Почему Боги любят шафран

Эта история берёт своё начало во время правления Олимпийских Богов, после свержения ужасающего Кроноса его собственными детьми, когда нога человека ещё не вступила на чистую землю, Зевс заправлял миром на ряду со своей третьей супругой — Богиней бракосочетания, а мир расцветал с каждым рождением нового божества: кровожадного Ареса, нелюбимого отцом, огненного Гефеста, что был сброшен матерью в море, но стал искуснейшим кузнецом средь бессмертных, юной Гебы, которая оставляла такими же молодыми Богов, став их чашечницей. Но разгневана Гера была, что кроме её и детей бывших супруг Зевса, живут на Олимпе незаконнорождённые его божества. Но ничего с изменами мужа сделать не могла из-за любовной клятвы. И всё же благодарной должна быть за уважение и прислушивание к её советам. Вот Аполлон и Артемида. Близнецы скромной Лето, которая обречена была не найти покоя на земле для родов, пока плавучий в небесах остров Делос не приютил её. Но дочь младшую свою, Илифию, Богиню родов, Гера тоже отпускать не собиралась сразу же, когда боль от схваток терзали титаниду. Персефона, дочерь Деметры, не жила на Олимпе. С матерью радовала она Гею-Землю своими сладкими плодами и пахнущими цветами. И рассказ этот пойдет об ещё одном Боге, сыне Зевса, рождённого в тайне. О любимце многих, который поддерживает порядок от высоко Олимпа до глубин Подземного царства. Майя, живущая в пещере, чтобы не навлекать на себя внимания Богов, в конечном итоге была замечена их царём. Тёмной ночью пробрался он к Плеяде. Удивлённая Майя не имела права отказать тому, кто приговорил её отца на вечные муки, держа небосвод. Волоокая Гера, как и другие бессмертные, окутанная сном Гипноса, не подозревала о измене мужа. Позволила тайна Майе выносить ребенка в спокойствии. Роды, проведённые в одиночестве, оказались намного сложнее и ужаснее, чем она могла представить. Зевс не желал, чтобы Илифия узнала о прелюбодеянии и рассказала то матери. Никто не пришел роженице на помощь, даже родные сёстры. — О отец мой, заключённый Атлант, молю, утали боль дочери старшей своей! Рожаю я внука тебе, что будет помнить и чтить имя твоё, никогда не оскорбит. Взгретый отец, прошу тебя! Молитвы были её услышаны, но беспокоился ли титан о другом, как размышлениями о том, как бы избежать опалы Зевса и сбросить его с престола, нагло отнятого у брата его? И как может Майя просить помощи, когда ребёнок её — Зевсово отродье? Пролетающая мимо всесияющая Селена услышала жалобные стоны из глубин пещеры. Жалко стало ей Плеяду — сестрицу свою. Поднялась Луна над Аркадией, даровав лёгкие роды. С первыми лучами солнца, появился на свет славный сын. С золотыми кудрями, получившие от своего отца, не фиолетовые от матери, румяными щеками и прелестными ярко-зелёными глазами. Он слишком похож на Зевса. Пока она укутывала новорожденного в пелёнки, он что-то радостно лепетал, дрыгая маленькими ножками и пытаясь схватить её за палец. — Какой активный, — Майя, улыбаясь, подняла сына, рассматривая его при слабом свете солнечных лучей, проникающие в пещеру. — Гермес, — означает «груда камней». Это единственное, что окружает её скудную обитель, но теперь сын часть её дома. Часть её самой. Малышу понравилось имя, он снова что-то пытался сказать, но уставшая Майя, уложила его в корзину для веяния, заранее застеленную одеялами ручной работы. — У меня есть для тебя это, — она положила рядом вязанную овечку. — Знал бы ты как скукота навевает в одиночестве, так занятий мало здесь, а во время беременности всё словно замирает. Но теперь со мной есть ты. Моя радость. Майя села на колени, чтобы лучше рассмотреть, как сын перебирает в руках игрушку, смеясь. Может это его божественность, может её воображение, но Гермес светится, словно отвечая ей взаимностью на любовь и заботу. — Знак ли это какой, что родился ты как только Гелиос покинул замок свой мраморный и на сияющей колеснице, заправленной четырьмя огненными лошадьми вышел на небо необозримое, что отец мой виновник держит? Ах, — Майя плеснула в долони, несчастно вздыхая. — Как хочу я, чтобы это значило свет в твоей жизни бессмертной. Чтобы не страдал ты, как я, брошенная на производ судьбы, забытая собственными родителями и сёстрами. Живи же, Гермес, ты в мире, не ссорься с братьями своими Богами, другими детьми Зевса. Провозилась она с ним весь день, стараясь стать примерной матерью, каковыми являются Лето, Гера (исключая Гефеста). Пела колыбельные, укачивала, пытаясь кормить грудью, хотя малыш отворачивал голову, что очень пугало, вдруг её молоко какое-то неправильное, не подходит младенцам? Или оно закончилось так же быстро, как после Аполлона и Артемиды, которые выпили всё молоко и плакали требуя ещё, пока титанида истощенная жаждой искала водный источник. Но Гермес лежал спокойно. К вечеру, изнеможение накрыло её, и прикрыв глаза, девушка уснула, под воркование малыша. Скучающий Гермес не долго пролежал в импровизированной колыбели. Выпутавшись из пелёнок, новорожденный вылез из пещеры Киллены и отправился из своих родных горных пейзажей Аркадии в погожую Пиерию. Извилистые скалы постепенно превращались в поля, переходили в леса. Где-то слышался шорох — возможно, это зайцы или птицы. Такие небольшие, на первый взгляд, звери, с уровня детских глаз выглядели внущающе, что уже говорить про кусты, деревья, а горы сразу вбились в сердце. На своём пути, повстречал он черепаху. Животное не обращало внимание на ребёнка, который, в свою очередь, с интересом рассматривал узор на панцире и острую челюсть. Засмеялся Гермес и помахал черепахе на прощание, продолжив путь. Вскоре оказавшись в желанной Пиерии, заметил как на лугу паслись коровы, под присмотром лучезарного Аполлона. Так было, первое время, сейчас же юный Бог был отвлечён чем-то интереснее, чем слежка за коровами. Младенец воспользовался случаем и угнал большую часть скота. Привязал к тёлкам, что шли последними, хворост к хвостам, чтобы они замели собственные следы. Мальчонке было интересно наблюдать за большими, для его телосложения, животными, раскрашенными неповтряющимися пятнами на теле и забавными хвостами, которые ступали через поля, горы и леса, иногда останавливающимися, чтобы пожевать траву, но нетерпеливый Гермес гнал коров дальше, провожая священный скот через всю Грецию. Приведя коров на полуостров Пелопоннес, Гермес выбрал среди них двух самых крупных, и, повалив на землю, убил. Отделил жирное мясо от шкур и повесил их на стенах пещеры, куда же спрятал остальных. Разделив мясо на двенадцать равных частей, совершил жертвоприношение отцу Крониону на плоском камне неподалёку. Пускай он и дитя двух бессмертных, которым пища земная ни к чему, голод охватил его, приторный аромат отравлял разум, но гордость взяла своё. Спрятал мясо высоко на скале, как знак своего первого воровства. Уходя с места преступления, на радостях от найденного панциря черепахи, Гермес забыл о том, что его следы не заметаются. Идя по ночной тропе, не встречая ни одной живой души, ребёнок привязал к пустому панцирю овечьи кишки, формируя семь струн, как семь Плеяд — его матери и тётушек. Дёргая струны, в пустоте раздавался звук; услада для ушей. Весь путь домой наполнился песнями о отце его, могущественном Зевсе, и матери, кроткой Майе; о их мимолётной любви, что привела к его рождению. Добрался Гермес к Киллене до рассвета. Быстро взобрался в колыбель и укутал себя в пелёнки, словно ничего не произошло, пока Майя продолжала дремать, сидя перед ним. Голова её лежала на сложенных рука, руки — на краю корзины. Тем временем, сын Лето заметил пропажу и облетел все земли в поисках священного скота. В конце концов, его золотым глазам попались странные маленькие следы, что протянулись из Пилоса в Аркадию. Привели они его к пещере в горе Киллен. Проснувшаяся Майя была ошеломлена визитом ещё одного Бога, без понятия, что могло понадобиться ему. Но не успела она разинуть рот, как поняла, что гость не к ней. — Вор бестыжий! — вскрикнул Аполлон, нависнув над колыбелью. Облик его золотой искрится от гнева. — Верни моих коров немедля! Майя тут же бросилась к малышу, пытаясь отгородить его от Аполлона, который хотел схватить его. — Сияющий, как можешь ты обвинять моего сына? — она взяла его на руки, слегка ослабив свёрток. — Он младенец, я родила его вчера на рассвете, когда Эос только всходила над чистопородною землёю. На что сердишься ты? За то, что он внебрачный у Зевса-царя? Ты тоже таковым являешься, не забывай. — Не поэтому я обвиняю его. И Боги быстро растут, ты это знаешь, Атлантида. Пускай признается и возвращает мне скот или я отправлю его в тёмный Тартар, откуда сам Зевс не высвободит его. Глаза Майи расширились от ужаса. — Не говори так, Летоид, — она прижала Гермеса к груди. — Он всю ночь спал в колыбели, подле меня. — Да, это правда, — послышался тонкий, приглушённый голосок из под пелёнок. Майя виновата глядела на Апполона, но тот был непреклонен. — Ах, — Бог устало вздохнул. — Дай сюда мальчонку, Атлантида. Кронид узнает правду и тогда сыну твоему не избежать гнева небесного. Плеяда неохотно, боязно, передала сына из рук в руки. Она шла за ними до самого момента, как сын Лето скрылся в облаках на белоснежной колеснице, запряженной лебедями. — Почему же ты обвиняешь меня, Летоид? — младенец натянул пелёнки на голову. — Мать правду говорит, я дитя, которое думает только о сладком сне и молоке. Я знать не знаю ничего о твоём скоте. К тому, где слыхано, чтобы младенцы коров крали незамеченными? Мои ноги слабы, я не умею ходить. А руки еле удерживают игрушку, подаренною матерью. — Знаю я, какими младенцы двух бессмертных быть могут. Сестра помогла мне родится, когда сама только появилась из чрева матери. Афина из головы Крониона вылезла взрослая в доспехах, в одной руке копьё, во второй — щит. Гефест хромой выжил после падения с Олимпа. Нет у меня доказательств, что ты похитил мой скот, мошенник, но Зевс докажет мою правоту. Никому не скрыть истины от царя Богов. Гермес продолжал убеждать Аполлона в своей невинности, но тщетно. Прибыв на Гору, малышу не дали вдоволь посмотреться на вычурные массивные ворота, через которые никто не пройдет под присмотром Ор, необычную архитектуру, прекрасных Богинь, серебряные облака и фиолетовый оттенок неба. Привел Аполлона Гермеса к трону отца их. — Зевс Кронион, вор сей самый наглый среди всех кого я знаю. Угнал мой скот священный, спрятал в неизвестном месте, а теперь строит из себя недотрогу младенца. — Нет, отец, всё, что он сказал — ложь. Я же, дитя, лгать не могу, так же как и украсть коров, тем более, что находились под дозором Бога. Нет у него свидетелей и доказательств. Грозился бросить меня в тёмный Тартар без обоснований. Разве ты не поверишь собственному сыну? — Я, так-то, тоже его сын, обманщик, — прошипел Аполлон, встряхивая младенца. — И чего ты хочешь добиться тем, что статус невообразимый придумал себе? Ах, точно, наверное ведь родственная связь спасёт тебя, оправдывает после поступка непростительного? Отец! Почему молчишь ты? Взгляни в глаза его невинные, которые выдают обман! Зевс рассмеялся, слушая спор своих детей и отчаянные старания Аполлона. Понравилось ему, как Гермес, который недавно вылез из утробы, уже успел задеть гордость лучезарного. — Прекратите ссорится и нарушать покой Олимпа. Найдите скот вместе. Пусть Гермес ведёт и не скроет, куда он их упрятал. Надув малые красные щёки, повёл старшего брата до Пилоса. Каринос оскорблен тем, что не смог догадаться по выходящим следам, что его коровы могут быть спрятаны в пещере. Ещё больше недоволен был, увидев шкуры животных на скале. — Это беспокоит тебя, Летоид? Что я вернул тебе не пятьдесят коров, а сорок восемь? Мы не договаривались с тобой о количестве, будь благодарен. К тому, скот твой был предназначен для благого дела, а не забавы ради. Я даровал подношение отцу. — Что? О чём ты говоришь? — не понял новые слова светлоокий Бог, но младенец уже спешил удалиться. — Эй! Что за пятьдесят? Какие сорок восемь? Не забывай мне голову чушью всякой детскою! Прекрати мямлить и коверкать слова! — Числа это, братец, числа! С помощью них можно считать не только скот, но и другие вещи. Колесницу твою ведут шесть лебедей белокрылых. Аполлон слушал, пытался вникнуть в смысл слов Гермеса, но каждое, так называемое, число, отражалось в мыслях белым шумом, непонятный набор звуков. Так и провёл его до самой Аркадии, чтобы не ограбил ещё кого-то. — Ведёшь себя неподобающие бессмертным. Портишь нашу безупречную репутацию. Так что будь добр и перестань рушить гармонию, — возопил Аполлон, скрестив руки на груди, пока Гермес заходил в пещеру. — Оставь в покое и меня, и сестру мою, матерь, отца конечно же, других Богов. Уже собравшись уходить, до ушей его донёсся слащавый звук, проникший в самое сердце — настолько игра была чудесной. Лучезарный заглянул внутрь, наблюдая как младенец играет на странном инструменте, под радостные комментарии своей матери. — Что это за творение удивительное? — Лира, — похвастался Гермес. — Я создал её, чтобы сотворять этот дивный звук. Называется музыка. — Музыка? Интересное называние, а звук исходящий ещё лучше, — сын Лето подошёл ближе. — Давай заключим с тобой сделку, вор: ты отдаешь мне свой чудной инструмент, в обмен на то, что получаешь мой похищенный скот. Никаких попыток вернуть его обратно, делай с ним, чего душе угодно. Даже твои жертвоприношения, всё ещё непонятные мне. — Договорились, — прищурился малыш, радуясь уговору больше, чем радости матери. — Не пожалеешь ты об этом, Летоид. Инструмент тебе к лицу будет, а музыка твоя будет ещё лучше, чем моя моя. Всех в мире обворожишь ты, одним лишь прикосновением к струнам. Упоминание лиры и музыки всегда будет ассоциироваться с твоей красотой. В день своего рождения Гермесом были придуманы музыка, математика и жертвоприношение. Но Гермес всё ещё младенец, чтобы задумываться о сложных вещах.