Сoniunctio Оppositorum

Эмма спустилась в свой склеп и села напротив зеркала. Пасом руки она активировала зеркальную гладь, зеркало завибрировало и показало ей её отца. Она замерла перед зеркалом, вглядываясь в отражение отца. Он сидел на палубе «Весёлого Роджера» — корабля, который когда-то принадлежал Крюку, а теперь стал пристанищем для Прекрасного принца. Дэвид откинулся на старый деревянный ящик, поставив ноги на борт. В руке у него была кружка с пивом — он пил медленно, без удовольствия, словно это была не горькая жидкость, а лекарство, которое нужно проглотить, чтобы заглушить боль. Его взгляд был устремлён в морскую даль, туда, где небо сливалось с водой в серую линию горизонта. Ветер трепал его волосы, но он не замечал этого. Он был один — совершенно один на этом огромном корабле. Эмма смотрела на него, и в груди у неё поднималась волна противоречий. Ей было жаль отца. Этот мужчина, который когда-то был для неё символом сказочного героя, теперь сидел перед ней сломленным, потерянным, справляющимся с разрывом с её матерью — Белоснежкой. Она видела, как его плечи опущены, как он тяжело вздыхает, как иногда проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Казалось бы, она должна была броситься к нему, обнять, сказать что-то тёплое, утешить. Но вместо этого она стояла неподвижно, чувствуя лишь холодок в груди. Эмма понимала: он — часть её семьи. Она любила его и Мэри-Маргарет той корявой, неуклюжей любовью, которая формируется годами разлуки и неловких попыток наверстать упущенное. Они не раз выручали её, приходили на помощь, отправлялись с ней в десятки спасительных операций, всё ради того, чтобы доказать ей свою любовь, быть родителями. И казалось даже в какой-то момент, что они стали сплоченной семьей . Но внутри неё всегда оставался барьер. Они не растили её. Они не были с ней в те моменты, когда она плакала в приёмных семьях, когда её предавали, когда она училась выживать в одиночку. И теперь, глядя на отца, она не чувствовала того порыва, который, возможно, должна была чувствовать. Ей не хотелось спускаться к нему, садиться рядом, брать его за руку и говорить, что всё будет хорошо. Эта мысль вызывала у неё раздражение и вину одновременно. Мать, принимала её, когда она была удобной и полезной для города, но в роли Дракона она видела в ней опасность для маленького Нила, и этим перечеркнула все, что они строили эти долгое годы. Да, отец встал на её сторону, ушел от неё. Но это не помогало. —Я должна хотеть помочь, — думала она, кусая губу. — Я должна быть там. Но я не хочу. Почему? Что со мной не так, чёрт подери! Ответ был неприятным, как заноза под кожей. Она так и не смогла полностью впустить их в своё сердце и душу. Они были её родителями, но в каком-то смысле оставались чужими — красивыми персонажами из книжки, которая не была написана для неё. Эмма любила их, да, но эта любовь была поверхностной, как привязанность к людям, которых ты знаешь, но с которыми не делил жизнь. Ей было стыдно за это. На душе скребли кошки — острые когти совести, которые напоминали: «Ты плохая дочь. Ты эгоистка. Ты должна быть рядом». Но каждый раз, когда она пыталась задуматься об этом всерьёз, включался защитный механизм. Она отталкивала эту мысль, захлопывала дверь перед лицом вины, как захлопывают дверь перед незваным гостем. Эмма глубоко вздохнула и сжала кулаки. Она смотрела на отца, его одинокий силуэт на фоне моря, и в глазах у неё потемнело от смешанных чувств: жалости, неловкости, любви, раздражения и стыда. — Прости, пап, — прошептала она едва слышно. — Я не могу. Не сейчас. Она отвела взгляд, чувствуя, как комок застревает в горле, но тут же проглотила его. Она не позволит этой слабости взять верх. Она должна найти Реджину, сына, дочь. Свою семью. Увидеть их прежде, чем двинется дальше, чтобы исполнить свое предназначение. Они её семья. Отвоеванная. Выстраданная. Ради них она готова на все. Сгореть, умереть, Возродится. Все что угодно. Но не для отца с матерью. Эмма повернулась к зеркалу и приказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо: — Покажи мне кафе у бабушки Лукас. Пусть отец остаётся в своём одиночестве на корабле, а она найдёт дело поважнее. Или просто сбежит — от себя, от них, от всего этого. Зеркало послушно замерцало, и перед ней поплыла другая картина: уютное кафе с красными диванчиками, столиками в клетчатую скатерть и знакомым запахом кофе и пирогов. Эмма выдохнула с облегчением. Она справится с этим позже. Когда-нибудь. А может и нет. Она увидела Генри с Грейс. Эмма замерла, наблюдая за ними сквозь полупрозрачную рябь зеркальной поверхности. Генри сидел напротив Грейс, и его рука лежала на столе, чуть касаясь её пальцев — невесомо, будто он боялся спугнуть мгновение. Грейс смеялась, заправляя за ухо прядь волос, и этот смех был тихим, почти интимным, словно предназначался только для него одного. Генри что-то шептал, и девушка опускала глаза, а лёгкий румянец разливался по её щекам — от скул до самых висков. Эмма сглотнула, чувствуя, как в груди что-то сжалось, заныло, защемило — не больно, а томительно. Это был её сын. Их с Реджиной сын. Её Генри. Тот самый мальчик, который когда-то появился на пороге её дома и притащил в этот город. Пацан, который раскрыл ей её истинное предназначение. Который любил её несмотря ни на что, поддерживал, понимал. Он вырос великолепным молодым человеком, благодаря Реджине и вопреки всему. Он столько сделал для своих матерей, столько прошел с ними, а теперь он сидел напротив девушки и смотрел на неё так, как Эмма смотрит на Реджину. Она видит в его взгляде робкое, трепетное чувство, которое только начинало распускаться в его груди. Эмма смотрела на них и не могла оторваться. Она наслаждалась этой картиной, как наслаждаются последними лучами заката, зная, что они уже никогда не вернутся. Лёгкая грусть смешивалась с гордостью и с тем щемящим осознанием, что время неумолимо. Её мальчик вырос. У него появилась своя жизнь, своя любовь. Вдруг к столику подошла Руби — со своей фирменной улыбкой, короткими шортами, черными волосами как вороново крыло, фартуком, перепачканным мукой. Она несла поднос с двумя тарелками и чашками, и её широкая улыбка, казалось, освещала всё кафе. — Держите, голубки мои, — прогудела она, ставя перед Генри тарелку с аппетитным куском яблочного пирога, перед Грейс — чашку чая с долькой лимона и маленькое пирожное. — Генри, ты бы хоть девушку покормил, а то всё шепчетесь, шепчетесь. Грейс смутилась ещё сильнее, но Руби лишь подмигнула и, хлопнув Генри по плечу так, что тот качнулся, ушла к стойке. Она была всё той же — бодрой, шумной, с неизменным оптимизмом, который не могли поколебать ни утренние очереди, ни капризные посетители. Эмма перевела взгляд на зал. Кафе жило своей привычной жизнью: за соседним столиком пожилая пара неспешно пила чай, обсуждая новости; у окна молодой парень в наушниках стучал по ноутбуку, то и дело отхлёбывая остывший напиток; две подруги, склонившись друг к другу, делились какими-то секретами, и их смех разносился над столиками. Дверь хлопала, впуская очередных посетителей — с улицы доносился голоса прохожих и шум городка. Всё было обыденно, спокойно, предсказуемо. Никаких порталов, никаких магических бурь, никаких бессмертных сущностей, угрожающих мирозданию. Эмма почувствовала, как внутри неё отпускает тот тугой узел. Она не заметила, как на губах появилась слабая улыбка. Ничего сверхъестественного в городе без неё не произошло. И это успокаивало, как тёплое одеяло в холодную ночь. — Найди Реджину, — попросила Эмма у зеркала, и оно опять завибрировало. Картинки с видами Сторибрука сменялись, словно слайды кинопленки и вот изображение остановилось. Эмма замерла перед зеркалом, когда изображение стабилизировалось. Сердце пропустило удар, а затем забилось в горле. Реджина стояла на заднем дворе дома Малефисенты, и свет падал на её лицо так, будто сама природа хотела подчеркнуть каждую черту. Эмма невольно задержала дыхание. Тонкая линия губ, чуть сжатых в напряжении. Изгиб бровей, выдающий скрытую тревогу. И глаза — тёмные, глубокие, которые даже сквозь магическое стекло отражают целую вселенную чувств. Эмма проследила взглядом за прядью волос, упавшей на щеку Реджины, и на мгновение позволила себе это сладкое и болезненное наслаждение — просто смотреть, запоминать, чувствовать, как внутри разливается тепло. Она видела, как Реджина чуть подалась вперёд, готовая вмешаться, как её пальцы нервно коснулись собственного запястья. В этом жесте была вся она: собранная, сильная, но вечно готовая защитить тех, кого любит. Вот она увидела дочь, Та лежала возле спасенной ею драконихи. Эмма впилась взглядом в РеджэммельАшму, тут же сканируя дочь. Она моментально отметила, что оттенок чешуи дочери чуть поменялся, а значит её превращение в человеческий облик вот-вот случится. А потом Эмма увидела, когда от тела дочери начали исходить магические светлые волны, которые обволакивали тело раненой драконихи. — Что за чёрт? впиваясь взглядом в картинку, воскликнула Эмма. — Реджэммель, я же просила тебя, черт тебя дери! — воскликнула блондинка так, словно дочь могла услышать её через зеркало. Эмма наблюдала как Реджэммель приоткрыла пасть и словно что-то напевала, а волны исходящие от нее все увеличились и увеличивались, обволакивая дракониху. Эмма уверилась, что это была магия. Её дочь лечила раненую дракониху. Это была не просто игра или лёгкое заклинание — дочь применяла магию излечения, сложную, требующую огромной концентрации и силы. Слишком рано. Слишком масштабно. Страх ледяной волной пробежал по спине. Эмма знала, что магия — это дар, но она знала и то, как легко этот дар может сломать того, кто не готов. Ей казалось, что дочь ещё слишком мала, чтобы брать на себя такую ответственность, черпать из источников, которые могут выжечь её изнутри. Решение пришло мгновенно, без раздумий. Эмма отвернулась от зеркала, и в следующую секунду её тело растворилось в вихре золотистых искр. Магия подхватила её, закрутила в спирали пространства, и через долю мгновения она уже ступала на траву заднего двора Малефисенты, готовая вмешаться, защитить и помочь. Она оказалась на заднем дворе Малефисенты в тот самый миг, когда воздух вокруг её дочери загустел от силы. Порыв ветра, поднятый её перемещением, взметнул сухую листву с земли, но Эмма не замечала ничего, кроме фигуры Реджэммель — та лежала на боку, прижавшись мордой к шее раненой драконихи, и из её приоткрытой пасти лилась песня. Это была та самая мелодия, которую Эмма напевала дочери бесчисленное количество раз — тихая, тягучая, похожая на шум дождя. Эмма замерла, впившись взглядом в чешую дочери. Оттенок изменился — с глубокого индиго, перетекающего в перламутрово-серебристый на более светлый, с серебристым отливом у самых краев пластин. Это был верный признак: превращение в человеческий облик стояло на пороге. Оно должно было случиться со дня на день, но сейчас, под грузом магии, которую Реджэммель вливала в дракониху, процесс мог ускориться или пойти наперекосяк. Волны света исходили от тела дочери ровными, пульсирующими кругами. Они обволакивали раненую дракониху, стягиваясь вокруг глубоких ран на её боку. Но где-то на грани этого сияния Эмма заметила то, от чего у неё похолодело в груди: поток начал искрить. Мелкие разряды, похожие на трещины в стекле, пробегали по поверхности волн. Это было не просто перенапряжение — это был крик магии, которую хозяйка ещё не умела сдерживать. Дочь старалась, вкладывала всю себя, но сила слушалась её плохо, ломалась на полпути, вырывалась всплесками. Эмма сделала шаг вперёд, стараясь двигаться без резких движений, чтобы не спугнуть. Она встала напротив дочери, прямо в линию её взгляда, и заговорила твёрдо, но мягко, как делала всегда, когда та просыпалась от плохих снов: — Реджэммель. Остановись. Медленно. Закрой пасть и просто отпусти поток. Я здесь. Дочь не слышала. Её глаза были устремлены куда-то сквозь мать, сквозь деревья, в самую сердцевину своей собственной силы. Песня не прерывалась, а волны росли, теперь уже не ровные, а рваные. Искры участились, преобразовываясь в целые пучки молний, которые били в землю вокруг раненой особи, оставляя выжженные проплешины на траве. — Реджэммель! — голос Эммы стал резче, но в нём дрожала мольба. — Посмотри на меня! Дочь дёрнулась. Она услышала. Голова медленно повернулась, и взгляд её нашёл мать. И в тот же миг всё изменилось. Радость — чистая, детская, всепоглощающая — вспыхнула в глазах Реджэммель. Она узнала маму. И эта радость, не контролируемая ничем, ударила по магии, как удар грома по воде. Волны света взорвались, превратившись в слепящий столб, который взметнулся к небу. Эмма мгновенно выставила руки вперёд. Она не кричала — времени не было. Ладони раскрылись, и из них хлынул плотный, тёмно-золотой поток её собственной магии. Он не был агрессивным — он был как щит, как стена, но поставленная под углом. Она не гасила поток дочери — она отводила его. Техника, отточенная за все время тренировок и применений, сработала без осечки. Золотой поток ударил по белому, скользнул вдоль него, перехватил импульс и швырнул его в сторону, прочь от дочери, прочь от самки. Белая молния, налитая светом до предела, ушла по траектории, заданной матерью. Она пронеслась над землёй, срезая верхушки кустов, и врезалась в старый дуб на границе леса. Ствол вздрогнул. Кора́ взорвалась щепой. Но магия не остановилась — она пробежала по древесине, взвинтилась в крону и вырвалась наружу уже не как молния, а как сеть. Тонкие, ослепительно белые нити взметнулись в небо, растекаясь по нему, словно паутина. Они висели там, пульсируя, переливаясь, меняя цвет от белого к бледно-зелёному, потом к синему, и наконец рассыпались на миллиарды крошечных искр. Это походило на северное сияние, в котором каждая частичка жила своей жизнью, мерцала и гасла, оседая на лес тихим, невесомым дождём. Эмма опустила руки. Вокруг было тихо. Раненая дракониха задышала ровнее, раны на её боку стянулись, оставив лишь розовые рубцы. А Реджэммель, обессиленная, опустила голову на траву и смотрела на мать глазами, полными сожаления и восторга от действий матери. — Мама… — выдохнула она едва слышно, и голос её звучал уже не рыком, а человеческим шёпотом. Эмма опустилась на колени перед дочерью, внимательно осматривая дочь на повреждения. Пальцы её дрожали, когда она проводила по чешуйчатой морде, проверяя, не осталось ли где трещин или ожогов. Ладони ощущали жар — магия ещё не до конца покинула тело маленького дракона, тлела под кожей, как угли в потухшем костре. — Реджэммель, милая, я здесь. Давай, крошка, надо успокоиться. Ты умничка. Хорошо? Помнишь, как я учила тебя технике дыхания? — её голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от страха. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Медленно, малышка. Выпускай жар с каждым выдохом. Эмма сама дышала глубоко и размеренно, подавая пример. Она не отрывала взгляда от глаз дочери, ловила каждое изменение в её состоянии. Чешуя на загривке Реджэммель всё ещё подрагивала, но с каждым выдохом становилась спокойнее. Эмма чувствовала, как тепло уходит из тела дочери, как уменьшается напряжение в мышцах. Она провела ладонью по шее девочки, от уха к плечу, снимая остатки магии лёгкими, успокаивающими движениями. — Молодец. Ещё один вдох. Тепло уходит. Ты справляешься, — шептала Эмма, и в голосе её звучала такая нежность, что даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь. Реджэммель вдохнула, но послушно сделала глубокий вдох. Выдох вышел длинным, с лёгким свистом — последние искры магии вылетели из ноздрей и растаяли в воздухе. Девочка моргнула, и слёзы покатились по чешуе, оставляя влажные дорожки. — Мама, ей было плохо. Я просто хотела ей помочь. Я не знаю, откуда она тут появилась, но ей больно. И она пахнет твоей магией. А я могла облегчить её боль, ты только не ругайся, — проговорила маленькая дракониха, смотря своими глазами на мать. — Ты же сама говорила, что слабым нужно помогать. Эмма замерла на мгновение. Слова дочери ударили прямо в сердце. Она прикрыла глаза, делая глубокий вдох, чтобы не разреветься самой. Страх за дочь всё ещё сжимал горло, но гордость уже поднималась тёплой волной. Её девочка, её маленькая Реджэммель, росла такой, какой она мечтала её воспитать — доброй, смелой, сострадательной. — Я не ругаюсь, — тихо ответила Эмма, открывая глаза и встречаясь взглядом с дочерью. — Ты всё сделала правильно. Ты спасла её. Я горжусь тобой. Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку, чувствуя, как чешуя становится прохладнее под губами. — Но ты должна кое-что запомнить, милая, — продолжила Эмма, мягко отстраняя дочь и беря её мордочку в обе ладони. Пальцы матери легли на мордочку Реджэммель с той осторожной твёрдостью, которая не позволяла ребёнку отвести взгляд, но и не причиняла боли. Эмма наклонилась ниже, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и в её голосе, всё ещё тёплом, зазвенела сталь материнской строгости. — Я много раз тебе говорила, что прежде, чем что-то делать или принимать решения здесь, в этом новом для тебя мире, ты должна была позвать маму Реджину или тётушку Малефисенту. Эта дракониха могла оказаться не той, кем казалась. Она могла быть врагом, засланным с тёмными целями. Ты ещё не знаешь этот мир, его законы и его опасности. А знаешь ли ты, какой здесь закон? Реджэммель виновато моргнула, но промолчала, и Эмма продолжила, чуть надавливая на каждое слово: — Слово мамы Реджины — закон. Мы же это обсуждали, милая. Сколько раз мы сидели вечерами и говорили о том, что мама всегда тебя защитит, что мама всегда поможет, и что никакой самодеятельности быть не должно? Твой дар ещё не сформирован до конца. Он силён, я знаю, но он — как молодое деревце, которое может сломаться под бурей, если его не укрепить вовремя. Поэтому, прежде чем использовать его, ты должна позвать меня. Позвать маму. Ты поняла меня, Реджэммель? Голос Эммы дрогнул на имени дочери, и в этой дрожи, почти незаметной, пряталось то, что мать никогда не показывала открыто: ледяной страх за жизнь и безопасность своего ребёнка. Страх, который она гнала прочь, но который возвращался каждый раз, стоило дочери оказаться вне поля зрения. Реджэммель замерла. Даже ушки на её голове, обычно подвижные и чуткие, виновато пригнулись. — Прости, мама, — выдохнула она. — Прости меня. Но ей было так больно… она скулила, я слышала, как у неё внутри что-то хрустит, когда она дышит. Я учуяла на ней следы от твоей магии. А еще я вижу её ауру, мама! Она не злая, она светится изнутри, она… она хорошая. Я чувствую это. Поэтому я и решила помочь. Я не могла просто стоять и смотреть, как она мучается. Эмма глубоко вздохнула, и в этом выдохе смешались усталость, понимание — и тайная тревога, которую она ни за что не позволила бы прочесть на своём лице. Она знала эту черту в дочери: сострадание, сильное и горячее, как пламя, и знала, как легко этим пламенем может кто-то воспользоваться. Её сердце сжалось от мысли, что однажды она может не успеть, не доглядеть, не защитить. — Ты не можешь опираться только на видение ауры, милая, — твёрдо, но с мягкостью произнесла Эмма. — Помнишь, о чём мы говорили с тобой не раз? Когда ты спросила, почему я не доверяю незнакомцам, даже если они улыбаются? Реджэммель опустила глаза, и голос её стал тише: — Что те, кто обладает магией, могут обмануть меня. Что ауру можно подделать, если уметь пользоваться силой. Что я не должна быть наивной. — Именно, — кивнула Эмма, и в её глазах на мгновение промелькнула тень облегчения — дочь запомнила урок. Но тут же строгость вернулась, потому что одной памяти было недостаточно. — Поэтому, несмотря на то что тебе кажется, будто ты знаешь и видишь всю правду, ты не делаешь и шага без разрешения мамы Реджины или моего. Тебе ясно, маленькая моя? Ты не двигаешься с места, не протягиваешь руки, не шепчешь заклинание, пока не позовёшь кого-то из нас. Кто-то из нас обязательно должен быть рядом. Мы должны видеть, что происходит, и принимать решение. Иначе ты можешь попасть в беду, из которой даже я не смогу тебя вытащить. Ты понимаешь, о чём я говорю? Реджэммель подняла взгляд, и в её глазах стояли слёзы, которые она так отчаянно сдерживала. — Да, мама. Я поняла. Но если тебе или маме Реджине понадобится моя помощь, а кого-то из вас не будет рядом, то что мне делать? Ты мне говорила, что не знаешь, получится у тебя, вернуться к нам или нет. Ты же знаешь, что я тоже буду защищать вас всех? Это в моей крови. Я не могу отречься от этого. Эмма выдохнула, и в этом выдохе растворилась часть её тревоги, но не вся. Она мягко, но настойчиво вновь подняла мордочку дочери за нижнюю часть, заставляя ту смотреть прямо в глаза, чтобы не осталось никаких сомнений. — Я люблю тебя, моя девочка, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я люблю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить. Именно поэтому я требую от тебя этого послушания. Не потому, что хочу тебя ограничить, а потому что я не переживу, если с тобой что-то случится. Запомни это, Реджэммель. Запомни навсегда. Здесь, в этом мире — слово мамы Реджины закон! Даже я её боюсь и слушаюсь. И тебе следует. Реджина и Малефисента все так же стояли на поляне двора. Они словно в замедленной съемке наблюдали сначала целительную магию ребенка-дракона, потом внезапное появление Эммы. Появление Эммы выбило воздух из легких у обоих. Малефисента казалась высеченной из чёрного камня. Она не проронила ни слова с того момента, как Эмма начала говорить, но её глаза —, немигающие глаза — неотрывно следили за каждым движением Спасительницы. В них не было прежней настороженности или высокомерия. Там плескалось что-то древнее, что-то, настолько первозданное что она не чувствовала уже столетия: страх. Она видела Эмму. И чувствовала, как некое смирение и пустота пожирают Спасительницу изнутри. Реджина же застыла, словно громом поражённая. Каждое движение и слово Эммы врезались в неё, как раскалённое железо в открытую рану. Она не моргала. Она почти не дышала. Её руки, сжатые в кулаки до побелевших костяшек, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Она смотрела, как её дочь, их дочь, Реджэммель, слушает Эмму, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Это не был сон. Это не был кошмар, от которого можно проснуться. Это была реальность. Эмма говорила слова и Реджине тонкой нитью сквозь сказанной ощущалось прощание с ними. Словно её Эмма прощалась окончательно, бесповоротно. В голосе Эммы, на самом дне, едва слышно дрожал тот самый страх, который она так искусно прятала: страх матери, знающей, что мир жесток, что доброта иногда слепа, и что спасение может обернуться ловушкой. — И я всегда, запомни всегда, буду возвращаться к вам, к моей семье, чего бы мне это не стоило. Да, рано или поздно я прекращу свое существование как Дракон, как Оракул, я стану Фениксом и сгорю. Мы это и так знаем. Но я не исчезну как твоя мать, помни это. Никогда. Я всегда вернусь к вам. Сквозь миры и время. Как сейчас. — Тогда почему аура над тобой прозрачная, словно ты призрак? — Я вижу тебя. Ты здесь, но тебя уже нет. Твои глаза — они такие же, как всегда, но за ними пустота, будто ты уже смотришь откуда-то издалека, — спросила дочь, преданно глядя на мать. Эмма вздрогнула. Она тут же вспомнила, как всего несколько мгновений назад она была еле живой и почти полностью прозрачной. Она исчезала. — Ты права, моя малышка, — ответила Эмма, и её голос звучал так твердо насколько она была в состоянии. — Я исчезаю как Спасительница. Ты видишь меня призраком не потому, что я умираю, а потому что моя сущность перерождается. Каждый раз, когда я спасаю мир, часть меня остаётся в тех мирах, которые я исцеляю. Я отдаю себя, чтобы другие могли жить. Чтобы миры стали лучше. И сейчас настал тот момент, когда я почти полностью растворилась в своей миссии. Но не исчезает Эмма Свон, твоя мать. Реджэммель смотрела на мать с таким отчаянным осмыслением и пониманием, смиренностью и покорностью, что у Эммы защемило в груди. — Моя аура прозрачная, потому что я покидаю эту форму. Да, я смогла восстановить телесную оболочку, но лишь на время. Каждое моё слово, каждое движение сейчас — это отсрочка. Моё время в этом теле истекает, Реджэммель. Я держусь только ради того, чтобы успеть увидеть тебя, твое обращение, твоего брата, твою маму. Я тут чтобы успеть провести тебя в этот мир. Твое превращение вот — вот настанет, и я хочу увидеть тебя. Ты одно из самых ярких событий в моей жизни, и я безумно, — слышишь меня? — безумно горжусь тобой и рада, что ты наша с Реджиной дочь. Я не могла и мечтать, что мне удастся создать и принести такое сокровище как ты. Эмма сделала паузу, вглядываясь в умные и внимательные глаза дочери. — Поэтому я прошу тебя, Реджэммель еще раз, заклинаю. Пообещай мне. Пообещай, что ты будешь слушаться маму Реджину. Не потому, что я тебе не доверяю, а потому что я знаю, как опасен этот мир. Ты унаследовала силы нас обеих, но ты ещё не научилась с ними обращаться. Ты унаследовала упрямство от мамы, но ты ещё не знаешь, когда нужно остановиться. Мама Реджина — она проведёт тебя через это. Она любит тебя так же сильно, как я. Реджэммель опустила морду и уткнулась в шею Эммы. Она ноздрями втянула её запах. — Я обещаю, мама. Я буду слушаться. Я буду делать всё, что она скажет. Только не уходи. Пожалуйста, не уходи сейчас. — Я должна буду уйти, моя звёздочка, — прошептала Эмма ей в ухо. — Но я не исчезаю навсегда. Я никогда не исчезаю. Я буду ждать тебя в каждом восходе солнца, в каждом порыве ветра, в каждой улыбке, которую ты подаришь этому миру. А когда придёт время, я вернусь к вам. Сквозь миры и время. Как сейчас. Реджэммель вжалась сильнее в тело своей матери. Она была дочерью двух сильнейших матерей в мире — Эммы Свон и Реджины Миллс. Она умела держать удар. Она знала, что предстоит её матери. Она никогда не скрывала от неё этого. Она готовила её к этому с детства. —Помни, ты сказала, что вернёшься, — голос её дрожал. — Ты обещала. — И я вернусь, — Эмма улыбнулась, и в этой улыбке была такая бесконечная нежность, что Реджэммель почувствовала, как её сердце разрывается от любви. — Я вернусь, но уже другой. Не Спасительницей. Не Драконом. Я стану Фениксом — сгорю дотла и возрожусь из пепла. Я вернусь, клянусь тебе. Но между моим уходом и моим возвращением пройдёт время. И в это время ты должна быть в безопасности. — Хорошо мамочка, я буду ждать тебя, вернее мы будем тебя ждать, — произнесла Реджэммель, повернув голову в сторону Реджины. Эмма сделала глубокий вздох. Она на миг совсем забыла о ней, пока помогала дочери и вела с ней родительскую беседу. Внезапно блондинку осенило, что Реджина и Малефисента слышали весь их разговор, и холодок прошелся по позвоночнику Эммы. Но вместе с этим холодком в ней вспыхнуло странное, почти абсурдное узнавание. Этот электрический разряд на затылке — он был таким знакомым. Словно старый, заезженный, но почему-то родной рефлекс. Она помнила этот ток. В первый год в Сторибруке, когда она, ещё деревянная и упрямая, переходила дорогу королеве, она чувствовала именно это: её спина начинала зудеть, воздух становился плотным, а в позвоночник впивался невидимый гневный шип. И сейчас, стоя на коленях перед дочерью, она снова ощутила это. Глупо, нелепо, но на губах Эммы сама собой расплылась идиотская, кривоватая улыбка. Она не могла её сдержать. Это была улыбка человека, который за мгновение до неминуемой катастрофы вспоминает, как когда-то это было даже забавно. «Кажется, ты попала, Свон», — пробормотала она еле слышно сквозь зубы, всё ещё с этой нелепой, неуместной улыбкой, поднимаясь с колен и медленно поворачиваясь лицом к Реджине. Первое, что бросилось в глаза — это сжатые до побелевших костяшек кулаки. Пальцы Реджины, обычно изящные и властные, превратились в два белых, напряжённых комка. Вены на её руках вздулись. Второе — мертвенная бледность, которая покрыла её лицо. Это была не просто бледность от злости. Это была бледность человека, которого только что ударили обухом по голове. Её глаза — тёмные, почти чёрные — горели таким гневом, что воздух между ними, казалось, начал плавиться. Эмма застыла. Её идиотская улыбка теперь казалась ей преступлением. Внутри Реджины бушевал настоящий ураган. Злость на Эмму была первой и самой горячей волной. «Ты что, совсем идиотка?! — кричал её внутренний голос. — Ты стоишь тут, улыбаешься, говоришь о том, что сгоришь дотла, как будто это пикник! Как ты посмела обсуждать это с ней, не сказав мне?! Как ты посмела улыбаться, обещая вернуться, когда я слышу в этом только одно — ты собралась умирать?!» Но сразу за этой злостью пришло отчаяние, такое липкое и глубокое, что у Реджины перехватило горло. Она смотрела на Эмму — на эту высокую, нелепую блондинку, которая снова, как в старые времена, взяла и влезла в самое пекло, не подумав о последствиях. И в этом отчаянии билась одна мысль: «Останется ли она жива? Вернётся ли она вообще? И в каком виде она вернётся? Я видела, что делает магия с телом. Я видела шрамы. Я видела, как люди ломаются. Я не выдержу, если она сломается. Я не выдержу, если она вернётся пустой, без искры, без этой дурацкой улыбки, без её глупых шуток. Я не выживу, если она не вернётся». Злость на Эмму росла снова, смешиваясь с отчаянием, превращаясь в какой-то безумный коктейль. «Ненавижу тебя! — думала Реджина, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Ненавижу за то, что ты делаешь это с нами! За то, что ты заставляешь нашу дочь прощаться с тобой! За то, что ты стоишь тут с этой идиотской, неуместной улыбкой, как будто всё это — очередная история! Ненавижу тебя за то, что я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня изнутри!» И в этой злости, в этом отчаянии, в этой боли, Реджина почувствовала дикое, почти животное желание — кинуться к Эмме на шею, вцепиться в её кожу, зарыться лицом в её волосы и зацеловать её. Зацеловать так, чтобы она забыла о своём безумном плане. Зацеловать так, чтобы она поняла: «Ты нужна мне. Ты нужна нам. Не уходи. Не смей уходить. Не смей сгорать. Останься со мной, будь проклята». Эмма стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя этот опустошающий, противоречивый взгляд. Она понимала, что сейчас её ждёт не просто ссора. Её ждёт Реджина. И это было страшнее любого дракона. Тишина между ними длилась всего несколько секунд, но Эмме показалось, что целую вечность. Она видела, как Реджина делает шаг вперёд, и каждый её шаг отдавался глухим стуком в груди — ударом сердца, которое колотилось где-то в горле. Реджина остановилась в полуметре от неё, и Эмма могла разглядеть каждую деталь с той жадной отчетливостью, с какой смотрят на воду в пустыне: дрожащие крылья носа, стиснутые до скрежета зубы — так сильно, что желваки ходили под кожей, и биение пульса на виске, синее, живое, такое родное. Эмма смотрела на неё, и кривая улыбка опять невольно начала расползаться на её лице. Она не могла с собой совладать. Каждая секунда этой сцены была для неё подарком. Реджина стояла перед ней — вся из гнева, из напряжения, из той огненной силы, которую Эмма знала лучше всего. И в груди разрасталось тепло: она была здесь. Она могла её видеть. Чувствовать, как воздух вокруг неё дрожит от невысказанных слов. Как Реджина злится, закипает, и никуда от этого не денется. Эмма на мгновение прикрыла глаза, втянула запах её духов — и сердце пропустило удар. — Что именно тебя так веселит, мисс Свон? — голос Реджины был неестественно спокоен. Ледяной, выверенный тон, который бил точнее любого крика. Она стояла неподвижно, как статуя, только пальцы правой руки мелко подрагивали, сжимаясь в кулак и разжимаясь, словно она считала до десяти, чтобы не сорваться. — Ты, — просто ответила Эмма. Она позволила себе расслабиться, откинула голову назад, почти вызывающе. Её глаза скользили по лицу Реджины с откровенным наслаждением, задерживаясь на каждой черточке. Она видела, как вена на лбу наливалась кровью и пульсировала, выдавая Реджину с потрохами. Эмма чуть наклонила голову, прикусила губу, сдерживая смешок. — Я кажусь тебе смешной, мисс Свон? — Реджина подняла бровь, и в её голосе прорезался сарказм такой густой, что его можно было резать ножом. — Как интересно. А нам вот совсем не смешно. Ни капельки. Мы тут переживаем, мечемся, а ты стоишь — улыбаешься, как чеширский кот, который наконец добрался до сметаны. Что это сейчас было, и кто это? Судя по всему, ты знакома с нашей гостьей. Или, прости, ты снова забыла спросить имя, потому что спасала мир? В очередной раз? Эмма пожала плечами с лёгкостью, от которой у Реджины дёрнулся уголок рта. Она сделала шаг навстречу — сама, не дожидаясь, — сократив дистанцию до опасной близости. Эмма видела каждую ресницу Реджины, чувствовала тепло её гнева, и ей это нравилось. Она провела рукой по своей куртке, небрежно, словно стряхивая пыль. — Ну я успела помочь дочери, а перед этим спасла эту… м-м-м… я не успела спросить, как её зовут, — она почесала затылок, улыбнувшись той самой своей кривой улыбкой, от которой у Реджины обычно срывало крышу. — Обычный день в стиле Свон, — едко заметила Реджина. Она сделала ещё один шаг к Эмме — теперь между ними было не больше тридцати сантиметров. Реджина сделала вдох — глубокий, шумный, словно воздух вдруг стал тяжелым. Она дёрнула уголком губ, попытавшись изобразить усмешку, но вышла лишь жалкая гримаса. Она смотрела на Эмму, и в её взгляде читалось искреннее непонимание: как можно быть такой безрассудной, такой слепой? Как можно стоять здесь, улыбаться этой дурацкой кривой улыбкой и не видеть, что каждое её слово — нож, который Реджина вынуждена вытаскивать из собственной груди? — Ты… — начала Реджина и осеклась. Она прикусила губу, отвернулась на мгновение, будто собираясь с мыслями, а потом снова посмотрела на Эмму. В её глазах блеснули слезы, но она не позволила им пролиться. Только сжала челюсти сильнее, до скрипа зубов, и продолжила голосом, который звучал на октаву ниже обычного: — Ты даже не представляешь, каково это — просыпаться каждое утро и понимать, что человек, который стал частью твоей души, просто исчез. Что та с кем ты делишь одно сердце — всё, что соединяло нас, — разорвано. Ты вырвала это из меня, Эмма. Ты вырвала метки, которая поставила, лишила дома, который ты построила для нас. Да, возможно ты скажешь это ради безопасности, блага, чтоб я не тревожилась, но… Реджина провела рукой сквозь волосы. — Ты ушла, смыла с себя нас, как надоевшую краску. Не спросила нашего мнения! Хотела ли я этого? Ты решила за нас, за меня и за Генри. И теперь стоишь тут, и говоришь о смерти так легко, будто речь идёт о новой стрижке. Миллс перевела дыхание — короткое, рваное. Эмма видела, как дрогнули её губы, как она боролась с собой. Реджина шагнула вперёд, сократила расстояние между ними ещё на несколько сантиметров, и теперь её лицо было совсем близко. Эмма могла бы разглядеть каждую морщинку возле её глаз, каждый след усталости, въевшийся в кожу. Но Реджина не дала ей времени на разглядывание. Она положила ладонь на грудь Эммы — не сильно, почти невесомо, но в этот жест было вложено столько боли, что он обжёг сильнее пощёчины. — Ты думаешь, я не хочу тебя обнять? — прошептала Реджина, и её голос дрогнул. Она сглотнула, мотнула головой, будто отгоняя наваждение. — Думаешь, я не мечтаю, чтобы всё стало как раньше? Чтобы ты снова была здесь, рядом, выполняла обязанности шерифа, и мы пили кофе по утрам, спорили о воспитании Генри, сжигали вместе плохих парней и заново отстраивали города после битв? Но я не могу, Эмма. Не могу притворяться, что ты не разбила меня на куски. Что я собрала себя заново, а ты пришла и снова пнула эту постройку. Она отпустила грудь Эммы, словно та обжигала пальцы, и отступила на полшага. Теперь в её осанке читалось напряжение — плечи вздёрнуты, спина прямая, как струна. Она скрестила руки на груди, но этот жест был не защитным, скорее — преградой. Барьером между собой и той, кто причинил ей столько боли. — И да, я знаю, что ты спасаешь миры. Я знаю, что ты делаешь великие дела. Мы читаем тут книгу сказок, посвященной только тебе и твоим героическим поступкам. Но, чёрт возьми, Эмма, — выдохнула она, и в этом выдохе прорвалась настоящая, неподдельная обида. Не злость. Не ненависть. Обида маленькой девочки, которую предал самый близкий человек. — Неужели я ничего не стою для тебя? Неужели этот глупый, само разрушительный героизм важнее, чем быть с нами? С Генри? Со мной? С дочерью в конце концов, которую ты мне передала. А потом она склонила голову чуть набок, и в её голосе зазвучала новая нота — не гнев, не боль, а ледяное, с прищуром, любопытство. — И раз уж ты ты по всей видимости задержишься тут до обращения Реджэммель, то я очень бы хотела услышать историю о появлении дочери прежде, чем ты сгинешь в очередной раз. Надеюсь, в твоем плотном графике найдется пару минут для разъяснений, Мисс Свон? Эмма сглотнула, и её улыбка медленно сползала с лица с каждым произнесенным словом. — Я очень хочу услышать, как именно тебе это удалось. — Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как Эмма задержала дыхание. — Потому что, насколько я помню, без хоть какого-либо вмешательства второго родителя дети не рождаются. Или ты научилась партеногенезу, пока бороздила временные потоки? Поделишься секретом, о великая Спасительница? Эмма смотрела на Реджину, на то, как та играла желваками, как сверкали её глаза, и чувствовала нечто такое, что словами не передать. Она медленно подняла руку — не касаясь, просто на уровне груди, ладонью вверх, словно предлагая перемирие. — Ты злишься, — сказала она тихо, без издевки. — Ты имеешь право. Но, Реджина, я здесь. Я стою перед тобой. И я… я скучала. Так, что дышать было больно. Голос Реджины дрогнул, но лишь на долю секунды. Она шагнула ещё ближе, почти вплотную, и прошептала, чеканя каждое слово: — Больно? — выдохнула Реджина, и этот выдох коснулся лица Эммы теплом, почти обещанием. — Ты смеешь говорить мне о боли, Свон? Ты, кто исчезала из моей жизни раз за разом, оставляя после себя только пустоту и вопросы, на которые я боялась искать ответы? Больно было каждое утро просыпаться и видеть пустую чашку на столе, которую я по привычке ставила напротив своей. Больно было смотреть на Генри и видеть в его глазах твой цвет, твою улыбку и его бесконечную веру в тебя и светлое будущее. А ты стояла где-то там, в своих бесконечных битвах, и даже не знала, что я училась заново дышать, когда мир без тебя казался серым и плоским. Она отвернулась, сделала шаг назад, и ночной свет упал на её профиль, высветив линию скул, которая стала острее, чем Эмма помнила. Её плечи дрогнули — один раз, другой. Но когда она заговорила снова, голос был ровным, будто она собирала последние осколки самообладания: — А теперь ты стоишь здесь и говоришь, что скучала. Что тебе было больно. И я должна поверить, что это не очередной виток твоей бесконечной драмы? Что ты не исчезнешь снова, как только луна сменит фазу, или когда очередное пророчество позовёт тебя спасать мир ценой собственной жизни? Ты даже не представляешь, как легко… как ужасно легко мне было бы простить тебя. Взять и забыть всё, что ты сделала. Просто потому, что ты здесь, и потому что часть меня, та самая, что живёт наперекор здравому смыслу, всё ещё ждёт, когда ты наконец останешься. Реджина резко обернулась, и в этом движении было столько силы, что Эмма невольно сделала шаг назад. Но Миллс не дала ей отступить — она снова оказалась рядом, и на этот раз её пальцы сомкнулись на запястье Эммы, сжимая до побелевших костяшек. — Так вот, мисс Свон, я хочу услышать правду. Всю правду. О том, как ты нашла способ создать новую жизнь, не имея на это права. О том, почему ты решила, что всё должно быть именно так. И если ты посмеешь сказать мне, что это был очередной благородный жест, очередная жертва, которую ты принесла без моего ведома… — её голос сорвался на шёпот, — …я клянусь, я найду способ сделать так, чтобы ты больше никогда не смогла покинуть этот город. Даже мысленно. Она отпустила запястье Эммы так же внезапно, как схватила, и вновь отошла. — Реджина, послушай…, — глядя на отходящую от неё Миллс, начала было Эмма, когда внезапно раздалось покашливание со стороны. Малефисента, стоявшая чуть поодаль, неловко переступила с ноги на ногу. Её лицо выражало редкое замешательство. Она переводила взгляд с Реджины на Эмму, и в её глазах мелькала тень смущения — словно она случайно застала чужую ссору, в которую не должна была вмешиваться. Она знала обеих слишком хорошо: Реджина была её подругой, почти сестрой по теням и обидам, а Эмма… Эмма была той, кто спас её дочь, кто подарил Мэл надежду. Она была для Малефисенты почти второй дочерью, светлым пятном в мире, где тьма часто брала верх. Она поджала губы, решая, как поступить. Встать на сторону Реджины значило бы предать ту искренность, что Эмма когда-то проявила к её семье. Поддержать Эмму — значило бы обесценить боль подруги, которая слишком долго носила свои раны в cебе. Малефисента вздохнула, и этот вздох был полон усталой мудрости. — Думаю, вы продолжите свой разговор чуть позже, — произнесла она мягко, но с лёгкой настойчивостью, и её голос слегка дрогнул от неловкости. — Кажется, наша новая знакомая очнулась и нуждается в пояснениях. Она взглянула на Реджину с пониманием, почти с извинением, а затем на Эмму — с тёплой, хоть и смущённой улыбкой. Малефисента сделала шаг назад, давая им пространство, но её руки остались скрещёнными на груди — жест, говоривший о том, что она готова вмешаться, если понадобится, но предпочла бы не лезть. Реджина на это лишь горько усмехнулась — коротко, почти беззвучно, но в этом звуке слышалось всё: разочарование, усталость и та самая горечь, что копилась годами. Она отступила в сторону, махнув рукой с таким видом, словно отпускала Эмму на очередную бессмысленную миссию, и её шаги прозвучали резко, почти агрессивно. — Мисс Свон, кажется, кто-то опять нуждается в твоей помощи. — Она не обернулась, когда произнесла это, и в её голосе не было злости — только усталая покорность, от которой становилось больно. — Ступай. Спасай. Это ведь твое призвание, не так ли? Она развернулась и направилась уверенными шагами обратно к дому, её прямая спина и отстранённая походка говорили громче любых слов: «Я сдаюсь. Делай что хочешь». Но в том, как она сжала плечи, прежде чем исчезнуть в тени крыльца, читалось: «Я всё ещё здесь. И я жду. Но не надейся, что я снова открою тебе дверь». Малефисента осталась стоять, приподняв одну бровь, и в её взгляде мелькнуло что-то между сочувствием и лёгкой насмешкой. Она вздохнула, покачала головой и повернулась к очнувшейся гостье, которую уже утешала юная дракониха. Мэл, решив предоставить Эмме и Реджине самим разбираться с их вечным танцем, направилась к дому, оставляя Эмму с открытым ртом и ощущением, что этот разговор — только начало чего-то гораздо более сложного. Спасительница стояла неподвижно, чувствуя, как гравий впивается в подошвы её сапог, а ветер треплет волосы, словно пытаясь напомнить ей, что она всё ещё здесь, в реальности, а не в том водовороте эмоций, который оставила после себя Реджина. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, горькие и бесполезные. В конце концов, что можно было сказать? Что она не выбирала быть героем? Что долг звал её громче, чем собственное сердце? Реджина бы только усмехнулась — так же горько, как минуту назад. Эмма перевела взгляд на дом, где скрылась тёмная фигура, и в груди что-то сжалось — не боль, но смутное предчувствие, что этот разрыв, который она так старательно избегала, наконец дал трещину. Она вздохнула, провела рукой по лицу и заставила себя отвести глаза. Потом. Всё потом. Малефисента уже скрылась в тени крыльца, и Эмма осталась одна на дорожке, залитой бледным светом угасающего дня. Она посмотрела на свои ладони — пустые, дрожащие — и вдруг почувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Месяцы скитаний, битв, чужих бед — и ради чего? Чтобы вернуться в то же место, к тем же людям, с тем же чувством, что она вечно опаздывает на собственную жизнь. Эмма сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и заставила себя сделать шаг в сторону дочери и спасенной драконихи.

***

— Ты будешь летать, — сказала Эмма, переводя взгляд с дочери на спасенную дракониху. — Но не сразу. Дай телу привыкнуть. Нужно адаптироваться. Дракониха склонила голову, коснувшись носом плеча целительницы. В этом жесте было столько благодарности, что Эмма на мгновение отвела взгляд. — Тебе не меня надо благодарить, а мою дочь. Это она тебя вылечила. — Я знаю, но ты вытащила меня оттуда. И в ней твоя сила. Вы единое целое. Я чувствую вашу силу. Кстати, меня зовут Аумиранта. — Что ж, Аумиранта, давай обустроим тебя. Кажется, теперь у тебя будет новый дом, — улыбнувшись, заметила Спасительница. — Я сейчас позову Малефисенту, и она сопроводит тебя в Зачарованный лес. — Что такое Зачарованный лес? — испуганно поинтересовалась Аумиранта, прижав ушки к морде. Эти слова прозвучали резко, почти отчаянно. Аумиранта почувствовала, как земля уходит из-под лап. Ее сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. Новый дом? Но я даже не знаю, что это за место. Она сделала шаг назад, прижимаясь хвостом к ногам. Глаза ее расширились, и она с трудом сглотнула ком в горле. Благодарность к Эмме и ее дочери все еще согревала грудь, но страх перед неизвестностью брал верх. Как я могу доверять месту, о котором ничего не знаю? Я видела слишком много жестокости, слишком много клеток. Она опустила голову, чтобы не выдать дрожь в коленях, и тихо добавила: — Я… я никогда не была в лесах этого мира. Там опасно? Там есть стража? Эмма заметила эту борьбу — как благодарность борется в душе драконихи со страхом, как та пытается скрыть свое смятение за вопросами. Спасительница мягко коснулась ее шеи, и этот жест оказался теплее любых слов. — Там безопасно, Аумиранта. Зачарованный лес — это место, где магия течет свободно, где тебя не будут преследовать. Там есть ручьи, поляны, пещеры — ты сможешь выбрать место по душе. Малефисента покажет тебе все. Аумиранта замерла, переваривая услышанное. Внутри нее боролись два голоса. Один шептал: доверься, они спасли тебя, они не причинят зла. Второй твердил: ты уже доверяла — и оказалась в беде. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как чешуя на спине слегка поднимается от напряжения. Но потом она вспомнила магию маленькой драконихи, которая лечила её раны, вспомнила силу Белого дракона и посмотрев на свою спасительницу , стоящей перед ней сейчас в человеческом обличье, глазами полными доброты, заботы, понимания и мудрости и страх немного отступил. — Я… я постараюсь, — тихо ответила она. — Спасибо тебе. Спасибо вам обеим. Мы увидимся еще? — Возможно, если я успею. Но тебе не о чем переживать. Правда, поверь. Ты в надежном безопасном мире. Всё будет хорошо. Даю тебе свое слово. Дракониха благодарно кивнула головой, и тревога покинула наконец её тело. Эмма обернулась и посмотрела в сторону дома. Малефисента стояла на пороге, скрестив руки на груди, и терпеливо ждала. Спасительница подошла к ней, понизив голос: — Малефисента, мне нужно, чтобы ты проводила Аумиранту в Зачарованный лес. Объясни ей правила, представь братьям и сестрам, покажи безопасные места. Помоги ей обустроиться. Она напугана и совсем не знает здешних порядков. Ей нужен кто-то, кто объяснит ей всё спокойно. И передай всем, что она неприкосновенна, если вдруг кто-то еще не привык к новым правилам нашего существования. Малефисента внимательно посмотрела на дракониху, которая стояла чуть поодаль, нервно перебирая когтями по земле. Затем перевела взгляд на Эмму. В глазах темной феи мелькнула тень понимания. Она уловила не столько просьбу, сколько намек: Эмме нужно было остаться с Реджиной. Наедине. — Понимаю, — тихо ответила Малефисента, чуть склонив голову. — Я позабочусь о ней. Я возьму с собой Реджэммель Ашму. Дам тебе время поговорить с Реджиной. Она была уже там пару раз. Ей будет полезно увидится с сородичами перед превращением. К тому же, девочка умеет успокаивать даже самых диких зверей. Эмма на мгновение замялась, но кивнула. Она знала, что дочь будет в безопасности под присмотром Малефисенты. К тому же, это действительно могло помочь Аумиранте быстрее успокоиться и освоиться. — Спасибо Мэл, — прошептала Эмма. — Она злая, очень злая. Постарайся шериф, а то я уже не знаю, как вернуть ей веру в вашу любовь. Малефисента позволила себе мягкое пожатие предплечья в ободряющем жесте, и двинулась в сторону Аумиранты и Реджэммель. — Мэл, и проследи чтобы там не рассказывали ей о Белом Драконе как о божестве, ладно?, — громко прошептала Свон, умоляя наставницу глазами проследить в зачарованном лесе о разговорах. — Ты уже в книгах Эмма. Учись нести бремя героя, — усмехнувшись ответила Малифисента и направилась к Реджэммель с Аумирантой. Провожая троицу Эмма заметила как у Аумиранты комок подкатил к горлу, но она сдержала слезы. Вместо этого она выпрямилась, расправила слегка подрагивающие крылья и последовала за Малефисентой и Рэджэммель. Уходя, она оглянулась на Эмму. В глазах драконихи читалась немая благодарность — такая глубокая, что слова были бы лишними. Эмма лишь кивнула ей в ответ, и Аумиранта поняла: здесь ее не предадут.

***

Эмма застыла перед входом в дом Малифисенты. Она стояла, чувствуя, как каблуки сапог утопают в мягкой земле сада, а прохладный ветер треплет концы её кожаной куртки. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и неровно, словно пытаясь вырваться наружу. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько потерянной. Даже в первый год в Сторибруке, когда она была одна против целого проклятия, когда каждый новый день приносил новую угрозу, — даже тогда она знала, чего хочет. Тогда был чёткий план: помочь Генри, понять, что происходит, выжить. Сейчас же всё было иначе. Сейчас на кону стояло не спасение города, не разрушение проклятия, не битва с очередным злодеем. Сейчас на кону стояла Реджина. И Эмма понятия не имела, как сражаться за любовь, когда единственное оружие — это правда, которая может ранить больнее любого меча. Она подняла руку, чтобы коснуться дверной ручки, но пальцы замерли в сантиметре от холодного металла. В голове проносились обрывки мыслей, как листья, гонимые ураганом: «Что я ей скажу? Как я могу объяснить, что я чувствовала? Что она чувствует сейчас? Она ненавидит меня? Она разочарована? Или, что ещё хуже, она просто устала?» Она сглотнула, чувствуя сухость в горле. Ладони вспотели, хотя вечерний воздух был прохладным. Эмма перевела взгляд на дверь, и ей показалось, что она видит сквозь неё Реджину — сидящую в кресле, с прямой спиной, с тем выражением лица, которое она надевала, когда пыталась казаться невозмутимой. Но Эмма знала её слишком хорошо. Значит, под этой маской скрывается та же буря, что бушует сейчас в душе у неё самой. —Я не могу потерять её, — пронеслась мысль, острая и болезненная, как заноза и вышла в виде шепота-заверения самой себе. — Реджина… она — единственное место, куда я хочу возвращаться. Единственный человек, ради которого я готова бороться, даже если борьба означает признать свои ошибки и выглядеть слабой. Она и наши дети — это мой дом. Но самое страшное было не в том, что Реджина может рассердиться. Нет, Эмма умела справляться с гневом. Самое страшное было в том, что Реджина могла просто замолчать. Могла посмотреть на неё с той ледяной вежливостью, которую она использовала с незнакомцами, и сказать: «Нам не о чем говорить». И Эмма не знала, что делать с этим страхом. Он парализовал её, приковывал к этому порогу, словно корни, выросшие из земли. Она снова глубоко вдохнула, на этот раз медленнее, стараясь успокоить дрожь в руках. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре. Техника, которой её научил Август в первые дни, когда проклятие только рухнуло, и она не знала, как жить среди магии и сказок. Сейчас же это был единственный способ не развернуться и не убежать. Эмма закрыла глаза на секунду, представляя лицо Реджины. Не то сердитое, не то холодное, а то, которое она видела, когда они лежали в постели ночью, когда Реджина думала, что Эмма спит. Мягкое, беззащитное, полное любви, которую она боялась показывать при свете дня. Она наконец коснулась ручки. Металл был холодным, но Эмма сжала его с решимостью, какой не чувствовала уже давно. Она открыла дверь. Дверь открылась с тихим скрипом, и Эмма переступила порог, чувствуя, как знакомый запах старого дерева, книг и трав окутывает её. Гостиная была освещена лишь парой ночников, их дрожащий свет отбрасывал длинные тени на стены. Реджина сидела в кресле у камина, и пламя, хоть и слабое, играло на её лице, подчёркивая острые скулы и напряжённую линию губ. Она не обернулась на звук шагов, и это молчание было тяжелее любого крика. — Реджина, — голос Эммы сорвался, прозвучав хрипло и чуждо в тишине комнаты. Она сделала шаг вперёд, но остановилась, не решаясь подойти ближе. Реджина медленно подняла голову, и в её тёмных глазах, отражавших свет пламени, Эмма увидела усталость, которая не появлялась за одну ночь. Она смотрела на Свон долгую минуту, словно взвешивая каждое слово, которое собиралась произнести. Когда она заговорила, голос её был тихим, но в нём звенела сталь, сплавленная с болью: — Что Мисс Свон, разобралась со своей очередной спасенной душой? — Я…попросила Мэл проводить её в Зачарованный лес и помочь обустроится там. Эмма сделала маленький, почти незаметный шаг вперед. — Прости, что нарушила ваш дружеский вечер. Я немного не рассчитала. Магия и силы были на исходе, — словно провинившийся школьник промямлила Свон и мысленно дала сама себе пощечину за блеяние. — Ты подумала о своем доме, которого ты нас с Генри лишила, кстати, поэтому твою новую подругу выкинуло сюда, а тебя туда, ведь так? Эмма вздрогнула, словно от пощёчины. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, пересохшем от горечи и вины. Она видела, как Реджина медленно поднялась с кресла — каждое движение было выверенным, плавным, хищным. Пламя камина взметнулось выше, будто подчиняясь её настроению, и тени на стенах затанцевали зловещий балет. — Я… я не хотела, чтобы ты видела меня такой, — наконец выдохнула Эмма, сжимая край куртки так, что побелели костяшки. — Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя обязанной снова меня вытаскивать. Каждый раз, когда ты меня латаешь, я вижу это в твоих глазах — эту смесь жалости и усталости. Ты не выбирала эту участь, Реджина. Ни ты, ни Генри. Реджина издала короткий, горький смешок, от которого у Эммы похолодело внутри. — О, какая трогательная забота, — протянула она, делая шаг вперёд. Её каблуки цокнули по деревянному полу с пугающей отчётливостью. — Спасительница решила, что её скромная персона — слишком тяжёлая ноша для бедной, уставшей Королевы. Как благородно. Как самоотверженно. Ты лишила моего сына — нашего сына — права быть рядом с тобой, потому что боялась, что я увижу твои синяки? Что я, о ужас, посмею тебе посочувствовать? Эмма сделала шаг назад, но стена уже была позади. — Ты не понимаешь! — выкрикнула она, и голос дрогнул. — Я Спасительница! По всем сказкам я должна всех спасать, а не вызывать у Королевы жалость! Ты должна мной гордится, восхищаться или ненавидеть, но не жалеть! Или ломать себя ради того, чтоб я могла существовать как Дракон! Мое предназначение ломает тебя, делает больно и я не выношу этого взгляда, когда ты смотришь на меня как на разбитую куклу, которую нужно склеить! А я видела его не раз! Реджина остановилась в двух шагах от неё, и в её глазах мелькнуло что-то опасное — та самая сталь, которую Эмма так боялась увидеть, но которая сейчас читалась в каждой линии её лица. — Позволь мне прояснить одну вещь, Свон, — голос Королевы стал тише, но от этого только страшнее. — Никогда, слышишь, никогда не принимай за меня решения о том, что я должна или не должна чувствовать. Ты решила, что меня утомит твоя слабость? Ты решила, что я не способна справиться с видом твоей крови? Ты решила, что я — эгоистичная стерва, которая поставит своё удобство выше необходимости быть рядом с тобой? Ты решила, что я не смогу справится с твоими течками и найти решение? Ты так решила? После всего, через что мы прошли? Каждое её слово вбивалось в грудь Эммы, как гвоздь. — Ты не просто лишила меня и Генри меток в этом доме, — продолжила Реджина,— Ты лишила нас выбора. Ты решила за нас. И знаешь, что самое ироничное? Ты боишься, что я увижу тебя слабой, но при этом ты стоишь передо мной сейчас — дрожащая, разбитая, с глазами, полными слёз, которые ты сдерживаешь из последних сил, — и пытаешься убедить меня, что ты сильная. Ты выглядишь жалко, Эмма. И не потому, что ты ранена, а потому, что ты врёшь. Себе в первую очередь. Я видела столько раз слабой, разбитой, раненой, измученной, изнасилованной и мертвой черт подери тебя в конце концов, что уже привыкла к этому. Ты магнит для проблем, которые мы решаем, все вместе, поэтому мы и справлялись со всем. Эмма шумно выдохнула, прикусив губу до крови. Она чувствовала, как стена предательски холодит спину, но отступать было некуда. — Я просто хотела защитить вас, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась мольба, которую она так не хотела показывать. — Я не хотела, чтобы ты видела, как я разваливаюсь на части. Я не хотела, чтобы Генри боялся за меня каждую минуту. Или ты. Я не знала, что мне предстоит делать, но понимала, что это опасно, не так как раньше. Реджина склонила голову набок, и на её губах заиграла холодная, почти злая улыбка. — Ты не хотела, — тихо сказала она. — Я годами смотрела, как Генри ждал, когда я сорвусь и превращусь в того монстра, которого он боялся. Только я, в отличие от тебя, не пряталась за маской благородства. Я принимала свою тень и училась с ней жить. А ты — ты, Спасительница, — сбежала. Снова. Как и много лет назад. Эмма вздрогнула, и в её глазах мелькнула боль, которую Реджина намеренно задела. — Это не одно и то же, — выдавила она. — О, разумеется, — Реджина всплеснула руками с преувеличенной театральностью. — Тогда ты бросила Генри, потому что боялась быть матерью и хотела ему лучшей жизни. Теперь ты бросила нас, потому что боялась быть слабой. Прогресс, Мисс Свон. Гигантский, я бы сказала, скачок эволюции. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь треском углей в камине. Эмма стояла, прижавшись к стене, чувствуя, как силы покидают её. Реджина смотрела на неё, и в её взгляде больше не было гнева — только усталая, выжженная горечь. — Знаешь, — наконец произнесла Реджина, и её голос дрогнул, впервые показывая трещину в броне. Я не буду тебя жалеть, если увижу твои раны. Я буду их лечить. Потому что это единственное, что я умею делать с тех пор, как ты появилась у меня на пороге— чинить то, что сломалось. И ты сломалась, Эмма. Только вместо того, чтобы дать мне инструменты, ты спрятала обломки за дверью, которую я не могу открыть. Это не героизм. Это трусость. Эмма закрыла глаза, позволяя слезам, которые она так долго сдерживала, скатиться по щекам. — Прости, — выдохнула она, и это слово прозвучало так тихо, что Реджина могла бы его не услышать, но услышала. В ответ — только вздох. И мягкий, почти неслышный шелест платья, когда Реджина повернулась обратно к камину, оставляя Эмму наедине с её разбитой гордостью и тишиной, которая была тяжелее любого приговора. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Реджина заговорила снова, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, словно она говорила не с Эммой, а с огнём, который жадно пожирал поленья. — Знаешь, в чём твоя главная проблема, Свон? — спросила она, и в её тоне не было прежней колкости, только усталая констатация факта. — Ты считаешь, что твоя боль — это что-то исключительное. Что только ты способна чувствовать её с такой силой, что никто другой не выдержит этого веса. Но я всю свою жизнь несла груз, который раздавил бы любого другого. Я теряла сына, я убила отца по собственному решению, я теряла себя в лабиринте собственной ненависти. И я выжила. Не потому, что я сильнее, а потому что позволила себе быть слабой. Позволила другим видеть эту слабость. Тебе. Ты меня этому научила. Ты мне твердила, что вместе мы сила, со всем справимся. А что в итоге? Ты — ты запираешь свою боль в клетке и выбрасываешь ключ, а потом удивляешься, почему все летит к чертям. Эмма открыла глаза, но картинка расплывалась от слёз. Она смотрела на прямую спину Реджины, на то, как её плечи чуть заметно опустились — первый признак того, что броня дала трещину. — Я не знаю, как по-другому, — призналась Эмма, и её голос сорвался на хриплый шёпот. — Меня никто этому не учил. В каждой приёмной семье я училась одному: если ты покажешь слабость, тебя сломают. Если ты покажешь боль, ею воспользуются. Единственный способ выжить — быть несокрушимой. Или хотя бы выглядеть так. Ты, Румпель, Кора — все преподавали мне уроки, что я должна быть сильной иначе вы сломаете меня. Реджина медленно повернулась, и в свете камина Эмма увидела, что её глаза тоже блестят — хотя Королева никогда бы не призналась, что это слёзы. Она стояла неподвижно целую минуту, собирая себя по кускам. Пальцы её правой руки сжались в кулак, ногти впились в ладонь — единственная видимая трещина в её королевской невозмутимости. Когда она заговорила, голос её звучал низко, с той пугающей сдержанностью, от которой у приближённых когда-то подкашивались колени. — Эмма, — произнесла она, и в этом одном слове поместилась целая буря. — Ты смеешь стоять передо мной и говорить мне всё это? Мне? Она сделала шаг вперёд. Пламя камина метнуло тени по её лицу, заострив скулы, сделав глаза почти прозрачными от сдерживаемой ярости. Реджина подошла к каминной полке, взяла фарфоровую фигурку дракончика — подарок Эммы для Мэл — и задумчиво повертела её в руках. — Ты — Спасительница, Эмма. Ты та, кто несёт свет в самые тёмные уголки. Ты меняешь миры — буквально. Ты переписываешь судьбы, сражаешься с тьмой и побеждаешь её сердцем, магией, непрошибаемой настойчивостью и упертостью — Она сжала фигурку так, что та треснула. — И ты стоишь здесь, пытаешься убедить меня, что я — что? твой враг? Что я — та, от кого надо защищаться? Или что меня надо защищать? — Мы все сплотились, Эмма. Вся эта разношёрстная компания бывших злодеев и героев — мы стали твоей тенью. Твоим щитом. Твоей, прости меня Тьма, командой. Я, бывшая Злая Королева, собственноручно уничтожившая десятки королевств, ныряю за тобой в порталы, я отбиваю атаки, которые ты даже не замечаешь, потому что занята спасением очередного мирового порядка. И ты смеешь говорить мне, что хочешь защитить нас? От кого? От себя? Реджина схватила со стола стопку бумаг и швырнула их в воздух. Листы разлетелись, кружась, словно снег в её личном маленьком урагане. — Эмма, ты — ходячее недоразумение с магией уровня древних богов и координацией четырёхлетнего ребёнка. Ты умудряешься найти приключения в супермаркете и сразиться с демоном в очереди за кофе. — Она засмеялась — сквозь ярость, сквозь слёзы, которые уже не скрывала. — Если бы не мы — не я, не Генри, и даже не твои никчемные родители — ты бы не дожила до того момента, как моё первое проклятие пало. И ты знаешь это. Ты знаешь, что я права. Эмма прикрыла глаза. Ей было больно смотреть на Реджину. Она видела и чувствовала её гнев и обиду. Но ребенок внутри неё не отпускал свои ручонки. Страх, что Реджина не хочет её больше взял верх. Спасительница чувствовала, как эмоции захлестывает её с бешеной скоростью, и она не может с ними справится. «И почему именно Реджине удается заставить меня чувствовать себя беспомощной девчонкой ?» лишь успела подумать Свон прежде чем почувствовала, как воздух вокруг неё стал плотным и тяжёлым, словно кто-то невидимый сжал пространство в кулак. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, пульсируя горячей волной. Она попыталась глубоко вздохнуть, но лёгкие перестали слушаться — каждый вдох давался с хрипом, как будто она тонула в открытом океане. Паника накатывала медленно, но неумолимо: сначала дрожь в пальцах, затем холодный пот на лбу, а потом — магия. Из её груди, без предупреждения, вырвалась первая волна. Она была почти прозрачной, с серебристым отливом, и прошла сквозь комнату, заставив содержимое на столе встрепенуться. Реджина замерла. Она почувствовала эту магию — не злую, не агрессивную, но дикую, словно зверь, которого загнали в угол. Вторая волна оказалась сильнее. Она ударила от Эммы концентрическими кругами, и в этот раз Реджина увидела. Кадры. Мелькающие с бешеной скоростью. Как кинолента, прокрученная в ускоренном темпе. Маленькая девочка в приёмной семье, сжимающая плюшевого медведя с оторванным ухом. Подросток с крашеными волосами, стоящая у разбитой машины на обочине шоссе. Эмма в тюремной робе, с пустыми глазами, уставившаяся в бетонную стену. Мгновение — и кадр сменяется: она в мотеле с дешёвыми обоями, считает мелочь на столе, чтобы хватило на ужин. Затем — Эмма, целующая Генри в лоб, с улыбкой, которая не доходит до глаз. Всё это проносилось в каждой волне, и Реджина не успевала ухватить ни одной полной картины — только обрывки, разрозненные, болезненные, яркие. Третья волна была мощнее предыдущих. Стеклянная ваза на полке задрожала, и Реджина инстинктивно придержала её рукой, но взгляд не отрывала от Эммы. Теперь к кадрам добавились звуки — приглушённые, далёкие, словно доносящиеся из-под воды. Плач младенца. Хлопок двери. Чей-то крик: «Ты никому не нужна!» Голос самой Эммы, шепчущей себе под нос: «Я справлюсь. Я всегда справляюсь». Реджина почувствовала, как её собственная магия откликается на этот бурлящий поток — не враждебно, а с каким-то тревожным любопытством. Она видела Эмму в мире, где не было магии, не было проклятий, не было Сторибрука. Где она была просто девушкой, которая выживала день за днём, не зная, что завтра может принести удар. Но кадры смешивались: вот Эмма в кожанке стоит на фоне заснеженных гор, а в следующее мгновение — та же кожаная куртка, но на фоне бетонных стен Бостона. Временные рамки рушились. Прошлое переплеталось с будущим, события накладывались друг на друга, как слои краски на старом холсте. Реджина ахнула. Мысль пришла внезапно, острая и холодная: «Что, если это не просто паника? Что, если, путешествуя по мирам и времени, она где-то допустила сбой?» Эмма никогда не была аккуратной в магии — она действовала интуитивно, на эмоциях, не задумываясь о последствиях. А теперь её разум, захлестнутый болью и страхом, выплёскивал не только чувства, но и саму ткань реальности, в которой она жила вне Сторибрука. События из разных лет, из разных миров, где она побывала или могла побывать, смешались в её сознании, как листы бумаги, которые Реджина швырнула минуту назад. И теперь эта каша вырывалась наружу через магию. Эмма рухнула на колени, опираясь руками о пол. Её дыхание стало прерывистым, а магия — пульсирующей, как второе сердце. Каждая новая волна несла с собой обрывок жизни, которую она так старалась забыть, но которая навсегда въелась в её кости. Реджина на мгновение застыла, поражённая. Она видела перед собой не Спасительницу, не Избранную, не ту, кто разрушил её проклятие. Она видела побитого жизнью ребенка. — Эмма, — прошептала Реджина, и её голос дрогнул. — Остановись. Ты разорвёшь себя на части. Но слова не достигали цели. Магия продолжала течь, и Реджина в очередной раз увидела кадр: Эмма, совсем юная, сидит на качелях в пустом парке, раскачивается и тихо напевает мелодию, которую она совсем недавно слушала от Реджэммель. Она узнала её. Эмма подняла голову, и Реджина увидела в её глазах не просто боль — там плескалась целая вселенная, готовая рухнуть. Золотые искры магии завивались вокруг её пальцев, превращаясь в спирали, которые грозили поглотить комнату. Эмма с трудом встала, шатаясь, как тростинка на ветру, и сделала шаг вперёд, заслоняя собой пространство. — Реджина, отойди, — голос Эммы звучал хрипло, но в нём прорезалась сталь, которую она так долго прятала. — Отойди сейчас же. Я могу сдержать это. Я должна. Реджина покачала головой, её рука потянулась к плечу Эммы, но та отшатнулась, словно прикосновение могло обжечь. — Ты не понимаешь, — выдохнула Эмма, и её глаза загорелись янтарным светом. — Эти волны — не просто хаос. Это я. Вся я. — Я записала в свою кровь все что происходило со мной, когда я ушла от тебя. Чтобы передать тебе на случай, если я не справлюсь, — прохрипела Эмма и новая волна магии ударилась о стену. В сотнях промелькнувших кадрах Реджина увидела Белого Дракона в неизвестном ей измерении. Картинки сменялись со слишком большой скоростью, но единственное что успел выхватить взгляд Реджины это кладка Белого Дракона, а потом вихрем пролетели сотни кадров и их накрыла новая волна. — Отойди Реджина, прошу. Эта магия тебя может убить, Прошу. Я сейчас соберу все волны и передам тебе, чтобы ты знала всё. Просто позволь мне …. Эмма положила руки на грудину, прямо в районе сердца, и стоя из последних сил, взглянула на Реджину. — Всё будет хорошо, верь мне. Словно во сне Реджина видит, как пальцы Эммы впиваются в собственную плоть. Сначала они просто сжимают ткань рубашки, но затем — с мучительным, влажным хрустом — прорывают кожу и мышцы. Эмма вскрикивает, но не останавливается. Её рука погружается глубже, раздвигая рёбра, которые она всего пару мгновений назад восстановила, ломая их изнутри с глухим треском. Кровь хлещет по пальцам, заливает грудь, стекает по животу тёплыми, липкими ручьями. Эмма заходится в кашле, и на губах выступает алая пена. Каждое движение — как разрез без наркоза: мышцы рвутся, нервные окончания кричат огнём, а сознание плывёт от боли, но она держится. С диким, животным воплем, от которого у Реджины стынет кровь, Эмма вырывает половину её сердца. В руке пульсирует осколок органа — тёплый, живой, ещё бьющийся в агонии. Он светится изнутри золотым и алым, переливаясь, как раскалённый металл. Из раны хлещет кровь, заливая пол, но Эмма, рухнув на колени, не даёт себе упасть. Она сжимает половину сердца в левой ладони, чувствуя, как оно пульсирует в такт её затухающему пульсу. Другой рукой она собирает магические волны. Они больше не хаотичны — они подчиняются ей, свиваясь в плотные, переливающиеся жгуты. Синие, золотые, алые — каждый цвет — это эпоха её жизни, каждый оттенок — боль, радость, отчаяние. Эмма направляет эти волны в вырванную половину сердца, и они впитываются в неё, как вода в сухую землю. Сердце начинает пульсировать сильнее, нагревая ладонь до предела, и от него исходит жар, что плавит воздух вокруг. Процесс продолжается: волны входят внутрь, заставляя осколок мышцы вздрагивать и менять цвет, словно он вбирает всю историю Эммы — каждую секунду её жизни, каждое воспоминание, каждую метку на её душе. Боль становится невыносимой: она разрывает грудную клетку изнутри, будто раскалённые крючья тянут рёбра наружу, но Эмма не кричит — только стискивает зубы до скрежета, и кровь течёт по подбородку. Глаза её закатываются, но она продолжает направлять потоки, пока последняя волна не входит в половину сердца, и оно не загорается ослепительным светом. Тогда она, обессиленная, валится на бок, всё ещё сжимая в руке этот горячий, пульсирующий комок — концентрированную суть её самой. Реджина смотрела на неё, и мир сузился до этой точки. Взгляд Эммы, мутный, почти гаснущий, вдруг прояснился — в нём вспыхнуло то единственное, что она могла сейчас отдать. Это было не просто «возьми». Это было: «Прости меня». Её зрачки дрогнули, словно она видела всё, что натворила, всю боль, что причинила, и не находила слов. Только губы, перепачканные кровью, шевельнулись в беззвучном «пожалуйста». Брови Эммы сошлись к переносице — не от боли, а от отчаяния. Она не просила прощения вслух, но каждый мускул её лица кричал: я знаю, я облажалась, я разбила нас, но, молю, поверь мне ещё раз. Реджина вгляделась в эту мольбу. Эмма никогда не умела просить — всегда пряталась за дерзостью и улыбками. Но сейчас её взгляд был голым, беззащитным, как у ребёнка, который разбил вазу и боится, что его больше никогда не возьмут на руки. Реджина видела: Эмма не ждала оправданий, не искала лазеек. Она просто верила — вопреки всему верила, что Реджина поймёт. Что любовь, которую они строили пеплом и кровью, выдержит и это. — Возьми, — снова прошептала Эмма, и в этом шёпоте звучала уже не просьба, а надежда. Её пальцы, слабые, дрожащие, сжимали половину сердца так крепко, будто это была единственная нить, связывающая их. Она смотрела на Реджину с такой верой, что у той перехватило дыхание. — Все опять пошло не по плану. Я запаниковала и все вышло из под контроля, но я не просру нас, — говорили её глаза. — Я вернусь. Только доверься. Белого Дракона почти нет уже, ты должна забрать обратно сердце, чтоб остаться живой и мне было к кому возвращаться. Ты и сама знаешь что так надо. Верни его на место. Реджина почувствовала, как её собственная боль — та, что разрывала грудь последние часы, — отступила перед этим взглядом. Эмма не просила прощения словами, но её лицо, её израненные руки, её глаза, полные слёз и света, — всё это было одним огромным «прости». И Реджина, глотая слёзы, поняла: она прощает. Не завтра, не потом. Сейчас. Потому что иначе — это конец. А они не могли закончиться так. — Но ты не сможешь без сердца, — выдохнула Реджина, принимая сердце в свои ладони, чувствуя, как тепло Эммы перетекает в неё. И в этот миг в глазах Спасительницы мелькнула такая благодарность, что Реджина забыла, как дышать. Эмма улыбнулась — слабо, едва заметно, и с этим движением губ вся её вина, вся надежда и вся любовь, не высказанная, но такая живая, заполнили собой тишину между ними. — Пелена судьбы, — прохрипела Эмма, и голос её сбился на хрип, словно каждое слово выдиралось из горла вместе с болью. — Она служит мне как сердце. Но её нити — это не просто магия, это тысячи каналов, которые тянутся через все мои оболочки. Каждая временная линия, каждый мир, где я хоть раз ступила, оставляет на мне след. Пелена собирает эти следы и закручивает их в петлю. Понимаешь? Это как если бы ты попыталась удержать океан в одной ладони — я везде и нигде одновременно. Она замолчала, судорожно вздохнув, и Реджина заметила, как под её кожей мелькнула слабая голубоватая пульсация — магия, работающая на износ. Эмма кашлянула, сплюнув в сторону сгусток крови, и продолжила, перескакивая с мысли на мысль, будто пыталась уместить целую вечность в те секунды, что у них остались. — Пелена создаёт магическое кровообращение, которое поддерживает мою жизнь даже без полноценного сердца. Каждый раз, когда я перемещаюсь по мирам или времени, она перезагружает моё тело, но это не бесплатно. Моя суть размазана по всем временным линиям, где я была. Я — как тот же Белый Дракон, только моя ткань — небытие, а не пламя. И каждый раз, когда эта ткань рвётся, я вынуждена заново сшивать себя с помощью пелены. Но если бы я оставила тебе с Генри метки, вы бы уже погибли — эти нити разорвали бы вас в клочья, потому что вы смертны, а я… я сейчас нет. — Наша магия едина, — снова заговорила она, и в её голосе прорезалась та самая хаотичная, но странно логичная настойчивость, с которой она объясняла даже самые абсурдные вещи. — Это как замкнутая система: моя магия питается от твоей, но если бы я не разъединила нас, тебя бы просто разорвало. Ты бы не выдержала нагрузку. Пелена — это не просто оболочка, это весь механизм моего существования сейчас: клетки умирают и возрождаются заново каждый миг, мои ткани взаимодействуют с пустотой, и я даже не знаю, до конца ли я человек. Эмма Свон исчезает, Реджина. Я чувствую, как она тает. Но я не могу позволить себе исчезнуть — не без тебя. Эмма снова закашлялась, и её пальцы, скребущие от боли пол, задрожали сильнее. Она закрыла глаза на мгновение, и Реджина увидела, как по её виску стекает струйка пота, смешанного с кровью. Но когда Эмма открыла глаза, в них снова была та же вера — ломкая, почти безумная, но такая сильная, что у Реджины перехватило дыхание. — Вставь сердце, — прошептала Эмма, и её голос был почти неслышен, но каждое слово звучало как приказ, словно она отдавала последнюю команду своему телу. — Чтобы я могла начать свою регенерацию сейчас. Потому что, если ты этого не сделаешь, пелена схлопнется сама в себя, и я потеряю все нити. И тогда ты останешься одна. А я не хочу. Не хочу, чтобы ты была одна, Реджина. Я люблю тебя. Я всегда любила. Просто поверь, что я не хотела тебя обидеть. Ты навсегда в моей крови, моя королева. Эмма прикрыла глаза, и в этот миг её лицо, искажённое болью, показалось Реджине почти прозрачным, словно магия внутри неё уже начала пожирать остатки человеческого. И Реджина, сжимая в ладонях половину сердца, поняла: она должна сделать это сейчас, потому что у них нет другого времени. Реджина медленно поднесла половину сердца к своей груди. Её пальцы дрожали, но не от страха — от ответственности, которая тяжелее любого проклятия. Она видела, как свет в глазах Спасительницы мерцает, как свеча на ветру, и понимала: каждое мгновение промедления крадёт у них будущее.Она вытрясет душу из нее потом. Она получит ответы позже. Когда её ладони коснулись тёплой кожи, магия вспыхнула между ними — золотая и фиолетовая, переплетаясь в спирали, которые закручивались вокруг их рук. Она нажала, и сердце вошло в грудную клетку с тихим, влажным звуком, словно камень, падающий в воду. Эмма выгнулась дугой, и из её горла вырвался хриплый, разорванный крик, в котором смешались боль и освобождение. Сначала ничего не происходило. Тишина повисла в воздухе, тягучая и ватная, и Реджина замерла, всё ещё чувствуя под пальцами тепло своей плоти. Она чувствовала как половина сердца соединяется другой и словно сшивается изнутри в единый организм А затем Эмма открыла глаза — не серые, не серо-зеленые, а абсолютно белые, словно их залило светом изнутри. И в тот же миг по её телу, от кончиков пальцев ног до макушки, побежали тончайшие золотые нити. Они прорастали из-под кожи, сотнями, тысячами, образуя причудливую сеть, которая пульсировала в такт сердцебиению. Нити переливались — от ослепительно-белого до глубокого янтаря, от нежно-розового до лазурного, словно кто-то смешал все цвета заката и рассвета в единое полотно. Они вились, обвивая руки, ноги, шею, создавая узоры, напоминающие древние руны — такие сложные, что у Реджины захватило дух. Каждая нить дышала, жила своей жизнью, и магия, исходящая от них, была настолько плотной, что воздух вокруг Эммы замерцал, как марево над раскалённой землёй. Реджина смотрела, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое и болезненное. Нити начали стягиваться, сплетаясь в плотный кокон вокруг зияющей раны на груди Эммы. Кровь, которая до этого сочилась тонкой струйкой, вдруг остановилась — словно её втянули обратно, вернув туда, где ей положено быть. Края раны, рваные и неровные, начали дрожать, а затем медленно, сантиметр за сантиметром, поползли друг к другу. Реджина услышала низкий, глухой хруст — это ребра, разорванные и расколотые, начали смыкаться. Звук был тяжёлым, почти животным, словно захлопывался старый сундук, и каждый щелчок отдавался эхом в тишине. Кожа натягивалась поверх костей, словно её тянули невидимые нити, и Реджина видела, как мышцы, обнажённые и дрожащие, затягиваются розовой тканью, слой за слоем. Процесс шёл не быстро, но и не медленно — он был ритмичным, пульсирующим, подчиняющимся какому-то внутреннему такту. Нити вокруг груди становились всё ярче, их золотое свечение почти ослепляло, и Реджина заметила, как они вплетаются в саму кожу, становясь частью тела. Шрамы, которые должны были остаться, исчезали под этим светом, превращаясь в гладкую, ровную поверхность. Эмма дышала всё ровнее, её грудная клетка поднималась и опускалась с мерной уверенностью, и с каждым вздохом нити начинали угасать, словно отдавая свою силу обратно хозяйке. Последние искры погасли на кончиках пальцев, оставив после себя лишь лёгкое свечение, которое растаяло в воздухе, как утренний туман. Реджина опустила взгляд на свои руки — на них не осталось ни капли крови, только лёгкое золотистое мерцание, которое медленно таяло. Она перевела глаза на Эмму — та лежала с закрытыми глазами, но кожа её больше не была бледной, а щеки тронул слабый румянец. Рана исчезла полностью, и на её месте осталась лишь тонкая, едва заметная линия, похожая на серебряную нить, вплетённую в тело. Эмма вздохнула глубоко, судорожно, словно выныривая из-под воды, и её веки дрогнули. Когда она открыла глаза, они были прежними — серо-зелеными, живыми, с проблеском золота в глубине. Она посмотрела на Реджину, и в этом взгляде было столько боли, любви и облегчения, что у неё перехватило дыхание. — Привет!, — прошептала Эмма, улыбаясь ей. — Я же говорила, все будет хорошо! — Ты полная идиотка!, — устало произнесла Реджина, но взгляд по привычке скользил по телу Спасительницы, оценивая её состояние а робкая улыбка коснулась губ. — Поверь мне, я это знаю, — грустно улыбнувшись в ответ прошептала Эмма, поднимаясь аккуратно на ноги. Реджина смотрела, как Эмма поднимается, отряхивая пыль с куртки, и в груди у неё что-то сжалось до боли. Только что, всего мгновение назад она видела, как она была еле живая, почти прозрачная, истекающая кровью, заставив ее принять обратно свою половину сердца. И реальность обрушилась на неё ледяной волной. Эмма стояла перед ней — исцелённая, полная сил, готовая к новому бою. И это была не та Эмма, которая только что шептала ей слова утешения. Это была Спасительница. Героиня. Меч, занесённый над судьбой, в которой не было места покою. И Реджина уже не нужна была ей чтобы спасть, жертвовать. Она научилась эта делать сама. Выживать одна. И она стала сильнее чем когда-либо. Миллс почувствовала, как улыбка сползает с её лица, уступая место ледяной маске, которую она носила годами. Внутри всё кипело — радость от того, что Эмма жива, смешивалась с горькой, разъедающей душу правдой. Эти проклятые предсказания. Эти строки, выжженные в древних фолиантах, которые твердили одно: Эмма Свон не создана для тихой гавани. Она создана для битв, для жертв, для бесконечного бега по острию ножа. — Ты улыбаешься, — тихо сказала Реджина, голос её звучал глухо, словно издалека. — Будто не понимаешь, что только что случилось. Эмма замерла, её улыбка дрогнула. Она шагнула ближе, но Реджина невольно отступила на полшага. Жест был неуловимым, но Эмма, обладающая обострённой чувствительностью к настроениям, уловила его сразу. Она видела, как изменились глаза Реджины — в них погас тот тёплый свет, который зажигался только для неё, уступая место старой, знакомой боли. — Реджина? — голос Эммы стал осторожным, почти робким. — Что не так? Я же в порядке. — Ты в порядке, — эхом повторила Реджина, и горькая усмешка скривила её губы. — Ты всегда в порядке. Ты воскресаешь, исцеляешься, идёшь дальше. А я… я снова смотрю, как ты умираешь у меня на руках. И каждый раз, каждый чёртов раз, я думаю: «Вот оно. Теперь мы свободны». Но нет. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить, потому что молчание было бы предательством. — Я видела твои глаза, когда ты очнулась, — продолжила Реджина, и её взгляд стал жёстче, почти обвиняющим. — Ты смотрела на меня с любовью. Я почувствовала это. Но я видела и другое — ту искру, которая загорается в тебе, когда ты знаешь, что снова должна сражаться. Ты уже не моя. Ты снова принадлежишь им. Этим предсказаниям, этой долбаной судьбе, которая не отпускает тебя. Эмма побледнела. Она открыла рот, чтобы возразить, но Реджина жестом остановила её. В горле стоял ком, но она должна была выговориться — иначе этот яд отчаяния разъел бы её изнутри. — Я надеялась, что какой-то из уже десятки раз станет последним, — прошептала Реджина, глядя куда-то в сторону, за горизонт, туда, где солнце медленно клонилось к закату. — В глубине души я надеялась, что если я отдам часть себя, своей магии, своей жизни, то это разорвёт цикл. И ты станешь просто моей, просто Эммой. Что мы сможем быть вместе без всяких условий. Но нет, конечно, нет. Я дура. Она повернулась и посмотрела Эмме прямо в глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. — Ты — не человек, Эмма. Ты — оружие, которое судьба держит за рукоять. И каждый раз, когда ты улыбаешься мне, я знаю, что скоро ты снова побежишь в бой. И я останусь здесь. Ждать. Считать дни до следующей твоей попытки умереть. Эмма сделала шаг вперёд, и на этот раз Реджина не отступила. Тёплые пальцы коснулись её холодных рук, сжали их. — Реджина, — тихо, почти умоляюще произнесла Эмма. — Я знаю, как это выглядит. Но я не выбирала эту жизнь. Я выбирала тебя. Каждый раз, когда я вставала, я думала только об одном — вернуться к тебе. Ты мой якорь. Ты же знаешь это. — Знаю, — ответила Реджина, и в голосе её прозвучала такая усталость, что Эмма вздрогнула. — Ты всегда возвращаешься. Но я не хочу больше быть той, кто ждёт. Я хочу быть той, кто идёт с тобой. Рядом.Не ради битв. Ради тишины. Она провела пальцем по серебристой линии на животе Эммы — следу от раны, которая уже почти исчезла. — Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не любовь, а надпись на древнем манускрипте. «И придёт Спасительница, и падёт она в последней битве, чтобы возродить мир». И я ненавижу эти строки. И я ненавижу себя за то, что люблю их часть. Или горжусь тобой и тем кем ты стала. Эмма притянула её к себе, и Реджина уткнулась лицом в её плечо, вдыхая знакомый запах — озона, дыма и чего-то неуловимого, что было только у Эммы. Она не а чувствовала её сердце, но ощущала ровное и сильное дыхание, и от этого становилось ещё больнее. Потому что Эмма принадлежала не только ей. Она принадлежало всему миру, а вернее вселенной со всеми её мирами и временными петлями. — Я люблю тебя, Реджина, — прошептала Эмма, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая знакомый запах роз и дождя. Её руки скользнули по талии Королевы, прижимая ту крепче, словно пытаясь защитить от самой вселенной. — И я не позволю никакому предсказанию украсть у нас будущее. Я обещаю. Голос Спасительницы дрогнул на последнем слове — она знала, что обещания в их мире часто стоили дороже жизни, но сейчас ей было всё равно. Она чувствовала, как Реджина напряжена, как её плечи мелко подрагивают под тканью блузы. Эмма провела ладонью по её спине, пытаясь унять эту дрожь, но та только усилилась. Реджина закрыла глаза. Обещания, даже самые искренние, не могли перечеркнуть того, что было написано в звёздах. Но сейчас, в этот миг, когда Эмма держала её в объятиях, она позволила себе поверить. Пусть на мгновение. Пусть иллюзорно. Потому что без этой иллюзии у неё не осталось бы ничего, кроме пустоты. Она медленно подняла руку и коснулась груди Эммы — там, где должно было биться сердце. Пальцы дрожали. Она чувствовала тепло, чувствовала плоть, но внутри — тишина. Ни удара. Ни ритма. Только мягкое свечение магии, пульсирующее под кожей. — Не обещай, мисс Свон, — голос Реджины сорвался на хрип. — Просто прекрати кормить меня обещаниями. У нас не будет этого. Видимо, никогда. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Эмме в глаза. В её зрачках плескалась боль, смешанная с гневом. Губы сжались в тонкую линию. — Я слышала всё, что ты сказала Реджеммэль. Это страшно. Ты исчезаешь. И исчезаешь как моя Эмма. Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. Слёзы жгли глаза, но она запрещала им пролиться. — Я даже не уверена, к кому я прижимаюсь сейчас, — прошептала она, и в этом шёпоте звучала такая опустошённость, что у Эммы сжалось всё внутри (или то, что осталось от её внутренностей). — У тебя нет сердца. Ты — это магия. А магия — это иллюзия. Последние слова она почти выплюнула, и её пальцы впились в плечи Спасительницы, словно пытаясь нащупать хоть что-то реальное — кость, мышцу, хоть что-то, что докажет обратное. — Я не иллюзия, Реджина, — Эмма говорила тихо, но твёрдо, хотя в её голосе проскальзывала мольба. — Я всё ещё Эмма, хоть и не в привычном для тебя понимании. Реджина закрыла глаза и хмыкнула куда-то в плечо Спасительницы. Этот звук был горьким, полным скепсиса и боли. — Ты иллюзия, — повторила она, и её голос звучал глухо, уткнувшись в ткань куртки. — И дочь иллюзия, да? Ведь ты создала её с помощью магии. Она подняла голову, и в её взгляде мелькнула искра прежней гордости — той, что всегда скрывала страх за высокомерием. — Ты просто взяла и… вылепила её из света и воздуха? Как глиняную куклу? Эмма аккуратно отстранила от себя Реджину, взяла её лицо в ладони — так бережно, словно это была древняя китайская ваза. Большими пальцами она провела по скулам Королевы, стирая дорожку не пролившихся слёз. — Прекрати, слышишь? — её голос дрогнул, и в нём появилась та самая упрямая нотка, которая всегда выводила Реджину из себя. — Я не иллюзия. Я Эмма, твоя идиотка. Она слабо улыбнулась — той самой кривоватой улыбкой, от которой у Реджины когда-то подкашивались колени. — И наша дочь… она тоже не иллюзия. Да, я применила магию. Но, Реджина, в ней на большую часть твоя ДНК. Твоя кровь. Твоя магия. Эмма говорила быстро, почти задыхаясь, словно боялась, что Реджина прервёт её. — Она — сочетание нас двоих. Наших магий. Она не будет драконом. Её превращение в человека станет первым и последним. Она будет человеком, но с даром понимать и слышать древних существ — драконов, духов земли, хранителей времени. Её дар… он потрясающий, Реджина. Она сможет слышать песнь мира. Эмма перевела дыхание, и её пальцы чуть сильнее сжали лицо Королевы. — Её магия будет уникальна. Но она будет человеком. Я клянусь тебе. Реджина молчала несколько долгих секунд. Её губы дрожали, и она прикусила нижнюю — до боли, до вкуса крови, чтобы не разрыдаться. — Ты мне расскажешь когда-нибудь, как ты… как появилась наша дочь? — тихо прошептала она вопрос-заклинание, и в этом шёпоте слышалась такая детская беззащитность, что Эмма почувствовала, как её собственное магическое сердце (если его можно было так назвать) сжалось от тоски. Реджина подняла на неё глаза — влажные, тёмные, полные надежды, которую она всеми силами пыталась спрятать. Эмма мягко коснулась лбом её лба. — Мне и не надо этого делать, — прошептала она, и её дыхание коснулось губ Реджины. — Ты сама всё увидишь и поймёшь. Всё записано и вплетено в твоё сердце, что теперь полностью и цело. Как только ты уснёшь, ты увидишь всё, что хочешь: с момента, как я оставила тебя, до момента, когда в моих руках впервые забилось сердце нашей дочери. Просто задай вопрос ответ на который ты хочешь получить и всё. Она поцеловала Реджину в лоб — долгим, невесомым поцелуем. — У меня нет от тебя секретов, — прошептала она. — И никогда не было. Даже когда я молчала, я говорила только тебе. Ты просто не слышала. И знай — мне не пришлось делать ничего такого, чтобы это могло считаться изменой тебе или тебе смирится…как твое дикое предложение меня Малифесенте. Возможно, я нарушила парочку законов Сторибрука и ты захочешь меня убить, но с этим я справлюсь. Но просто помни что всё что я делала это ради и во имя тебя и Генри. Реджина всхлипнула и уткнулась лицом в шею Эммы, чувствуя, как та гладит её по затылку. Пальцы Спасительницы перебирали волосы Королевы, путаясь в тёмных прядях, и это движение было таким знакомым, таким родным, что Реджина наконец позволила себе закрыть глаза. Она всё равно не знала, поверила ли. Но ей хотелось. Так сильно, что это желание заглушало голос разума. Эмма прижимала к себе хрупкую фигуру Реджины, вдыхала её запах и старалась не считать часы, которые ей осталось провести с ней, прежде чем ей придется опять покинуть их.