Оттепель

Прогулка к окраине Запретного леса зимой - это мой единственный способ заглушить внутренний шум. Тишина действует умиротворяюще. Я мог просто слушать хруст снега под ботинками и ощущать, как спокойствие растекается по моим натянутым, как струны, нервам. В тот день я заметил ее еще издалека. Она сидела на корточках рядом с большим валуном, припорошенным снегом, и крошила песочное печенье для юрких синичек. Потом встала, вытерла пальцы о свою розовую пушистую шубку и, поправив сползшую на глаза шапку, пошла прочь, глядя под ноги. Она шла прямо на меня, но не смотрела вперед. Мы столкнулись. Незнакомка отшатнулась с легким писклявым «ой», и я машинально поддержал ее за локоть, чтобы она не упала. Девушка подняла голову, откинула мешавшую шапку, и я увидел ее лицо: длинные ресницы, веснушки на переносице, растерянные широкие зеленые глаза. К ее щеке прилипла снежинка. Хрупкая. Не от мира сего. Какой-то идиотский импульс заставил меня открыть рот. - Нужно смотреть по сторонам, а не под ноги. Или ты, как кленовая моль, летишь на первый попавшийся свет и не видишь препятствий? Я готовился к обиженному парированию своих оскорблений, как минимум, максимум - испуганному взгляду, и к тому, что она вырвет руку и сбежит. Но она рассмеялась. Тихим, мелодичным смехом, от которого снежинка на ее щеке растаяла. - Кленовая моль? - переспросила она, и в ее глазах заплясали искорки. - Это самое поэтичное, что я слышала. Спасибо! Моль помахала мне своей маленькой ручкой и прошла мимо, оставив меня одного в тихом зимнем лесу с горящими ушами и ощущением полнейшего провала. Я, Теодор Нотт, мастер язвительных комментариев, пытался оскорбить девчонку, а она приняла это за комплимент. И что хуже всего - она была права. Это и был комплимент. С тех пор я ловлю себя на том, что ищу ее взгляд в столовой. Эта Моль пробралась мне под кожу, и я не знаю, как от нее избавиться. Вернее, знаю - нужно подойти и сказать что-то еще более язвительное. Но странное дело - почему-то не хочу. Мы одногодки, она с Пуффендуя. Всегда казалось, что она младше - маленькая, вся какая-то воздушная, в своих странных разноцветных свитерах. Выглядит как потерявшийся первокурсник, который вот-вот заплачет от громкого звука. Заметил, что в Большом зале она всегда читает за едой. Сидит, уткнувшись в газету, и медленно размазывает мед по тосту, он капает на страницы, она ворчит. Потом запивает завтрак тыквенным соком. Ни на кого не смотрит. Она вяжет. Видел, как дарила своим подружкам каких-то уродливых вязаных улиток - а те смеялись и обнимали её, как будто она подарила им слиток золота. На её кардиганах много идиотских пуговиц - звёзды, животные, грибы... Как будто она до сих пор верит в сказки. И птицы. Она кормит птиц. Ворон, сов, тех противных пичуг у озерца - ей всё равно. Подбирает крошки со стола, припрятывает хлебные корки... Я видел, как ворона чуть не выклевала ей глаз, а она просто стояла и смеялась. И у неё есть парень. Когтевранец. Капитан команды по Квиддичу, конечно же. С идеальной улыбкой. Я не знаю его имени и не хочу знать. Но я знаю, как она на него смотрит. Так не смотрят на просто парня. Так смотрят на героя. На солнце. Так смотрят, когда готовы простить всё что угодно - лишь бы он иногда удостаивал её своей улыбкой. А он даже не замечает, какие у неё пуговицы на кардиганах. Я не знаю, что творилось у меня в голове, когда я начал за ними следить. Невзначай - будто случайно пересекались в самых неудобных местах. Я видел, что ему плевать. Что она ходит кормить своих дурацких птиц одна. Что на День Святого Валентина она не получила ни одного цветка - а ей, чёрт возьми, было всё равно. Она любила его не за что-то, а просто потому, что он существовал. А я... я и сам не заметил, как начал ходить по пятам за ней, как призрак. Мне стало плевать на посиделки в гостиной Слизерина, на циничные шутки Малфоя. Я превратился в того самого ублюдка, который подглядывает из-за колонн, высматривает в толпе полоску ее лба, которая выглядывает из-под её дурацкой шапки. Я знал о ней всё. Что она пьёт чай с джемом во время обеда. Что покупает в магазинах не перья для письма, а странные лоскуты ткани и нитки. Что смеётся, прикрывая рот, когда читает что-то смешное. Она обожает воскресную почту, потому что сова приносила ей новую газету со смешными рассказами. Я знал её расписание лучше, чем своё собственное. И всё ради чего? Ради того, чтобы видеть, как она продолжает смотреть на него так, будто он - центр её вселенной. А я - просто тень, что молча наблюдает со стороны. Зима и весна прошли для меня как незаметно, как песок сквозь пальцы. Я просыпался с мыслями о ней. Засыпал тоже. Я забыл, кто такой Теодор Нотт. 13 июня. Пятница, вечер. Уроки давно закончились, впереди выходные. Парни провожали меня из комнаты удивлёнными взглядами и парой язвительных комментариев по поводу моих выцветших тренировочных штанов: - Куда это ты, Нотт, собрался? На свидание? Я буркнул что-то невнятное и вышел. Сам не знал куда. И вот мы снова пересеклись. На том самом месте, у края леса. Она сидела на корточках, в своём дурацком ритуале - снова кормила синиц. Но на этот раз на ней было красивое платье, лёгкое, шелковое, совсем не по погоде. И... она плакала. Тихо. Почти беззвучно. Слёзы катились по её щекам и падали на раскрытые ладони. Птицы тревожно перепархивали вокруг, будто чувствуя, что хлеб в её руке пахнет горем. А я стоял позади, как полный идиот, пряча руки в карманы этих дурацких штанов. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове вертелась только одна мысль: «Скажи что-нибудь. Подойди. Сделай что-нибудь». Но я просто застыл. Потому что всё, что я умел - это ранить словами. А сейчас любое моё слово, даже случайное, показалось бы ей насмешкой. И я молчал. Просто смотрел, как её плечи вздрагивают в такт беззвучным рыданиям, и чувствовал себя последним кретином во всём Хогвартсе. - Моль, - позвал я её. Голос прозвучал хрипло и неожиданно даже для меня самого. Моль вздрогнула, резко обернулась. Птицы, секунду назад клевавшие крошки у её ног, с шумом взметнулись в воздух и исчезли в сумраке деревьев. Посмотрела через плечо, и её зелёные глаза показались мне ярче, чем всегда. К сожалению, лишь от слёз. Зачем я её позвал? Чёрт знает. И вдруг она поднялась. Медленно, словно каждое движение давалось с усилием. - А, это ты, - она странно хмыкнула, выпрямляясь и грубо вытирая тыльной стороной ладони размокшие щёки. - Сталкер со Слизерина. Сердце упало куда-то в пятки. Сталкер? Она меня видела? Все эти пол года? Жаркая волна стыда ударила в лицо, и я почувствовал, как заливаюсь краской. Но я ничего ей не ответил на это комментарий, только сквозь зубы спросил: - Чего ревёшь? Девчонка странно улыбнулась. Слишком нарядно одета для одиноких слёз в холодном лесу. Платье, причёска: всё это выглядело нелепо и горько. Её волосы были заплетены в тугую косу, но теперь от неё торчали непослушные прядки, будто пуффендуйка отчаянно пыталась что-то поправить, а потом просто махнула рукой. - Такое бывает. Люди расходятся. Нужно напряжение выпустить. Слёзы - это самый надёжный вариант, - произнесла девушка, делая шаг ко мне. Моё сердце, и без того колотившееся как сумасшедшее, теперь будто пыталось вырваться из груди. Я чувствовал каждый удар где-то в основании горла, громкий и предательский. - Ты ходишь за мной столько дней. Так бы и сказал, что подружиться хочешь. Как тебя зовут? - Подружиться? С тобой? - я фыркнул, автоматически включив свой привычный, надменный режим. Но затем замолчал, пытаясь окинуть её снисходительным взглядом. Это не сработало. Встретившись с её взглядом - прямым, чуть расплывшимся от слёз, но невероятно тёплым, - я почувствовал, как вся моя напускная холодность тает без остатка. - Теодор Нотт, - выдавил я, и моё имя прозвучало непривычно глупо и громко в тихом лесу. Уголки её губ дрогнули, и на её лице расцвела улыбка - немного печальная, но настоящая. - Меня зовут Элли. Элли Врен. Элли. Имя повисло в холодном воздухе, сладкое и тёплое, как карамель. Ей оно подходило. Подходило идеально. И да, это было до смешного очевидно - я неделями преследовал её по пятам, знал о её привычках больше, чем о своих собственных, но не знал самого простого. Её имени. Элли. - Теодор Нотт, если вдруг захочется подружиться, - начала девчонка, и в её голосе звенела лёгкая, незлая насмешка над моей очевидной неловкостью, - ты можешь приходить сюда почаще. А ещё я люблю проводить время в совятне. Там круто. - Я не... - я попытался что-то выдать, отмахнуться, сохранить остатки достоинства, но она меня опередила. Элли, не дав договорить, легко коснулась моего плеча - мимолётное, почти призрачное прикосновение кончиками пальцев, - и, мягко похлопав, развернулась и ушла. Её шелковое платье зашумело по траве. Мне осталось только смотреть ей вслед, провожая тоскливым, потерянным взглядом, пока её силуэт не растворился в сумерках. Значит, когтевранец её бросил. Не смог разглядеть, кого держал в руках. И в глубине моего холодного, циничного сердца что-то едва заметно дрогнуло и потеплело. Какая-то глупая, настырная, совершенно неприличная надежда. Этот нелепый разговор в лесу сдвинул что-то с мёртвой точки, запустил механизм, который я уже не мог остановить. Элли теперь подходила и здоровалась со мной сама: приветливо кивала в коридорах, не обращая внимания на колкие взгляды и удивлённые комментарии моих же товарищей. Желала удачи прямо при всех, с этой своей искренней улыбкой. Это было сюрреалистично. И просто невыносимо странно. А я морозился. Отвечал кивком, односложным «угу», отводя взгляд. Не знаю, почему. Наверное, боялся. Не её. Я боялся усмешек Драко и этого оценивающего взгляда Забини. Боялся, что моя собственная маска треснет на виду у всех в тёмной гостиной Слизерина. А потом начались экзамены. И всё оборвалось. Элли исчезла. Точнее, растворилась в библиотеке, в учебных классах и в своей гостиной. Девушка перестала приходить в совятню, а я наведывался туда каждый день, будто по долгу службы, и стоял в холодной тишине, слушая, как совы перепархивают с балки на балку. Её там не было. Был только запах пыльных перьев. Именно в этот период времени наконец узнал его имя. Адам. Адам Мартинес. Я услышал, как его друзья хлопали его по плечу, крича это имя через весь двор: «Эй, Адам, не задерживайся, у нас тренировка, вообще-то! Девчонки уже заждались, ха-ха!». Когтевранец обернулся, и у меня впервые получилось разглядеть его лицо - самоуверенное, довольное собой. Не злодея. Не монстра. Он был абсолютно обычным парнем, таким же, как и я, но это не мешало мне его демонизировать. Мы даже перебросились парой фраз у кабинета профессора Снейпа. Поверхностных, что-то про сложные тесты. Он был вежлив. Корректен. И от этого злоба внутри меня закипала только сильнее. Я ненавидел эту правильную улыбку, спокойный, ровный тон. Ненавидел его за то, что он мог позволить себе быть просто... нормальным. И за то, что он обладал Элли, а потом бросил, даже не заметив, что потерял. Экзамены прошли для меня унизительно. Я, Теодор Нотт, чей род веками славился магической мощью, умудрился завалить абсолютно всё. Письмо от отца пришло наутро после оглашения результатов. Конверт был тяжёлым, от него пахло дорогими чернилами. Я чувствовал, с каким ледяным гневом писал отец это послание. Каждая буква впивалась в бумагу, как кинжал: «Позор. Бесчестье. Не смей переступать порог этого дома, пока не исправишься. Лучше бы ты сгнил в стенах Хогвартса, чем вернулся с такими результатами». В принципе, это было ожидаемо. Весь знойный август я провёл в замке, который опустел и затих, словно вымер. Воздух в коридорах был густым и неподвижным, пыль висела в лучах света, пробивавшихся из высоких окон. Я был приведением в этих стенах, несмотря на то, что был не единственным учеником. Каждый день я ходил на то самое место у Запретного леса. Садился на тот самый валун, где она кормила птиц, и ждал. Время текло медленно, как расплавленная смола. Я вглядывался в чащу, надеясь увидеть мелькнувшее пятно её платья, и услышать смех. К сожалению, мой слух ласкал только гул насекомых и шелест листьев. Место вымерло вместе с ней. Библиотека мадам Пинч стала моим убежищем. Я зарывался в книги, перечитывал теорию снова и снова, пока буквы не начинали плясать перед глазами. Пот липкой плёнкой покрывал кожу лба, пергамент мялся в пальцах. Иногда мне казалось, что я слышу лёгкую поступь Элли за спиной среди стеллажей. Оборачивался - никого. Только призрачный шёпот приведений замка да собственное учащённое сердцебиение. Мой мозг сжирала одна навязчивая мысль: а что, если она вернётся в сентябре и даже не посмотрит в мою сторону? Ведь я для неё всего лишь странный слизеринец, который смотрел, как она плачет. Даже не поддержал. Сталкер. Этот страх грыз меня изнутри сильнее, чем любое отцовское письмо. *** - Эй, Тео, - Забини, лениво поправляя галстук, ухмыльнулся. - Ты с нами? Драко уже кипит. Ты же знаешь, его в начале года лучше не злить. Будет ныть, как будто ему на ухо наступили. - Без меня, - буркнул я, делая вид, что поправляю ремень на сумке. - Догоню. Скажи, что меня Снейп забрал на внеурочное издевательство над котлами прямо на влете в кабинет ЗОТИ. Ничего страшного, если опоздаю. Забини улыбнулся по-своему, с фырком, толкнул меня в плечо - достаточно сильно, чтобы это было по-дружески, но и с намёком. - Твои проблемы, Нотт. Только потом не ной, если он на тебя шипеть будет. - Справлюсь, - я отряхнул рукав, хотя он и так был идеально чист. - Лучше пусть шипит, чем достаёт меня вопросами. Друг покачал головой, развернулся и пошёл догонять остальных, его чёрный плащ развевался за ним. На самом деле, мне просто хотелось пройтись одному. Пришлось влететь в кабинет буквально за секунду до того, как дверь с грохотом захлопнулась за профессором. Я рухнул на свободное место рядом с Забини и Малфоем, швырнул сумку под ноги, даже не потрудившись достать перо и пергамент. Предстоящий час обещал быть смертельно скучным. Я уставился в окно, перебирая в пальцах какую-то дурацкую блестящую безделушку, купленную в Хогсмиде от нечего делать. Краем уха ловил шепоток Забини и Малфоя - они о чём-то сплетничали, я даже не вслушивался. И тут на стол, прямо перед моим носом, с лёгким шуршанием приземлился свёрнутый в тугой треугольник клочок пергамента. Я нахмурился, мельком окинул взглядом соседей - но те были заняты своим. Развернул записку: «Теодор Нотт! Выглядишь таким уставшим. Очень сильно хмуришься. Это правда, что ты завалил все экзамены? Прости, что не написала ни одного письма за все лето...» Подписи не было. Но почерк... неровный, чуть округлый, со смешными закорючками над «ё». Сердце ёкнуло где-то глубоко внутри. Я медленно, почти не дыша, повернул голову. Элли сидела через два ряда, отвернувшись, делая вид, что внимательно вчитывается в учебник. Но уголки её губ предательски подрагивали, а щёки порозовели. Я чёрт возьми, не смог сдержаться. Широкая улыбка расползлась по моему лицу сама по себе во все тридцать два зуба. Я даже попытался прикусить губу, чтобы её остановить - бесполезно. Моя подруга украдкой посмотрела на меня снова, увидела мою идиотскую физиономию и тут же смущённо уткнулась носом в книгу; её плечи выдавали сдерживаемый смех. А я так и сидел, сжимая в руке её записку, с лицом, которое явно выдавало всё, что пытался скрыть все эти месяцы. Забини что-то ехидно прошипел мне на ухо, но я даже не расслышал. Всё внутри пело. Отчаянно зажестикулировал ей в ответ, пытаясь изобразить не то «потом поговорим», не то «встретимся на том месте вечером». Руки двигались сами по себе, абсолютно бестолково и неуклюже, будто я пытался на языке глухонемых объяснить теорию магических полей. Честно, сам так и не понял, что именно хотел сказать. Мозг отключился, оставив лишь тупой восторг и дикое смущение. Внутри всё ёкало и звенело, как будто я проглотил колокольчик. Я даже не заметил, как начал метаться на месте. Нога под столом заходила ходуном, я то привставал, то снова плюхался на стул, поправлял и без того идеальный галстук. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто меня угораздило сесть на муравейник, да ещё и под действием сильного возбудителя. Боковым зрением было видно, как Забини прикрыл рот рукой, подавляя хриплый смешок, а Малфой поднял одну белокурую бровь с таким видом, будто наблюдал за особенно увлекательным представлением в палате больницы для душевнобольных. Но мне было плевать. Пусть себе смотрят. Всё её внимание было приковано ко мне. Ну, или к моему клоунскому представлению. Как только этот бесконечный час, тянувшийся как столетняя пытка, истёк, я сорвался с места, будто всё это время сидел на мине. - Куда так взлетаешь? - впервые без привычной язвительности спросил Драко. На его обычно надменном лице читалось чистое, неподдельное недоумение. Но мне было не до него. - Забей, всё окей, - отмахнулся я, ища сумку под столом так, будто от этого зависела моя жизнь. - Просто не выспался. В общем, пойду. Я ринулся к выходу, чувствуя на спине тяжёлый, изучающий взгляд Блейза. Он, кажется, единственный во всей компании начал подозревать., что на меня нашло. - Предположения есть? - донёсся вслед мне раздражённый голос Малфоя, когда я уже почти скрылся за дверью. - Заколебали его, - буркнул Забини с притворной небрежностью. - Ты же знаешь его отца. Если что не так - сразу по тыкве получает. - И для наглядности он шлепнул Драко по затылку. Тот взметнулся, готовый взорваться, но его взгляд вдруг зацепился за Гермиону Грейнджер, проходившую мимо со стопкой книг. Ярость мгновенно сменилась привычным высокомерием. А я тем временем вылетел в переполненный холл и замер, беспомощно вглядываясь в мельтешащую толпу. Высокий русый хвостик? Нет. Желтый галстук? Тоже мимо, не она. С её-то ростом она могла затеряться здесь за секунду. В груди неприятно заныло. Я сжал кулаки и тихо, с досадой выдохнул. Оставалось только надеяться, что она поняла мою дурацкую пантомиму. Ту самую, где я, вероятно, показал то ли на стену, то ли в окно, а на деле хотел сказать лишь одно: «Жди меня там. У нашего валуна». *** Тёплый сентябрьский вечер медленно опускался на Хогвартс. Воздух был густым и сладким, пах увядающей жимолостью. Последние лучи солнца цеплялись за зубцы башен, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Где-то вдали лениво перекликались совы, готовясь к ночной охоте. Я не видел Элли весь день. Приперся к нашему валуну как последний идиот, не смотря на время. Сидел, грыз ногти до заусенцев, пока солнце не провалилось за горизонт и небо не потемнело до густо-синего. Уже собрался закипеть от досады, сорваться и уйти - как увидел её. Элли шла по лужайке, одетая в мягкий домашний свитер и просторные штаны, будто выскочила из гостиной на минутку. - Теодор Нотт, я опоздала? - голос девушки прозвучал тихо в вечерней тишине. - Нет... - я сглотнул, сбитый с толку её появлением. - Нет, Элли. Я, видимо, сам пришёл слишком рано. В её руках был небольшой свёрток в пергаментной бумаге. Она протянула его мне, и я заметил, как из-под слишком длинных рукавов розового свитера выглядывают пальцы с ногтями, покрытыми потёртым жёлтым лаком. - Бери, чего уставился? Сладкое не любишь? Я взял. Развернул. Внутри лежал тёплый, посыпанный сахарной пудрой крендель. - Ты что, и меня теперь, как своих дурацких птиц, подкармливать будешь? - буркнул я, но в голосе уже не было злости. Элли рассмеялась - звонко, без утайки, и вскочила на валун с лёгкостью: - А что, если и так? Может, твоя вечно кислая мина станет хоть чуть слаще. Садись, - она хлопнула ладонью по камню рядом с собой. - Расскажешь, что там с экзаменами? Неуклюже я пристроился на краешке - камень был удобен только для пуффендуйки, такой маленькой. Развернул бумагу, откусил кусок кренделя. Он оказался на удивление вкусным - тёплым, с хрустящей корочкой и корицей. Таких я раньше не ел. И пока мы сидели в сгущающихся сумерках, я ей рассказал. Про учебный провал. Про письмо отца. Про то, как провёл лето в пустом замке. Не сказал только одного - что всё это время мои мысли занимала не учёба, а её образ. - А ты? - спросил я, отламывая ещё кусочек кренделя. - Что я? - она подняла на меня удивлённые глаза. - Как лето провела? Элли замолчала на мгновение. Я облизал пальцы, липкие от сахарной пудры, скомкал пергаментную бумагу и засунул её в карман. Девушка оживилась и начала щебетать - о поездке к родственникам в прибрежную деревушку, о том, как училась вязать сети у дедушки, о бесконечных зелёных полях и солёном ветре. Её лето было похоже на яркий, шумный калейдоскоп. - А ещё... я много плакала, - вдруг добавила Элли. Её голос понизился до шёпота. Я удивился, переставая жевать. - Плакала? Почему? - Ах... - она отвела взгляд, играя распустившейся ниткой на своём рукаве. - С трудом отпускала Адама. Наверное, слишком сильно его душила. Придумала себе идеального человека в голове и ждала, что он будет соответствовать. Это... тяжело. - А, - выдавил я, и это прозвучало глупо и неуклюже. В горле вдруг стало тесно. - У твоих друзей не будет вопросов? - сменила она тему, всё ещё не глядя на меня. - По поводу? - По поводу того, что ты тут околачиваешься с девочкой из Пуффендуя. Я знаю, что все слизеринцы считают нас форменными дураками. Я посмотрел на её профиль, на упрямую прядь волос, выбившуюся из низкого хвостика, на жёлтый лак на ногтях, облупившийся на больших пальцах. - Мне всё равно, если честно, - тихо сказал я. - Мне здесь хорошо. И это была чистая правда. Впервые за долгое время что-то внутри не болело и не скреблось. Было просто... тихо и хорошо. Мы посидели в тишине ещё несколько минут. Было комфортно. Не так, как в компании товарищей. Когда слизеринский гул утихал, находился тот, кто начнёт шипеть для того, чтобы разбавить обстановку и сделать её накаляющейся. С этой девушкой всё было по-другому и мне это безумно нравилось. А потом Элли легко спрыгнула с валуна, отряхнула штаны и поправила свитер. - Знаешь, Тео... Тео. От этого сокращения что-то ёкнуло у меня под рёбрами - тепло и глупо, будто меня, как маленького котёнка, позвали к миске с молоком. - ...когда я впервые тебя увидела, думала, что ты колючий, как кактус. А ты, оказывается... - она запнулась, подбирая слово, и улыбнулась. - ...такой добряк. Не все слизеринцы гадюки. Бывают и такие милые ужики, как ты. И прежде чем я успел что-то понять или возразить, маленькая рука, которая заплутала в рукаве свитера, стремительно коснулась моей щеки. Непривычно. Ткань была мягкой и немного колючей одновременно. - Немного испачкался в сахаре, - голос Элли прозвучал совсем близко, а потом она уже отступала. - Я пойду. Завтра предлагаю встретиться в совятне. Там теплее. Развернулась и ушла, не оглядываясь. Силуэт быстро растворился в сумеречной дымке, а я остался стоять как вкопанный, с одним-единственным ощущением - смутным и навязчивым - там, где грубая шерсть её свитера на секунду коснулась моей кожи.