Сoniunctio Оppositorum

За несколько месяцев до Призыва. Временной континуум. Она не поняла, как попала в межмирье. Ведь она направлялась к Реджине. Она решила, что она должна поговорить с ней, заверить, что она по-прежнему её любит. Просто обнять, вдохнуть её запах, услышать её голос, увидеть её насмешку. Она соскучилась. Ей нужно было физически её увидеть и услышать. Если бы она только не торопилась и не решила сократить путь. Эмма стояла посреди своеобразной пустыни, разделенной пополам изломом. Одна половина была покрыта песком, который был настолько горяч, что босыми ногами стоять на нём было невозможно дольше нескольких секунд, а вторая была покрыта льдом и шипами изо льда, которые торчали на поверхности словно острые кинжалы, и в их прозрачном ледяном сиянии играли блики солнца и теней. Межмирье было похоже на планету, разделенную ровно пополам. Невидимая граница, похожая на дрожащий слой воздуха, делила мир на Восток и Запад. Эмма стояла на линии разлома. Она видела оба горизонта одновременно. Первые несколько секунд её охватил чистый, животный страх. Сердце заколотилось где-то в горле, а ладони вспотели так, что она инстинктивно вытерла их о джинсы. Воздух здесь был странным —он не пах ничем, но при этом царапал лёгкие, будто она дышала наждачной бумагой. Эмма сделала шаг назад, но ступня тут же упёрлась в ледяной шип, и она отдёрнула ногу, выругавшись сквозь зубы. —Отлично, —пробурчала себе под нос блондинка, пытаясь унять дрожь. — Просто отлично. Я застряла в магическом холодильнике с грилем на соседней полке, и у меня нет даже бутылки воды, не говоря уже о нормальной обуви. И тут, словно этого было мало, до неё дошло, как глупо это выглядит со стороны. Она, Спасительница, Разрушительница Проклятий, Белый Дракон, одна из сильнейших магов которых знали миры —так вот, эта самая могущественная волшебница стояла посреди межмирья ровно потому, что решила срезать путь. Потому что ей было лень лететь по нормальному маршруту. —Реджина бы сейчас просто лопнула от смеха, — сказала Эмма вслух самой себе, и голос её прозвучал неестественно гулко, словно она говорила в пустую бочку. — Она бы обязательно поддела меня. Сказала бы что-то вроде: «— О, моя дорогая, ты, конечно, можешь разрушить чёртово проклятие Тёмной феи, избавить мир от Румпеля, но дойти до дома по прямой линии для тебя —невыполнимая миссия». Эмма даже фыркнула, представив это лицо — ту самую насмешливую улыбку, от которой у неё внутри всегда становилось тепло, даже когда хотелось придушить Реджину за её язвительность. — Да, я косячу, — продолжила она свой внутренний монолог, переходящий в шепот. —Я великая могучая Мисс Свон, которая умудряется потеряться в пространстве между мирами, хотя просто хотела обнять одну единственную женщину. Гениально. Просто гениально. Я бы себе аплодисменты устроила, если бы не боялась, что от хлопка здесь начнётся магическое торнадо. —Ты теперь мой заложник-наблюдатель, — сказал ей голос. Он шёл из ниоткуда и отовсюду. —Ты будешь смотреть. Всё. Каждый миг. Эмма вздрогнула. Голос был бесполым, холодным и абсолютно равнодушным, как будто сама пустота решила с ней заговорить. И в этот момент её накрыло не просто раздражение, а какая-то дикая, почти смешливая обида. «Заложник-наблюдатель? Серьёзно?» —подумала она, чувствуя, как по спине пробегает ледяной пот, но во рту пересохло от песка. — Я просто хотела домой. Я хотела к ней. Я хотела прижаться носом к её плечу и сказать, что люблю её, чёрт возьми, а не смотреть на то, как тут песок встречается со льдом в вечной драме! Эмма хотела закричать, что она не соглашалась, что она просто возвращалась домой, что у неё есть планы на вечер, включающие бутылку вина и возможно даже украденный поцелуй у Реджины. Она и так уже сделала много добрых дел, перекроила Ад, спасла очередных драконов, помогла страждущим и страдающим, она имеет право на отдых, на минутку слабости и поддержки. Но голос уже исчез, а её тело стало прозрачным. Она почувствовала, как что-то тянет её изнутри —не больно, но неуютно, будто её распластывали по невидимой поверхности. Она стала глазами и ушами —привязанными к этому месту. Эмма вздохнула —насколько это вообще было возможно в её новом состоянии. —Ну спасибо, вселенная, — мысленно сказала она, глядя на ледяные шипы, которые теперь отражались в её полупрозрачных руках. — Очередной день в стилистике: «Эмма Свон облажалась эпически». Реджина и Малефисента наверное бы просто уже бы закатили глаза и фыркнули. Эмма снова начала осматриваться. Она посмотрела на восток. Пространство и время вокруг неё словно сместились и оглушили её. Сначала ей казалось, что она видит муравейник —, так быстро двигались фигурки. Но потом она поняла: это города, империи, цивилизации. Они вырастали за минуту, расцветали и рассыпались в прах. Она увидела мир, где правил неизвестный ей император. Он носил корону из живых змей, которые питались его же кровью. Император хотел построить башню до небес. Он сжёг три континента ради металла. Он превратил свой народ в механические шестерни — люди от рождения вживляли в себя детали, чипы, прошивки —все для того, чтобы работать быстрее, эффективнее, чтобы успеть выполнить поставленный план. Эмма смотрела, как за один её час рождались и умирали целые поколения. Как матери отдавали детей в специальный центр — такое тюнинг-ателье, где им делали операцию по превращению в живые станки. Как поэты сходили с ума, потому что за жизнь они писали по одному стихотворению — а потом умирали от старости, так и не дописав вторую строфу. За три её дня (или сто пять земных лет в реальности Востока) башня рухнула. Она убила Императора. Но после него осталась пустыня, населённая полумеханическими людьми, которые уже не умели ни плакать, ни смеяться. Они могли только работать и умирать. Эмма кричала, но её никто не слышал. Она зажимала уши, но голос межмирья шептал: —Смотри. Ты должна запомнить. Эмма повернулась на Запад. И мир замедлился до тошноты. Она видела, как люди-полу животные — с перьями, шерстью, чешуёй — застывали в жестах. Одно моргание Эммы длилось для них два года. На Западе правили Вожди двух племен. Два племени жили в одной долине. У них была одна река, один лес, одно небо. Но Вождь первого племени говорил: — Мы построим стену, иначе они увидят наши звёзды. Вождь второго племени отвечал: — Если они строят стену, значит, прячут еду. Они не умели читать. Они не знали, что такое переговоры. Они знали только «моё» и «твоё» — и между ними была пропасть в одно отвращение. Она смотрела, как за секунду её времени разразилась война. Она длилась для полуживотных сорок лет. Дети рождались, вырастали, шли в бой и умирали, не зная другого мира, кроме войны. А когда война кончилась, не осталось ни одного племени —только пепел и старики, которые не помнили, за что воевали. Эмма хотела вмешаться. Она рванулась к границе. Но её тело было стеклом. —Ты видишь, —сказал голос. —Ты видишь, как глупость и гордыня уничтожают всё. Ты не можешь помочь. Ты можешь только смотреть и помнить. Эмма видела ещё десятки миров. Она видела, как тираны топят в крови свои империи. Она видела, как невежество вождей превращает плодородные земли в кладбища. Она видела, как на Востоке за один её день вырастали и гибли целые цивилизации, а на Западе за одно её мгновение затухали целые эпохи. И в какой-то момент она заметила третий путь. Между Востоком и Западом, в холодном полудрёме, где время не ускорялось и не замедлялось, плавали Глухонемые. Они не умели говорить. Они не строили империй и не воевали. Они просто передавали друг другу камни — гладкие, тёплые. Каждый камень был историей. Немые не знали тирании, потому что никто не мог приказать тому, у кого нет языка. Они не знали войн, потому что не умели кричать «в атаку» и «защищайся». Эмма смотрела на них и плакала. Потому что они выжили, но какой ценой? Они отказались от самого главного —от слова, от голоса, от надежды. —Ты поняла? —спросил голос. —Ты поняла, что истинное зло —не во времени, не в скорости? Зло —в отсутствии моста: во времени, которого никогда не хватит на примирение, и в умах, которые не хотят учиться, в голосах —у которых нет надежды. Эмма закрыла глаза. Она не хотела больше смотреть. Но она больше не могла отвернуться. Она стала не просто наблюдателем. Она стала Свидетелем. Свидетелем безысходности и тотальной пустоты. Тотальной глухоты. Безразличия. Жестокости. Она стояла сломленная от увиденного. Слезы текли по щекам, но она даже не замечала их. Она затыкала уши, чтобы не слышать звуков войн, смертей, плача матерей, воинственных призывов воинов, звуков кладбищ и разбивающего вдребезги звука тишины. Она закрывала глаза чтобы не видеть безразличие в лицах, смирения с судьбой, боли отцов, матерей, детей. Она закрывала глаза чтобы не видеть этого ужаса, грязи, порочности. Но ничто не помогало. Увиденное и услышанное крутилось в её голове по кругу, не давая ей покоя, как заезженная пластинка на сломанном патефоне. Одно и тоже, сотнями кругов. Это сводило с ума. Эмма кричала, но звук тонул о глухие стены и рассыпался на миллиарды осколков. И все начиналось заново. Наконец Эмма открыла глаза. Она больше не была прозрачной, но и не вернулась в своё тело. Она стала чем-то иным — нитью, протянутой между берегами. Голоса молчали впервые за долгое время, и в этой тишине она услышала шёпот миллионов. Восток гудел механическими лёгкими, Запад дышал звериным рыком, а Глухонемые перекатывали камни, стуча ими друг о друга, будто азбукой без букв. Эмма поняла: она не может остановить время, но может замедлить его для одних и ускорить для других — лишь на миг, лишь на одно дыхание. Она вытянула руку, и граница дрогнула. На Востоке, в руинах царства Императора, полумеханический белокурый мальчик чинил шестерню в своей груди. Он никогда не видел неба — только пыль и металл. Эмма коснулась его сознания тишиной. На секунду механизм замер. Мальчик поднял голову и увидел не пыль, а тонкий луч света. Он не знал, что это такое, но на его лице — впервые за несколько столетий его рода — появилось нечто, похожее на улыбку. В тот миг он перестал быть только машиной. Эмма убрала руку, и мальчик снова согнулся над работой, но искра в нём уже не погасла. На Западе старый вождь одного из племени сидел у костра. Он потерял сына в последней битве, но не знал имени врага, который убил его. Эмма не дала ему речи, она подарила ему сон. Во сне он увидел юношу из соседнего племени — тот тоже сидел у костра и плакал по брату. Они не обменялись ни словом, но вождь проснулся с мокрым лицом. Утром он приказал не сжигать лес на границе. Его племя подумало, что он сошёл с ума. Но он просто не мог забыть лицо мальчика, который был так похож на его собственного сына. Эмма чувствовала, как силы утекают из неё. Каждое вмешательство стоило ей частицы того стекла, из которого она теперь состояла. Она начала трескаться — мелкие линии побежали по её рукам, как паутина. Но она не остановилась. Она повернулась к глухонемым. Они не могли услышать её словами, но она показала им образ: Восток и Запад, стоящие на одном берегу, передающие друг другу камни с записанной историей. Глухонемые остановились. Они смотрели на неё долго — для них это была вечность. Потом один из них поднял камень и протянул его в сторону границы. За ним второй. Третий. Камни ложились цепочкой, пересекая невидимую линию. Граница зазвенела. Эмма поняла: у неё получилось создать мост. Она разбивалась на тысячи осколков, каждый из которых становился маленьким мостом. Восток и Запад ещё не видели друг друга, но первые камни уже легли. И где-то в Сторибруке, в библиотеке, треснуло зеркало. Тонкая, едва заметная линия. Но теперь, если кто-то дотронется до него, он попадёт не в трещину, а на мост. Эмма улыбнулась, рассыпаясь в воздухе. Она смогла. Она положила начала. Дала им шанс. Дальше уже им решать. Тьма межмирья выворачивала её наизнанку. Эмма не чувствовала тела — только бесконечное падение сквозь пласты реальности, каждый из которых царапал её, как наждак. Она слышала собственный крик, но звук шёл откуда-то со стороны, будто кричал кто-то другой. А потом — удар. Сознание вернулось рывком. Она лежала на чём-то твёрдом и горячем, и первое, что она ощутила — запах. Серный, терпкий, с примесью чего-то металлического. Кровь. Много крови. Эмма попыталась пошевелить рукой, но вместо пальцев увидела огромные белые когти, сжимающиеся и разжимающиеся в такт её воле. Она замерла. Страх пришёл не сразу —сначала изумление, а потом ледяная волна осознания: она опять не человек. Она снова в теле Белого Дракона. Эмма медленно подняла голову. Шея была тяжёлой, мышцы ныли от непривычного напряжения. Она моргнула — и мир вокруг проступил резко, до мельчайших трещин на скалах. Зрение дракона было иным: она видела тепло, исходящее от камней, видела потоки воздуха, струящиеся между пиками. И видела их. Драконы. Под ней простирался мир первых драконов — бесконечные скалистые кряжи, прорезанные лавовыми реками. Небо здесь было не голубым, а багрово-оранжевым, словно вечный закат. Воздух дрожал от жара вулканов, и каждый вдох обжигал горло даже ей. Эмма попыталась заговорить, но из пасти вырвался лишь клуб дыма. Она ещё не умела управлять этим телом. Она камнем рухнула вниз, врезавшись в склон горы. Боль была настоящей. Чешуя треснула в нескольких местах, из ран закапала серебристая кровь. Она лежала, пытаясь осознать: она здесь. В мире, который породил её драконью сущность. Вокруг ревели. Эмма подняла голову и увидела их. Чёрные, как смоль, драконы кружили над долиной. Их крылья резали воздух, как лезвия. Они охотились. Не на зверя — на своих. Клан Огненных напал на клан Ледяных. Она видела, как огромный самец с разодранным боком упал на скалы, а трое нападавших бросились рвать его горло. Победители не просто убивали — они вырывали куски плоти и глотали, не жуя, пока жертва ещё билась в агонии. Чёрный самец, вожак стаи, повернул морду к небу и издал рев. Его глаза горели жёлтым огнём. Он взревел — этот звук разорвал тишину гор, и Эмма поняла: здесь не прощают слабости. Она расправила крылья и тихо улетела, прижимаясь к скалам, прячась в расщелинах. Она видела слишком много за один день. Вот она наблюдает, как дракона-подростка за то, что он осмелился украсть кусок мяса у старшего, привязали за хвост к утёсу и оставили висеть вверх ногами. Скалы кишели мелкими тварями, которые долго, очень долго отрывали от него куски, пока он не затих. Видела, как самка, защищавшая своё яйцо, была забита насмерть тремя самцами из своего же клана — они просто хотели уничтожить заведомом слабого и больного детёныша. Они чувствовали его болезнь, хотя он еще даже не вылупился. Она билась до последнего, закрывая яйцо телом, но силы были неравны. Когда они разорвали её, яйцо покатилось по склону, треснуло, и из него вытек маленький, ещё не родившийся дракончик. Эмма зажмурилась, но глаза дракона не знали слёз. Она поняла: здесь нет добра и зла. Есть только голод и страх. Каждый из них живёт в постоянном ужасе, что завтра его некому будет защитить. И право на жизнь — только для сильнейших. Она полетела дальше, низко, прячась в тени скал. Мир проносился под ней: кратерные озёра, кипящие кислотой, бескрайние пустоши, усеянные костями, чёрные скалы, залитые серебристой драконьей кровью. На одном из утёсов она увидела молодого дракона — он стоял на краю, и крылья его были неестественно вывернуты. Сломанные. Рядом стояли трое взрослых. Они не помогали. Они ждали. Эмма хотела вмешаться, но замерла. Один из взрослых — огромный самец с шрамами через всю морду — шагнул вперёд и толкнул молодого. Тот сорвался вниз, издав короткий, отрывистый крик. Эмма зажмурилась. Когда она открыла глаза, драконы уже улетали. Наказание за слабость. Здесь не было лечения. Заботы. Не мог летать — ты бесполезен. Ты балласт. От тебя избавляются. Она приземлилась на выступ, тяжело дыша. Ярость и боль смешались внутри неё в горячий ком. Она хотела вмешиваться в каждую схватку, спасать каждого, кого толкают к краю. Но она чувствовала — стекло, из которого она состояла после межмирья, давало трещины. Каждая её эмоция отзывалась на теле. Она подняла лапу и увидела: по белой чешуе побежала тонкая линия. Одно вмешательство — и она распадётся. И тут она увидела её. Самку. Серебристо-изумрудную. И толпу самцов, которые покрывали её. Покрывали жестоко. Она должна была понести. Её не спрашивали. У неё не было выбора. Она лишь могла скулить от боли, когда они сменялись один за другим, держали её, прижимая к грязной земле, удерживали клыками за шею при малейшем движении. Её клоака давно уже превратилась в кровавое месиво, но самцам не было до этого дела. Лишь инстинкт, обязанность. Они должны. Никакой любви. Никакой заботы. Чистая жестокая механика. Всё внутри Эммы закричало. Она не могла остаться в стороне. Не могла. Воспоминания о том, как это было с ней, как её так же покрывали толпой нахлынули и затмили разум. Через мгновенье Эмма услышала рык полный боли. Они вскрыли её вторую клоаку. И теперь она лежала сразу под двумя самцами, которые уничтожали её плоть. Эмма сорвалась. Ярость ударила в грудь горячей волной, и земля под лапами Эммы треснула. Она рванула вперёд, забыв о стекле, забыв о трещинах, забыв о том, что одно движение может стоить ей жизни. Её крылья распахнулись, белые, почти прозрачные в сумраке, и она врезалась в ближайшего самца всем телом. Он не ожидал удара — его сбило с ног, и он покатился по камням, оставляя за собой кровавый след. Остальные обернулись. Трое. Четверо? Она не считала. В их глазах зажглось раздражение — не страх, а досада, что кто-то посмел прервать священный ритуал. Эмма встала между ними и самкой, раскинув крылья, и зарычала так, что горло сорвало в хрип. На её боку треснуло ещё сильнее — побежала сетка линий, но она не смотрела. Она видела только её — серебристо-изумрудную, дрожащую, с распоротой плотью, с глазами, полными такой пустоты, что Эмма узнала её. Это была та же пустота, что жила в ней самой. Самцы не стали кричать. Они просто двинулись на неё — медленно, синхронно, как стая, привыкшая подавлять. Тот, что с перебитой мордой, поднял голову и выпустил струю пара из ноздрей. —Ты не отсюда, белая, — проговорил он голосом столь низким, как гул земных недр. —Ты не знаешь наших законов. Уйди. Или разделишь её участь. Эмма не ответила. Она шагнула вперёд и выдохнула — из её пасти вырвался не огонь, а нечто иное: холодный белый свет, который ударил в грудь одного из самцов. Он замер, пошатнулся, и его чешуя пошла трещинами — как у неё. Эмма не знала, откуда это взялось. Она просто сделала. И поняла: межмирье не прошло бесследно. Что-то в ней изменилось. Но платить за это придётся — трещина на лапе стала глубже, и теперь из неё сочилась не кровь, а что-то серебристое, переливающееся, как свет. Самцы отступили на шаг. Они не привыкли к сопротивлению, а тем более к магии, которую не могли понять и не видели. Но они не ушли. Они окружили её плотнее, и Эмма поняла: сейчас они бросятся все разом. Самка позади неё всхлипнула и попыталась встать —её ноги подкашивались, из разорванной клоаки текла кровь, смешанная с грязью. —Оставь меня, — прошептала она, и голос её был сухим и сломленным. — Ты не знаешь… они не остановятся. Они убьют нас обеих. Это мой долг. Я должна родить стае. Если не я — они возьмут другую. Эмма повернула голову и посмотрела на неё. Внутри всё сжалось. Она вспомнила, как сама лежала на холодной траве, пока чужие тела давили на неё, пока она смотрела в небо и считала секунды до конца. — Нет, — сказала Эмма, и её голос дрогнул, но не сломался. —Ты не должна. Никто не должен. Самый крупный — вожак с перебитым гребнем — шагнул вперёд, расправив крылья. Он был вдвое больше неё, его чешуя напоминала ржавую броню. Он не рычал. Он смотрел на неё с холодным любопытством, как на забавную игрушку. Он сделал выпад. Эмма увернулась, но он предвидел это — хвост, как плеть, обвил её заднюю лапу и рванул, швыряя о скалу. Спина онемела. Из пасти потекла густая белая жидкость — не кровь, а нечто вроде расплавленного стекла. Вожак навис над ней, раскрыв пасть, но не кусал. Он ждал, пока она попытается встать. И когда она, хрипя, поднялась на дрожащих лапах, он ударил её мордой в грудь, ломая рёбра. Эмма упала на спину, глядя в чужое небо, где кружили другие драконы — равнодушные, наблюдающие. Она поняла: здесь жалость — смертный приговор. Она собрала силы и стараясь не обращать внимания на трещины, из которых вытекала то ли ее кровь, то ли что это было в этом мире, развернулась и вцепилась ему в шею, вжимая клыки до хруста позвонков. Второй прижал её к земле, но она вывернулась, оставляя куски своей плоти на его когтях. Третий навис сверху, открывая пасть, чтобы перекусить ей хребет — и в этот момент серебристо-изумрудная самка, та, что лежала в крови, поднялась на задние лапы и с криком, полным вековой боли, вонзилась ему в глаз. Они бились вдвоём. Белый Дракон и серебристо-изумрудная. Одни против стаи. И когда последний самец отступил, унося вырванное крыло, Эмма рухнула на колени. Всё её тело было в трещинах. Она чувствовала, как край металла поднимается к груди, к сердцу. Она обернулась к спасённой. Та сидела рядом, дрожа и глядя на неё с чем-то, что могло быть надеждой. Эмма коснулась носом её лба и прошептала: — Пора убираться отсюда. — Что это значит? Я не могу уйти отсюда. Мне не дадут просто. Тебя убьют как только ты поднимешься, — прошептала дракониха в отчаянии. — Просто прижмись ко мне, я все сделаю. Не сомневайся. У меня почти не осталось сил, но мне хватит их чтобы унести нас отсюда. Давай! Она еще сомневалась, но огонь, горящий в глазах Белого Дракона что она увидела, зародил зерно надежды и израненная, и обессиленная серебристо-изумрудная дракониха прижалась к нему В тот миг, когда она прижалась к Белому дракону, она почувствовала не просто тепло странной чешуи — она почувствовала то, чего не знала за сотни лет своего заточения. Покой. Впервые за долгие время её тело перестало дрожать от вечного страха, и впервые в груди, где всегда жила лишь ледяная пустота, затеплился огонь. Она вдохнула запах Белого Дракона — запах озона, мороза и чего-то древнего, как само время. И в этом запахе не было лжи. Не было жестокости. Не было той затхлой гнили, которой пропахли все самцы её стаи. Серебристо-изумрудная вдруг осознала: Белый Дракон не похож на других. В её глазах —не жажда власти, не голод, не тупая злоба. Там горела решимость, но не та, что убивает, а та, что спасает. Она видела, как Белая билась за неё, не зная её имени, не зная её прошлого, не прося ничего взамен. Она видела, как трещины на белой чешуе кровоточат, но Белый Дракон не отступал. И серебристо-изумрудная поняла: этому дракону можно верить. Можно доверить свою жизнь. Можно доверить будущее —потому что Белый Дракон сама есть будущее. Она — та, кто разрывает цепи, кто ломает стены, кто приносит свет туда, где веками была только тьма. И, прижимаясь к Эмме, дракониха закрыла глаза и позволила себе надеяться. Эмма собрала последние крохи магии, что ещё теплились в её разбитом теле. Она чувствовала, как трещины на груди расширяются, как что-то тёплое и липкое вытекает наружу — то ли кровь, то ли сама суть её драконьей души. Но времени не было. Она сжала зубы — вернее, клыки — и представила Сторибрук. Представила свой пруд, скрытый от чужих глаз. Представила тишину, зелень, знакомый запах воды. И с последним, отчаянным рывком — словно вырывая своё сердце из тисков смерти — Эмма рванула пространство. Вспышка. Треск. Боль пронзила всё тело, но она держала серебристо-изумрудную в объятиях, не разжимая лап. Мир вокруг них скрутился в воронку, время сломалось, воздух загудел, как натянутая струна. А потом — удар. Эмма вылетела из ниоткуда прямо на мягкую траву у своего пруда. Она рухнула на бок, белая чешуя осыпалась кусками, и она снова стала человеком — израненным, бледным, с кровавыми полосами на руках и груди. Она с трудом подняла голову: знакомый пейзаж, родной запах. Она успела. Она дома. Надо лишь доползти до пруда. Вот только чуть-чуть отдохну и доползу, — подумала Свон и провалилась в темноту. Серебристо-изумрудную выбросило иначе. Магия Эммы, истощённая до предела, разорвала портал рывком, и дракониха вылетела в другую часть города, врезавшись в каменную ограду заднего двора дома Малефисенты. Она ударилась о землю, царапая когтями плиты, и замерла, тяжело дыша. Чешуя её тускло мерцала, кровь стекала по бокам, но она была жива. Она подняла голову и огляделась: старый особняк, остроконечные шпили, заросший плющом сад. И в воздухе — запах дракона. Но не такой как в её доме. Слегка надменный, тёмный, но не смертоносный. И чем-то отдаленно напоминающий запах Белого Дракона, когда она использовала магию. Серебристо-изумрудная попыталась подняться, но лапы подкосились. Тогда она свернулась клубком, спрятала морду под поврежденное крыло и затихла, впервые за сотни лет чувствуя себя в безопасности.

***

В гостиной Малефисенты царил полумрак, разбавленный мягким светом камина и серебристым лунным сиянием, просачивающимся сквозь высокие стрельчатые окна. Две женщины сидели в глубоких креслах, обитых тёмно-зелёным бархатом, между ними на низком столике стояла початая бутылка скотча и два тяжёлых хрустальных бокала. Лед таял, тихо позвякивая при каждом движении. Малефисента откинулась на спинку кресла, длинные пальцы расслабленно обхватили ножку бокала. На её губах играла лёгкая, чуть язвительная улыбка, но глаза оставались серьёзными. Она смотрела на Реджину поверх ободка бокала, изучая каждую перемену в лице подруги. —Эмма, — протянула она, словно пробуя имя на вкус, и сделала глоток. — Я до сих пор не понимаю, как ей удается сочетать в себе несочетаемые, казалось бы, вещи и при этом все мы как маленькие планеты, которые крутятся вокруг неё. А уж то, что она смогла создать дочь, которая ваша общая, и это без сомнений Реджина, я даже комментировать не могу. Такое не подвластно никому из нас. И это человек, который не в состоянии приготовить сама себе нормальную еду без магии… Я никогда не устану удивляться ей. Реджина вздохнула и отставила бокал. — О непорочном зачатии я конечно слышала, но не ожидала, что стану его участницей, —фыркнула Реджина. Она сидела напряжённо, подавшись вперёд, локти упёрты в колени, ладони сцеплены в замок. Тени от камина плясали на её лице, подчёркивая острые скулы и напряжённую линию челюсти. —То она привязывает меня пеленой к себе и обручает, то лишает меня себя, то делает меня матерью во второй раз, в тот момент, когда я даже не знаю и не понимаю — вернется ли она к нам, выживет ли. Малефисента молчала. Она позволяла тишине стать частью разговора, давая Реджине время. Но сама она в этот момент видела не гостиную, не огонь камина, не серебристый лунный свет, струящийся по паркету. Она видела другое. Она видела тот день на Плато, когда мир Реджины раскололся пополам. То ее отчаяние, когда она сломалась и потеряла надежду. Потеряла веру. Тогда, когда Эмма подарила драконам новый мир и небо поглотило её без остатка. Реджина закричала. Нет, не так — она взвыла внутри себя. Она помнила момент, когда что-то последнее надломились в этой сильной женщине, когда её глаза стали сухими и пустыми, когда она перестала сопротивляться и просто сдалась, — тогда наступило самое страшное. Тогда она перестала верить. Малефисента помнила, как в последующие недели она пыталась вернуть Реджину к жизни. Она приносила книги, которые та любила, заставляла её есть, тащила на прогулки по чёрным лесам, где когда-то они вместе охотились. Она говорила —много, слишком много, —вплетая в каждую фразу надежду. — Пророчество не закончено. Книга говорит о возвращении. Об обретении дома. Эмма —Спасительница, она не может уйти навсегда. Но Реджина смотрела на неё стеклянными глазами и кивала, не слыша. Надежда ушла из неё, как вода уходит из разбитого кувшина. И как ни пыталась Малефисента заделать трещины — всё было тщетно. А дочь, что передала ей Эмма…она была чудом. Абсолютным. Со всех сторон. Чудо, сотканное из магии и любви. Самое громкое признание Спасительницы к Реждине в своих чувствах. Она сама только могла мечтать о таком. Но Реджина…иначе всё это видела. Сейчас Малефисента смотрела на подругу и видела ту же пустоту, прикрытую маской иронии. Реджина научилась смеяться, научилась фыркать и отпускать колкие замечания, но внутри неё зияла чёрная дыра. И даже появление РеджэммельАшмы не смогло заткнуть эту дыру. О нет, Реджина приняла ребёнка. Она полюбила её той острой, почти болезненной любовью, какой умела любить только она. Но Малефисента видела, как Реджина вздрагивает, когда Реджэммель тычется мордочкой ей в шею или колени. Как она застывает, глядя, как дочь играет в саду, размахивая лапами, будто пытаясь взлететь. Боже, эта девочка была так похожа на Белого Дракона —той же статью, теми же линиями. —Реджина, —тихо сказала Малефисента, ставя бокал на столик. Она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, и её глаза поймали взгляд подруги. —Ты думаешь, что я не вижу? Что я ослепла? — О чём ты? — Реджина дёрнула плечом, но не отвела взгляда. Её пальцы сильнее сцепились в замок, побелели костяшки. — О том, что ты смотришь на РеджэммельАшму и видишь не её. Ты видишь Эмму. Ты боишься, что это дитя — просто напоминание. Что оно дано тебе на время, чтобы потом судьба, эта жестокая шлюха с ножницами, пришла и отрезала нить и этого счастья. Я права? Реджина молчала. Тяжело, вязко молчала. Её шоколадные глаза, когда-то сверкавшие сталью и властью, теперь казались матовыми, потухшими. В них не было ни гнева, ни желания спорить — только тупая, застарелая боль, похожая на сломанную кость, которая никак не срастётся. Она кивнула — едва заметно, но Малефисента уловила это движение. — Мэл, я знаю, что ты пыталась. Все эти месяцы — твои разговоры, твои намёки, твоё терпение. Ты тащила меня на прогулки, заставляла смеяться, напоминала, кто я есть. Я благодарна, правда. — Голос Реджины дрогнул, и она опустила голову, пряча лицо в ладонях. — Но когда я смотрю на нашу дочь, я не могу избавиться от ощущения, что это не просто так. Она слишком совершенна. Слишком точно слеплена с Эммы. Это не может быть просто подарком судьбы. Судьба никогда не даёт просто так. Она одалживает. А потом требует платы. И я боюсь, что однажды она придёт и скажет: «Верни». Мне никогда ничего не дается просто так. Я за все должна платить десятикратно. Малефисента медленно поднялась, обошла столик и опустилась на подлокотник кресла Реджины. Она положила ладонь на её согнутую спину — прохладную, твёрдую, такую напряжённую, будто мышцы превратились в камень. —Слушай меня, —сказала она. В её голосе была только твёрдость —старая, как мир, которым она когда-то правила. — Я знаю, что такое терять. Я знаю, что такое ждать и не дождаться. Я знаю, как пустота внутри выедает тебя по кусочкам, пока не остаётся одна оболочка. Но ты — не я. И Эмма — не те, кого теряла я. Она вернётся. Я видела её в пламени пророчества, и она возвращается. Сны Авроры говорят о её возвращении. Алладин прислал тебе свиток с предсказанием которое появилось у них и там тоже сказано, что Эмма вернется. Не слепой верой — я вижу это, Реджина. И твоя дочь — она не залог, не заклад. Она — результат. Результат того, что вы с Эммой создали. Судьба не забирает то, что рождено из такой любви. Она бессильна перед этим. Реджина подняла голову. В уголках её глаз блеснула влага, но она сдержалась — из последних сил, сжав зубы. —Ты не можешь знать наверняка. —Ты говоришь, что Реджэммель — не залог, —, голос стал тише, почти шёпотом. —Что она — результат. Результат того, что мы с Эммой создали. Но что мы создали? Мы создали ребёнка, которого я никогда не носила, которого я никогда не ощущала внутри себя. Она пришла из магии, а магия —это всегда обмен. Эмма отдала часть себя, чтобы Реджэммель появилась. И если я сейчас поверю, что девочка —это подарок, а не долг… если я позволю себе расслабиться… то чем я буду расплачиваться, когда придёт время платить? Своей жизнью? Эммой? Или, может быть, вы обе будете смотреть, как я теряю Реджэммель, и говорить мне: «Надо было верить, надо было не сдаваться»? Я не выдержу ещё одной потери, Мэл. — Нет, — согласилась Малефисента, и на её губах мелькнула тень улыбки. — Не могу. Но я знаю тебя. И я знаю, что если ты позволишь этому страху — этому предчувствию потери — выгрызть тебя изнутри, то ты действительно потеряешь её. Не потому, что судьба заберёт, а потому что ты отдашь сама. Не делай этого. Девочка любит тебя. Эмма любит тебя. Я, как ни странно, тоже терплю твоё общество. Останься с нами. Не уходи в эту тьму. Не сдавайся Реджина. Не смей. Вспомни кто ты! Она провела пальцами по волосам Реджины — мягко, почти как мать, утешающая ребёнка. И в тишине комнаты, под серебряный свет луны и золотые сполохи камина, тёмная королева позволила себе на мгновение закрыть глаза. Не поверить. Но хотя бы услышать. — А кто я, Мэл? Кто? Она замолчала, и тишина повисла в комнате как бархатный полог, который вот-вот упадет и задушит всё живое. Реджина смотрела в камин, но не видела пламени — только чёрные тени, пляшущие на границе её сознания. —Ты знаешь, что самое чудовищное во всём этом? — спросила она, и в голосе её зазвенела ледяная усмешка, которая должна была звучать легко, почти игриво, но вместо этого резанула воздух, как осколок стекла. — Я действительно почти поверила. В Сторибрук. В дом с белым забором. В то, что можно просто жить. Варить кофе по утрам. Смотреть, как Генри строит свои дурацкие планы, готовится к поступлению, строит отношения. Целовать Эмму на крыльце, пока соседи делают вид, что не подглядывают. Мещанское счастье, да? Пряничный домик для бывшей злодейки. И я купилась. Я позволила себе размечтаться. Как последняя наивная дура, которая забыла, что в любой сказке обязательно приходит третье действие. Она повернулась к Малефисенте, и в её глазах горела такая горькая, выжженная ирония, что Мэл невольно отступила на полшага. — Счастливый конец. Ты веришь в него до сих пор? После всего, что мы видели? После того, как нас учили, что за всё надо платить? Посмотри на меня, Мэл. Я —хрестоматийный пример того, что бывает, когда ты пытаешься переписать свою историю. Я пыталась быть хорошей. Я пыталась искупить. Я отдала всё — свою гордость, свою силу, свои амбиции, свои чёртовы яблоки. И что я получила? Мгновения счастья. Несколько обрывков. А теперь я сижу здесь, в темноте, и жду, когда судьба соизволит объявить мне приговор. Потому что я знаю, как это работает. Я сама так делала. Вселенная — мстительная сука. Она не прощает тех, кто слишком долго был на тёмной стороне. Она провела рукой по волосам, и жест этот вышел усталым, почти старушечьим. —Ты говоришь мне вспомнить, кто я. А я тебе отвечаю: я каждый день просыпаюсь и не узнаю себя в зеркале. Раньше я знала. Я была Королевой. Злой. Тёмной. Сильной. Я знала, чего хочу, и не боялась за это платить. А теперь? Теперь я кто? Женщина, которая боится потерять любовь, которую не заслужила. Мать, которая вырастила одного ребёнка и боится, что второго у неё отнимут, потому что она не имеет права на двух. Бывшая злодейка на пенсии, которая всё ещё носит в себе тьму, но уже не умеет ею пользоваться. Я — ничейная земля, Мэл. Ни туда, ни сюда. Я слишком светлая для Ада и слишком тёмная для Рая. Я застряла в чистилище под названием «попытка быть хорошей», и знаешь, что самое смешное? Она улыбнулась — и улыбка вышла страшной. Не от злобы, а от полной, абсолютной пустоты. — Чистилище не становится Раем, сколько бы ты ни молилась. Оно просто становится твоим домом. Она отвернулась, уставившись в огонь. Пламя отражалось в её зрачках, но не согревало. Казалось, внутри неё давно всё выстыло. — И ты говоришь мне про счастливый конец с Эммой. Эмма — героиня, Мэл. Она Спасительница. Она рождена для великих дел и трагических жертв. А я — я та, кого она должна была победить. И победила. Это написано в каждой книге, в каждом пророчестве, в каждой детской сказке. Героиня не остаётся со злодейкой. Она либо уходит в закат одна, либо погибает, либо… она приносит жертву. И я не хочу быть этой жертвой, Мэл. Я не хочу, чтобы Эмма пожертвовала собой ради того, чтобы я была счастлива. Но я ещё больше не хочу сидеть и ждать, когда выяснится, что всё это было авансом. Аванс — его всегда надо отрабатывать. И я боюсь, что расплатой будет Реджэммель. Голос её дрогнул на имени дочери, и сарказм на мгновение рассыпался, обнажив под собой живую, кровоточащую плоть. — Знаешь, в чём самая грязная ирония? Я никогда не думала, что смогу полюбить кого-то так, как люблю эту девочку. Мне порой кажется, что я люблю её даже больше, чем Генри. Хотя это не так. Просто это по-другому. Иначе. Я смотрю на неё и вижу чистое, безусловное чудо. Я смотрю на неё и думаю: «Вот оно. Вот ради чего стоит продолжать жить». И именно поэтому я знаю, что это отнимут. Вселенная не оставляет мне подарков просто так. Она всегда даёт счёт. Всегда. Она подняла голову и посмотрела Малефисенте прямо в глаза. Взгляд её был пустым и ясным одновременно — взгляд человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда реальность подтвердит его правоту. — Я не верю, Мэл. Я не могу. Я пыталась. Честно. Я заставляла себя думать, что заслуживаю этого. Что я изменилась. Что любовь Эммы — это не ошибка. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу будущее. Я вижу, как Реджэммель исчезает. Я вижу, как Эмма уходит. Исполнять очередной долг или предсказание из этих чертовых книг. Я вижу себя —одну, в таком же кресле, у такого же камина, только старше и ещё более пустой. И я ничего не могу с этим поделать. Потому что это не страх, Мэл. Это знание. Это опыт. Я знаю, чем кончаются такие истории. Я их создавала. Ты, может быть, и веришь в чудо, но я — я автор жанра. И в моих книгах чудеса случаются только для того, чтобы сделать больнее, когда они заканчиваются. Она замолчала. Камин тихо трещал, и в комнате пахло пеплом. Реджина сидела, обхватив себя руками, и выглядела такой маленькой и сломленной, что Малефисента на мгновение забыла, что перед ней — королева, которая когда-то держала в страхе целые королевства. —Так что не проси меня верить, — прошептала Реджина, почти неслышно. — Я устала разбиваться о надежду. Позволь мне просто принять это как данность. Я в этом хороша. Это единственное, что у меня получается безупречно. — Ты ошибаешься, — голос Малефисенты стал тише, но от этого лишь тяжелее. — Ты смотришь на себя глазами тех, кто когда-то осудил тебя. Ты примеряешь их ярлыки, как ветошь, хотя давно выросла из них. Но я скажу тебе, кто ты есть на самом деле. Ты —женщина, которая прошла через ад и вынесла оттуда не пепел, а сталь. Ты — та, кто держала в руках сердце тьмы и не позволила ему раздавить себя окончательно. Ты — мать, которая выкормила сына не молоком, а жертвой — каждодневной, невидимой, той, что не пишут в сказках. Ты — та, кто полюбила Спасительницу, ту самую светлую душу, что пришла разрушить твои стены, а вместо этого нашла в развалинах дом. И ты построила его заново. Из тех же камней, но иначе. Ты создала Сторибрук и дала всем иную жизнь, несмотря на все те обиды, что тебе причинили. Ты создала мир, в котором бывшие враги сплочены и сильны. Реджина открыла глаза. В них уже не было безнадёжности — только усталость, глубокая, как океанское дно. Она смотрела на Малефисенту, на эту женщину, которая когда-то была её врагом, потом союзником, учителем, а теперь — странным, колючим, но бесценным другом. Смотрела, как языки пламени играют на её лице, выхватывая из полумрака острые скулы и глаза, в которых застыла древняя мудрость. —Я не знаю, как снова поверить, —прошептала Реджина. — Я разучилась. Каждый раз, когда я позволяю себе надеяться, мир находит способ напомнить мне, кто я. И чего я сто́ю. —Тогда перестань ждать, пока мир скажет тебе твою цену, — отрезала Малефисента. —Назначь её сама. Ты — королева. Ты решаешь, сколько весит твоё слово. Ты решаешь, какую цену платить за любовь. И если ты решишь, что Эмма стоит того, чтобы бороться — значит, так и будет. Не судьба решает. Не пророчества. Не сны Авроры. Ты. Слышишь? Ты и только ты. Потому что в конечном счёте все эти свитки и видения — лишь карта. А идти по ней или сжечь — выбираешь ты. — А если это обещание — ложь? Если магия и предсказание забрали её навсегда? — голос Реджины дрогнул, но она взяла себя в руки. — Тогда мы пойдём и вернём её, — сказала Малефисента просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Отвоюем, спасем. Как делали это не раз, Реджина. Как только Эмма появилась в твоей жизни, а потом и в моей, вытаскивание её задницы из передряг стало нашей профессией, несмотря на всю её могущественность. Я же говорю- твоя Свон это сочетание несочетаемого. Реджина выдавила из себя слабое подобие улыбки. — Знаешь, что самое страшное? — спросила Реджина, не оборачиваясь. — Я боюсь, что не узнаю её, когда увижу. Что за эти дни, недели, месяцы, годы она изменится. Что она никогда не будет той, которую мы знали. В которую я влюбилась. На её плечах лежит столько всего, что это раздавит её. Я это знаю. Я не справляюсь с гораздо меньшим, а она… — Ты узнаешь её. Потому что она — часть тебя. Ты отдала ей часть сердца. У вас единая магия. Её днк уже давно в тебе Реджина. Часть всего, что вы создали вместе. Время все лечит. Все исправляет. Ты это знаешь лучше других. Ты сама когда-то ненавидела весь мир. А теперь? Это и есть твой рост, Реджина. Ты перестала ненавидеть — и начала бояться потерять. Но страх — это не слабость. Это обратная сторона любви. И если ты чувствуешь страх, значит, любовь настоящая. Так что прекращай жевать сопли и собери себя в кучку. Внезапно их тихое общение нарушил звук. Внутри дома звякнули бокалы. Их голоса стихли. —Ты слышала? — голос Реджины был резким, с металлическими нотками тревоги. Малефисента уже поднялась, её длинные пальцы сжали трость. Она не ответила — только шагнула к окну, раздвинула тяжёлые шторы и вгляделась в темноту. Задний двор заливал лунный свет, и на фоне чёрных силуэтов деревьев отчётливо проступали два изогнутых силуэта. Один —знакомый, гибкий, принадлежащий их дочери. Второй — крупнее, сломленный. —Чёрт, — выдохнула Реджина, роняя бокал. **** РеджэммельАшму дремала, когда услышала, как-что врезалось в ограждение и рухнуло на землю. Её любопытные глаза тут же распахнулись, а тело молниеносно напряглось и словно собралось для защиты. Она тихо поднялась и вышла из укрытия, которое ей создали Реджина и Малефисента, осматривая местность. Взгляд наткнулся на серебристо-изумрудное тело, покрытое кровью, израненное. Одно крыло лежало в не естественной позе. Реджэммель замерла, принюхиваясь. Запах крови, смешанный с запахом старого пепла и чего-то ледяного, ударил в ноздри. Она сделала шаг вперёд, её когти бесшумно впивались в мягкую землю. Тело незнакомки было неестественно выгнуто: переломанное крыло торчало под острым углом, чешуя местами облезла, а из глубокой раны на боку сочилась тёмная, почти чёрная жидкость. Клоаки кровоточили и напоминали месиво. Драконша тяжело дышала, издавая слабый хрип. РеджэммельАшма склонила голову, её морда оказалась в нескольких дюймах от морды раненой. Глаза незнакомки приоткрылись —мутные, зрачки судорожно расширились и сузились, пытаясь сфокусироваться. Она дёрнулась, но сил не было даже на рык. Тогда РеджэммельАшма осторожно ткнулась носом в её шею, туда, где кожа была тоньше и теплее. Та дрогнула, но не отстранилась. Реджэммель замерла, чувствуя под носом слабый пульс — неровный, прерывистый, словно сердце раненой пыталось вырваться из грудной клетки, но каждый раз спотыкалось о боль. Она прикрыла глаза, позволяя запахам говорить с ней. Кровь, да, но не только —в ней чувствовался что-то древнее, как остывшая лава, и холод, который не имел отношения к погоде. Этот холод шёл изнутри, из самых глубин существа, которое сейчас лежало у её лап. Реджэммель тихо выдохнула, и её дыхание коснулось разбитой чешуи, оставляя на ней тонкий слой влаги. Она не знала эту драконшу, но тело незнакомки говорило на языке, который она понимала без слов: язык битвы, язык потери, язык последнего рывка к жизни. Она отступила на шаг, оценивая повреждения. Крыло было сломано в двух местах — сустав вывернут, кости торчали наружу, пробивая тонкую перепонку. Рана на боку пульсировала, и тёмная кровь стекала по земле, впитываясь в мох, оставляя за собой дымящийся след. РеджэммельАшма нахмурилась: такой ожог оставляет не обычное оружие, а нечто, пропитанное магией — возможно, тёмной, возможно, хаотичной. Она склонилась ниже, обнюхивая края раны, и её ноздри затрепетали. Она узнала этот запах. Запах магии её матери. Она подняла голову и взглянула в небо, откуда упала эта драконша. РеджэммельАшма мягко, почти ласково, ткнулась мордой в плечо раненой, стараясь не задеть открытые раны. Та дёрнулась, но слабо, и издала звук, похожий на скулёж. Реджэммель тихо заворчала —не угрожающе, а успокаивающе, как делают матери со своими детёнышами. Она легла рядом, прижимаясь боком к боку незнакомки, чтобы передать ей тепло своего тела. Земля была холодной, а ночь обещала стать ещё холоднее. Она знала, что просто лежать недостаточно — раны нужно обработать, крыло вправить, а кровотечение остановить. Но сначала нужно было убедиться, что драконша не умрёт от шока. РеджэммельАшма опустила голову на лапы, наблюдая за неровным дыханием спутницы, и начала тихо напевать — мелодию, которую слышала много раз от матери-Белого Дракона, песню, что успокаивает и умиротворяет. В таком положении их и обнаружили появившиеся разволнованные Реджина и Малефисента. —Это кто? — голос Реджины дрогнул. Она подошла ближе, присела на корточки, разглядывая раненую. — Я не узнаю её. — И не наши соседи, — отозвалась Малефисента, остановившись в двух шагах. Она наклонила голову, изучая повреждения. — Крыло сломано минимум в двух местах. Ожоги —магические. РеджэммельАшма повернула морду к Реджине. Реджина машинально погладила её по чешуе, не отрывая взгляда от незнакомки. Та шевельнулась, с трудом приподняла морду и издала тихий, почти жалобный звук. Малефисента внимательно изучала повреждения, её взгляд скользил по изломанным чешуйкам, потемневшим от запёкшейся крови, по глубоким рваным отметинам на боку. И вдруг, когда она добралась до нижней части туловища драконихи, её осенило понимание. Реджина, склонившаяся с другого бока, заметила это почти одновременно. Обе женщины замерли, переглянулись, и одновременно выдохнули — с жалостью и отчаянием. В этом выдохе смешались горечь узнавания и ужас перед тем, что пришлось пережить этой незнакомке. Они поняли: её не ранили в бою. Её мучили. Долго и методично. — Тебе нужно отойти, чтобы мы могли помочь ей, — твёрдо сказала Реджина, обращаясь к дочери. — Отойди, девочка, дай нам осмотреть её как следует. Малефисента уже протянула руки, на кончиках пальцев заискрился зелёный огонь — она готовила диагностическое заклинание. Но Реджэммель не двинулась с места. Она медленно покачала головой, и этот жест был таким человеческим, таким осознанным, что обе женщины застыли в изумлении. — Что ты… — начала было Малефисента, но осеклась. От тела РеджэммельАшмы начал исходить тёплый свет. Сначала он был едва заметен —мягкое золотистое сияние, разливающееся под чешуёй, словно внутри неё зажгли маленькое солнце. Свет нарастал, становясь гуще, теплее, он струился от её груди и лап, перетекая на тело раненой драконихи. Это была магия — но не та, что привыкли видеть Реджина и Малефисента. Ни резких вспышек, ни треска энергии, ни резких запахов. Это было похоже на волны, на тёплое дыхание самой жизни. Каждая волна мягко окутывала раны, и края разрывов начинали светлеть, кровь переставала сочиться, а кожа под чешуёй стягивалась, будто её ткали заново невидимые нити. Свет проникал в самые глубокие раны, в изломы костей, и там, где он касался, боль, казалось, отступала. Дракониха перестала дрожать, её дыхание стало ровнее. И при всём этом РеджэммельАшма продолжала петь. Та самая мелодия, что она напевала раньше, звучала теперь громче, чище, наполняя ночной воздух нежным, переливчатым звуком. Это была песня без слов — плавная, как течение реки, и в то же время мощная, как гул земли под крыльями. Она лилась из горла молодой особи свободно, без усилий, и каждый её звук совпадал с пульсацией света. Казалось, что сама песня лечит, что свет —лишь видимая часть этой древней магии, а мелодия — её душа. Малефисента и Реджина смотрели, не в силах вымолвить ни слова. Для них это было откровением. РеджэммельАшма, которую они уже привыкли видеть молодой, порывистой, иногда неуклюжей, вдруг предстала перед ними в совершенно ином свете. Она владела целительной магией — чистой, первозданной, идущей не от заклинаний, а от самой сути её существа. Такую магию не учат по книгам и не передают по наследству от ведьм и колдунов. Это дар, который рождается в крови драконов, дар тех, кто помнит, как звучала первая песня мира. И то, что РеджэммельАшма носила этот дар в себе, молча и скромно, делало её в глазах обеих женщин ещё более удивительной. Реджина первая моргнула, смахивая непрошеную влагу с глаз. Она перевела взгляд на Малефисенту и увидела, что та смотрит на РеджэммельАшму с выражением, которое редко появлялось на её лице: смесь гордости и благоговения. — Она даже не знает, на что способна, — тихо прошептала Реджина. —Знает, — так же тихо ответила Малефисента. — Она просто никогда не показывала. А РеджэммельАшма всё пела, и свет вокруг неё и раненой становился всё теплее, всё спокойнее, словно сама ночь склонялась над ними, укрывая их своим крылом.

***

Тьма отпускала её медленно, нехотя, цепляясь за края сознания липкими пальцами забытья. Эмма плыла наверх сквозь слои беспамятства, и каждый рывок давался с таким трудом, будто она пробивала головой толщу ледяной воды. Первым вернулся слух — тишина, такая плотная, что закладывало уши. Потом осязание — жёсткие травинки под щекой, холод земли, впивающийся в бедро. И только потом, с огромным усилием, она разлепила веки. Мир расплывался пятнами. Эмма моргнула раз, другой, и картинка начала собираться в узнаваемые очертания: знакомый пруд, яблоня, склонившая ветви к воде. Она дома. Она перенеслась. Мысль эта должна была принести облегчение, но вместо него пришла боль — тупая, разлитая по всему телу, как будто её пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно. Эмма попробовала пошевелиться и зашипела сквозь стиснутые зубы. Рёбра отозвались дробным хрустом, и она поняла: они сломаны, причём не по одному. Несколько штук точно. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и чувствовала, как каждый вдох превращается в пытку. Воздух застревал где-то в горле, не желая идти дальше, и приходилось делать крошечные, поверхностные вдохи, чтобы не закричать. Эмма медленно, с бесконечной осторожностью приподнялась на локте. Тело слушалось плохо — мышцы дрожали, связки ныли, и каждое движение отдавалось вспышкой боли в сломанных костях. Она села, оперлась спиной о ствол дерева и только тогда опустила взгляд на себя. И замерла. Она была обнажена. И она на секунду забыла как дышать. Тело было искалечено. Глубокие рваные раны покрывали руки — от запястий до локтей кожа была рассечена, обнажая мышцы и сухожилия. На левом предплечье зиял длинный разрыв, края которого почернели и начали подсыхать, но не затягивались. Грудь представляла собой сплошное месиво: рёбра проступали под кожей неровными буграми, и в нескольких местах острые обломки костей прорвали плоть наружу. Между ними — багровые, воспалённые раны, из которых сочилась сукровица пополам с тёмной, почти чёрной жидкостью. Ноги были в синяках и ссадинах, левое бедро рассечено до кости, и сквозь разрыв было видно белое, влажное пятно бедренной кости. Но не это было самым страшным. Эмма поднесла правую руку к лицу — и не узнала её. Пальцы были полупрозрачными, как матовое стекло. Сквозь них она видела траву, свои колени, тёмную землю. Кожа на руке стала тонкой, почти невесомой, и под ней не было ни мышц, ни сосудов — только тусклое, голубоватое свечение. Она сжала пальцы в кулак — свечение вспыхнуло ярче, и на секунду рука обрела плотность, а потом снова стала призрачной. Сердце пропустило удар. Эмма медленно, боясь дышать, опустила взгляд на грудь. Там, где должно было биться сердце, кожа оставалась плотной — бледной, синюшной, но нормальной. Вокруг же, от ключиц до солнечного сплетения, тело было прозрачным. Она видела свои рёбра — белые, с острыми осколками, окружённые серебристым сиянием. Видела, как внутри грудной клетки пульсирует тусклый свет — ритмично, в такт сердцебиению. Словно сердце светилось изнутри, разгоняя тьму. — Что это? — прошептала она, и голос прозвучал сухо, надтреснуто. Она перевела взгляд на ноги. Стопы и голени — те же самые. От колен и выше — обычная кожа, синяки, ссадины. А ниже — стеклянная прозрачность. Она пошевелила пальцами ног — и сквозь них увидела, как колышется трава. Эмма провела ладонью по левой ноге. Верхняя часть была тёплой, влажной от крови, живой. Пальцы скользнули ниже, за колено — и там кожа стала холодной, гладкой, как полированный мрамор. Она нажала сильнее — палец ушёл внутрь, под плёнку, и она почувствовала пустоту. Не плоть, не кость. Словно ноги уже не было, а была только иллюзия, поддерживаемая тонким слоем ткани. — Я исчезаю, — сказала она вслух, и слова упали в тишину. Эмма откинула голову на ствол яблони. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, — прозрачные, бесплотные. Смотрела на грудь — на свечение возле сердца. Смотрела на ноги, которые уже почти растворились в воздухе. Почему? Почему именно сердце остаётся плотным? Почему руки и ноги исчезают, а грудь — нет? Она коснулась пальцами свечения в центре раны. Кончики пальцев встретили сопротивление — тёплое, живое, плотное. Она надавила — и палец провалился внутрь. Сквозь кожу, сквозь мышцы, внутрь неё самой. Эмма отдёрнула руку и уставилась на неё. Палец, который вошёл внутрь, теперь тоже стал прозрачным до второй фаланги. — Я не умираю, — прошептала она, глядя на свечение. — Я становлюсь чем-то другим. Эмма попыталась встать. Тело не слушалось — мышцы сводило судорогой, рёбра хрустели при каждом движении. Она оперлась ладонями о землю — и ладони провалились сквозь траву. Не в землю — сквозь реальность. На секунду она увидела под собой что-то другое — серое, бесконечное, пустое. А потом ладони снова стали плотными, и она упёрлась в твёрдую почву. Она встала на четвереньки, потом выпрямилась, держась за воздух. Ноги подкашивались, прозрачные ступни не чувствовали земли, но она стояла. Эмма сделала шаг к пруду — и чуть не упала, потому что левая нога не нашла опоры. Она посмотрела вниз: ступня исчезла. Совсем. Ниже щиколотки была пустота, обрывающаяся ровной линией. Эмма покачнулась, сделала ещё шаг — и ступня появилась снова, медленно проявившись из пустоты. Она дошла до пруда и опустилась на колени на самом краю. Вода была тёмной и гладкой, как зеркало. Эмма наклонилась и посмотрела в него. Из воды на неё смотрело нечто. Не человек. Сквозь щёки просвечивали зубы. Сквозь виски — тёмные провалы глазниц. Кожа на лице была тонкой, как папирусная бумага, и под ней пульсировал тусклый голубоватый свет. Только глаза оставались плотными — серо-голубые, с золотыми крапинками, полные ужаса. Она подняла руку к лицу — и отражение повторило движение с задержкой. Сквозь пальцы она видела собственный рот. — Я ещё здесь, — сказала она. — Хорошо что Реджина не видит меня такой. Сердце толкнулось в груди — сильно, горячо. По телу прошла волна, и на секунду прозрачные участки стали плотными. Цвета налились кровью, кожа порозовела, раны стали просто ранами — ужасными, но обычными. А потом дымка вернулась, и лицо в воде снова стало чужим. Эмма сидела у пруда, обнажённая, искалеченная, полупрозрачная, и смотрела, как вечернее небо проступает сквозь её грудь. Сквозь рёбра, сквозь сердце, сквозь саму её суть. — Надо спуститься в воду и все пройдет. Главное не утонуть, — заверила сама себя Свон и медленно начала опускать ноги в гладь пруда, постепенно погружая свое тело в толщу воды, шипя от боли. — Реджина не простит если я не вернусь. Мне надо вернуться к свой семье. Я должна. Эмма погрузилась в воду и от холода, казалось, у неё защемило лёгкие. Она медленно погружала тело в толщу, и каждый сантиметр отдавался острой вспышкой — будто не вода касалась её, а раскалённые иглы. Страх сжал горло ледяной хваткой. Она чувствовала, как прозрачная кожа натягивается, как под ней пульсирует голубоватый свет, делая её видимой для самой себя в мельчайших, чудовищных подробностях. В голове пульсировала мысль: «А что, если вода не поможет? Что, если я останусь такой навсегда — полупрозрачным призраком, который не может прикоснуться к сыну, к дочери, не может обнять Реджину?» Паника накатила волной. Эмма зажмурилась, но перед глазами всё равно стояло отражение — скелет, обтянутый тонкой плёнкой, сквозь который просвечивали кости и тусклые органы. Она хотела выкрикнуть эмоцию, но голос утонул в шипении воды. Тело дрожало — не только от холода, но и от охватившего её ужаса. Она попыталась удержать дыхание, но вдох получался рваным, поверхностным. Ком в горле мешал глотать. Казалось, что вода не исцеляет, а разъедает её изнутри. Но когда вода сомкнулась над её головой, когда Эмма полностью ушла под гладь, что-то изменилось. Боль не исчезла, но стала другой — тупой, глубинной, как будто тело перестраивалось заново. Она открыла глаза и сквозь мутную толщу увидела, как от её груди расходятся тонкие серебристые нити. Они тянулись к коже, обволакивали прозрачные участки, и там, где они касались, начинало происходить нечто невероятное. Эмма замерла, боясь дышать или пошевелиться. Вода вокруг неё засветилась мягким голубоватым светом, словно в ней растворили звёздную пыль. И тут она увидела как на её левом запястье, где кожа была настолько прозрачной, что виднелась кость, начала разрастаться плоть. Медленно, как разворачивающийся лепесток, она затягивала просвет. Сначала появилась тонкая плёнка — почти незаметная, будто паутинка. Потом она уплотнилась, стала матовой, и на ней проступили капилляры — крошечные красные линии, которые пульсировали в такт сердцу. У Эммы перехватило дыхание от надежды. Она поднесла руку к лицу — и сквозь пальцы больше не было видно собственных глаз. Только нормальная, живая кожа, покрытая мурашками от холода. Она всхлипнула, и вода заполнила рот солоноватым привкусом — смесью слёз и пруда. Процесс пошёл быстрее. Эмма смотрела, как прозрачные участки на её животе затягиваются плотной тканью. Сначала исчезли просветы на боках — кожа натянулась, став упругой и розовой, как у новорождённого. Потом затянулась грудь: ребра перестали просвечивать сквозь мышцы, и на их месте появилась ровная, гладкая поверхность. Она чувствовала, как внутри что-то перестраивается — тепло разливалось от центра груди по всему телу, унося боль и страх. Лицо изменилось в последнюю очередь. Эмма опустила голову в воду и увидела, как щёки наполняются плотью. Кожа становилась плотной, матовой, и сквозь неё больше не проглядывали зубы. Глазницы перестали быть тёмными провалами — веки, ресницы, брови проявились, словно их нарисовали невидимой кистью. Она провела языком по зубам — они были на месте, за щекой, за плотной губой. На секунду ей показалось, что она снова видит отражение той Эммы, что была раньше: испуганной, но живой, настоящей. Вода вокруг неё успокоилась. Свечение погасло. Эмма вынырнула, жадно хватая ртом воздух, и закашлялась, выплёвывая воду. Она подняла руки — они были целыми. Плотными. Тёплыми. Она ощупала лицо, провела пальцами по щекам, по лбу, по губам. Всё было на месте. Кожа слегка побаливала, как после долгого пребывания на солнце, но это была хорошая боль — боль живого человека. — Я здесь, — прошептала она, и голос дрожал от слёз. — Я вернулась. Реджина меня не убьет. Эмма выбралась на берег, дрожа всем телом. Вода стекала по её коже, и в лунном свете она видела, что отражение в пруду больше не пугает — оно принадлежало обычной женщине. Она опустилась на колени, вцепившись пальцами в мокрую траву, и почувствовала, как земля под ладонями твёрдая, настоящая. Где-то вдалеке закричала ночная птица, и этот звук показался Эмме самым прекрасным, что она слышала за последние часы. Она вдохнула воздух — холодный, пахнущий свежестью и сыростью — и каждый глоток отдавался в груди теплом. Тело ныло, но это было приятное изнеможение. Она встала, пошатываясь, и посмотрела на свои руки. Пальцы сжимались в кулаки, и кожа на костяшках натягивалась, оставаясь плотной и розовой. Эмма коснулась шеи — пульс бился ровно, сильно, как будто сердце хотело убедиться, что всё позади. Она провела ладонью по волосам — мокрые пряди прилипали к лицу, и это раздражало, но было таким обыденным, таким человеческим, что она засмеялась сквозь слёзы. Она снова была собой. Эмма медленно побрела к дому, оставляя за спиной тёмную гладь пруда. С каждым шагом она ощущала, как возвращается уверенность в движения. Войдя в дом, она остановилась перед зеркалом в прихожей. На неё смотрела женщина с влажными волосами и покрасневшими глазами, но с плотной, здоровой кожей. Эмма улыбнулась своему отражению — впервые за долгое время искренне, без горечи. — Ну что мисс Свон, пора найти спасенную тобой драконшу и навестить семью, — сказала своему отражению Эмма и оглядев еще раз себя в зеркало, улыбнулась.