Мастера на Малефисенту поинтересовалась Реджина. — Ты разве не рассказала еще ей, дорогая? — обратился с вопросом Мастер к своей подопечной. — О, да, конечно, давай устроим семейный совет, словно мы какая-то грёбаная идиллия из диснеевского мюзикла, — процедила Малефисента, не поворачивая головы. Её голос сочился ледяным сарказмом, каждая буква падала в тишину кабинета как увесистый камень. — Только не хватает круассанов и арфы на фоне. Реджина, дорогая, приготовь нам чай с цианидом — для аромата. В кабинете повисла пауза — тягучая, как патока, и почти осязаемая. Мастер невозмутимо стоял у порога. Реджина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Малефисента взмахнула рукой, призывая её молчать. Наконец, ведьма глубоко вздохнула — так, словно собиралась нырять на дно океана, — и медленно повернула голову. Её глаза сузились до щёлочек, а на губах заиграла та самая улыбка, которая обычно предвещала чью-то очень скорую и очень мучительную кончину. — Ну что ж, раз уж наш дорогой друг решил явиться без приглашения и без предупреждения, словно у него здесь абонемент на круглосуточный доступ, — начала она, и с каждым словом её голос наливался ядом, — полагаю, у нас будет сеанс коллективной терапии. Превосходно. Именно этого мне не хватало для полного счастья. — Ты вчера ввалился в мою жизнь, разбил её вдребезги сначала своим предсказанием о Фениксе, потом практически лишил меня дыхания, вынеся моей дочери приговор такой суровости, что я не уверена что доживу до её возвращения , не дав времени прийти в себя и теперь ты являешься с утра пораньше, бодрый и свежий, будто после спа-процедур, и говоришь: «Давайте обсудим всё вместе»? Она рассмеялась — резко, горько, почти истерично. Реджина попыталась опять что-то сказать, как тут же была прервана. Снова. — Нет, дорогая, позволь мне закончить, раз уж нас прервали на самом интересном месте нашей утренней идиллии, — она снова перевела взгляд на Мастера, и в её глазах заплясали зелёные огоньки. — Так вот, я собиралась сейчас, сию минуту, рассказать Реджине всю эту душещипательную историю о Фениксе, о предназначении, о том, что наша девочка должна вспомнить, кто она, иначе мир рухнет. Я готовила речь, репетировала её перед зеркалом, как последняя дура. Я хотела сделать это красиво, драматично, с надрывом. А ты врываешься и крадёшь мой большой момент. Она театрально закатила глаза. — Впрочем, чему я удивляюсь? В последнее время у меня крадут всё: покой, время, дочь, а теперь ещё и право на эффектное откровение. Я чувствую себя персонажем дешёвой мыльной оперы, где каждые пять минут происходит очередной поворот сюжета, и никто не удосуживается объяснить актёрам, что вообще происходит. — Знаешь, Мастер, — продолжила она уже спокойнее, но от этого спокойствия по коже пробегали мурашки, — я привыкла контролировать ситуацию. Я привыкла быть на шаг впереди. Я привыкла знать, что будет завтра, послезавтра и через год. А сейчас я не знаю даже того, что будет через минуту! И это бесит меня до скрежета зубов! Я мечусь между желанием сжечь этот город дотла и желанием оказаться опять заточенной в подземелье и не знать проблем! Она повернула голову к окну, и в отражении стекла Реджина могла видеть, как на миг лицо Малефисенты потеряло всю свою язвительную маску, обнажив усталость и растерянность, которые та так тщательно скрывала. — Но раз уж ты здесь, — выдохнула ведьма, не оборачиваясь, — и раз уж ты так любезно решил присоединиться к нашему маленькому утреннему откровению, будь добр, избавь меня от необходимости пересказывать всё заново. Расскажи Реджине сам. А я пока посижу тут, помедитирую на гардины и попытаюсь вспомнить те времена, когда моя жизнь не была чередой катастроф и разочарований. Она замолчала, и в кабинете снова повисла тишина. Но теперь в этой тишине явственно слышались ноты усталого, почти обречённого ожидания — как в приёмной у стоматолога, когда ты знаешь, что будет больно, но выбора не остаётся. — Что случилось? — коротко, но властно спросил Мастер. Он не стал никак реагировать на выпад Малефисенты. Как только она начала нападать и защищаться, он заметил её надрыв — ту самую грань, на которой видел её только однажды: когда Белоснежка с Прекрасным отняли у неё новорожденную дочь. — Случилось… что же случилось? — Малефисента скривила губы, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Она откинулась в кресле, закинула ногу на ногу и театрально вздохнула, закатив глаза. — Да ничего не случилось, Мастер. Абсолютно ничего. Кроме того, что твоя драгоценная Спасительница, вместо того чтобы героически спасать мир, порвала нить связи со своей истинной любовью. И знаешь что? Она сделала это так эффектно, что я прямо-таки горжусь ею. Есть в этом что-то поэтичное, тебе не кажется? Разрыв всех связей, обрыв всех концов, полное исчезновение с радаров. А так всё просто прекрасно! Ты же любишь, когда всё идёт по плану, правда? Как думаешь, теперь она выполнит своё великое предназначение, которым ты ей всю плешь проел? Или, может, она решила, что быть Спасительницей — переоценённая профессия, и подала в отставку? Она подчеркнула последние слова, проведя пальцем по подлокотнику, и усмехнулась — коротко, колко, с явным удовольствием наблюдая за тем, как желваки на скулах Мастера начинают ходить под кожей. — Где она? — лицо Мастера сменилось на тревожное. Он смотрел на Реджину, игнорируя Малефисенту, и в его взгляде читалось требование немедленного ответа. Реджина сидела как вкопанная. Она переводила взгляд с Мастера на Малефисенту и обратно, словно пытаясь уловить нить разговора, которая ускользала от неё, как вода сквозь пальцы. Её руки бессильно повисли вдоль тела, потом она резко скрестила их на груди, но тут же опустила, не зная, куда их деть. Брови сошлись на переносице, губы приоткрылись в немом вопросе. Она смотрела на Малефисенту — та улыбалась той самой ядовитой улыбкой, от которой у Реджины обычно леденела кровь. Затем на Мастера — его спокойное, но тяжёлое лицо не обещало ничего хорошего. — Я не знаю, — глухо ответила Реджина. Голос её дрогнул, она сглотнула и поправила пиджак, словно это могло вернуть ей уверенность. — Я её больше не чувствую. Она… оборвала все нити. Все до одной. Словно я для неё — пустое место, словно меня никогда не существовало. Я пыталась пробиться, но ничего. Тишина. Мастер заложил руки за спину и медленно, вкрадчиво двинулся в сторону Малефисенты. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по паркету, и Реджина невольно мысленно отодвинула кресло назад, словно пытаясь уйти из зоны поражения. — Я просил тебя поговорить с ней, а не напугать её, — начал он, и его голос упал до шёпота, но в этом шёпоте звенела такая сталь, что у Реджины мурашки побежали по коже. — Ты дала мне слово. Слово, Малефисента. Ты обещала, что сделаешь всё возможное, чтобы защитить её и уберечь от безрассудных поступков. Ты только вчера заявила мне, что нам нужна для этого Реджина, что Спасительница выполнит своё предназначение только ради неё и благодаря ей. А теперь вы обе говорите, что она порвала все узы, и вы понятия не имеете, где она? Реджина вздрогнула, когда он упомянул её имя. Она снова перевела взгляд на Малефисенту — та сидела в кресле с каменным лицом, но пальцы её нервно барабанили по подлокотнику. В глазах драконихи плясали искры сарказма, смешанного с чем-то более глубоким — может быть, с обидой, может быть, с отчаянием. — О, прости, что я не оправдала твоих высоких ожиданий, — протянула Малефисента, не скрывая издёвки. Она медленно поднялась с кресла, поправила юбку и сделала шаг к Мастеру, остановившись в опасной близости. — В следующий раз, когда буду спасать твою драгоценную Спасительницу, я сначала спрошу у тебя разрешения. Может, мне нужно было взять её за ручку и отвести к алтарю предназначения? Или, может, запереть в башне, как в старые добрые времена? Знаешь, что? Ты слишком привык, что марионетки пляшут под твою дудку. Но иногда они перерезают нити. Или сжигают театр к чёртовой матери. — Мне кто-нибудь наконец объяснит, что происходит? — внезапно властно потребовала Реджина, шагнув вперёд и вставая между ними. Голос её сорвался, но она подавила дрожь, выпрямив спину. — О каком предназначении идёт речь? Почему я ничего не знаю? Вы оба говорите загадками, словно играете в шахматы, а я — слепая пешка. Я требую ответов! — Я, пожалуй, пойду освежусь, — внезапно объявила Малефисента, резко развернувшись и направившись к выходу. На пороге она обернулась, бросив взгляд — холодный, как лёд, с тенью усмешки в уголках губ. — А ты, Мастер, просвети нашего мэра. Расскажи ей, как ты виртуозно спланировал жизнь Спасительницы и готовил её на протяжении многих лет, скрывая от неё свои истинные мотивы. Только не забудь упомянуть, что планы имеют привычку рушиться, когда в них вмешиваются чувства. Я уже даже не удивлена, что она решила просто послать все к чертовой матери. Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Сквозь щель потянуло сквозняком, и Реджина вздрогнула. Она стояла посреди кабинета, чувствуя, как внутри всё кипит от смеси гнева, страха и отчаянного непонимания. Её пальцы теребили край пиджака, глаза бегали по комнате, не в силах остановиться ни на одной точке. — Ну? — выдохнула она, поворачиваясь к Мастеру. — Я жду.