Белая фиалка любовь и ненависть

Вечер в особняке Белой Фиалки. Асылхан сидел за столом с бумагами, аккуратно выведенными графами и расчётами, но мысли его давно уплыли. Он снова и снова возвращался к воспоминанию: та широкая фигура, резкий взгляд, шрам на подбородке. Максим. В какой-то момент он робко поднял глаза на Серую Лилию, сидевшего за мониторами. — М-мне… мне нужны координаты… расположение ТЕ… — тихо сказал он, словно боялся, что слова упадут на пол и разобьются. Серая Лилия даже не обернулся: — Зачем? — Я… я сам… отец в курсе… — заикаясь, продолжил Асылхан. И хоть Лилия был параноик и холодный как лёд, приказ сына Тимура был неоспорим. Он медленно протянул ему распечатку. У ворот особняка Асылхан остановился, сердце стучало. Дежурные охранники переглянулись. — Куда? — спросил один. — П-п…пропустите. Отец знает, — выдавил он, прижимая папку к груди. — И… и нет нужды ему об этом говорить. Его пропустили. Не потому что поверили, а потому что это был сын Тимура. Никто не хотел связываться. Такси он вызвал с дрожащими пальцами. Водитель косился в зеркало, но вопросов не задавал — мальчик в пастельном свитере, в круглых очках, выглядел не как сын мафии, а как студент, который потерялся ночью. Когда он оказался у ворот базы ТЕ, охрана напряглась. Но Максим был предупреждён. Он вышел сам — высокий, широкоплечий, с хищным взглядом, и от этого у Асылхана подогнулись колени. — Ты? — произнёс Максим, глядя сверху вниз. — Что сын Тимура делает у нас? Асылхан сглотнул. — Я… я хочу поговорить с… с Д-410. Максим прищурился. В голосе зазвенел металл: — Его имя Азазель. Слово повисло, как удар колокола. Когда Асылхан вошёл, Азазель сидел, протирая оружие. Его взгляд был холодным, почти равнодушным. — Сын Тимура, — произнёс он. — И что тебе нужно? Асылхан переминался с ноги на ногу, запинаясь на каждом слове. — Я… я хотел… я думал… может… мы можем поговорить… Азазель ухмыльнулся: — Ты пришёл сюда один? Робкий мальчик в очках? Ты думаешь, твой отец защитит тебя, если я решу переломить тебе шею? Асылхан вздрогнул, прижал папку к груди ещё сильнее, но всё равно продолжил: — Я… я просто хотел… узнать… почему ты здесь. Разговор вышел неудачным: Азазель не стал открываться, бросал язвительные фразы и только усиливал страх Асылхана. После этого Асылхан снова встретился с Максимом. — Ну что, поговорил? — спросил тот, приподняв бровь. Асылхан опустил глаза, щеки его горели, а голос сбивался на бормотание: — Я… я… ну… э-э… не очень… получилось… — Ты храбрый, что пришёл, — сказал Максим коротко, но в его взгляде мелькнул интерес. Асылхан же сбивчиво пробормотал что-то вроде: — Я… э-э… не за тобой… то есть… не ради тебя… я… вообще… случайно… И тут же покраснел, опустив голову. Максим приподнял бровь, губы скривились в насмешливой ухмылке: — Ага, не ради меня? Тогда какого хрена ты краснеешь, как помидор, а? Слова ударили по Асылхану сильнее, чем выстрел. Он заморгал, щеки вспыхнули ещё ярче, и он зажался, будто его застукали за чем-то запретным. — Я… э… я… это… — лепетал он, запинаясь, не находя оправданий. Максим не стал давить дальше. Он только хмыкнул, шагнул чуть ближе и, наклонившись, почти неслышно пробормотал: — Милаха. Асылхан вздрогнул, словно его током ударило. Он поднял на Максима ошарашенный взгляд: — Ч… что? Что ты сказал? Максим улыбнулся краем губ и отступил назад, возвращая себе спокойную холодность. — Ничего, — ответил он тихо, но в голосе звучала мягкость, которая выбивалась из его привычного тона. Асылхан так и остался стоять, опустив глаза, чувствуя, как сердце колотится в груди. С каждым разом он всё сильнее убеждал себя, что ему не интересен Максим. Но мысли снова и снова возвращались к этому шраму на подбородке, к этому голосу, к слову, которое он будто бы ослышался. Максим сидел в курительной комнате базы ТЕ, налив себе стакан дешёвой, но крепкой водки. Дым висел в воздухе, и всё было привычно: карты, отчёты, разговоры про бары и казино. Но только привычка треснула в тот момент, когда охрана в очередной раз доложила: — К тебе опять пацан от Фиалки пришёл. Максим только хмыкнул, опрокинул стопку и встал. — Опять, значит… — буркнул он, поправив плечи и потянувшись. — Скажи ему, чтоб ждал. Илья уже там был. Сидел в углу, как обычно, насупленный, и мотал головой. — Макс, ну ты серьёзно? — сказал он, когда здоровяк вошёл. — Он тут каждую неделю торчит. Сын Тимура, мать его. Ты башкой думаешь вообще, или чем? Максим ухмыльнулся. — А чё, пусть приходит. Я его за шкирку не тащу. Сам лезет. — Сам лезет, блядь… — Илья криво усмехнулся. — Ну-ну. Потом так и окажется, что он сюда с прослушкой приполз. И не удивлюсь. Максим махнул рукой, будто сгонял надоедливую муху. — Бурый, ты всё время думаешь как параноик. У парня даже руки дрожат, когда он здоровается. Какой нахуй шпион? — Вот именно, что дрожат, — вмешался Азазель, сидевший неподалёку, точивший нож. Голос его был холодным, жёстким. — Я б таких, как он, вообще к порогу не подпускал. Сын Тимура, сучонок, которому тут не место. Мы его подпустим — а он сдаст нас с потрохами. Ты слишком мягкий, Максим. — Мягкий? — Максим шагнул к нему, навис. — Ты, блядь, рот прикрой. Я мягкий, но если бы не я, ты б до сих пор Тимуру сапоги лизал. Азазель резко поднял глаза, зрачки сверкнули. Нож щёлкнул в руке. В комнате повисло напряжение, будто вот-вот кто-то полетит головой в стену. Но Максим только усмехнулся и отвернулся. — Успокойся, Падший. Никто твоё место не отнимает. Илья хлопнул ладонью по столу. — Да все вы охуели. Макс, он же, сука, сын Тимура. А ты ведёшь себя так, будто к тебе соседский школьник приходит списывать математику. Максим снова налил себе и выпил. — Может, мне просто нравится смотреть, как он краснеет, — сказал он спокойно, с едва заметной ухмылкой. — Такой весь в очках, трясётся, слова путать начинает. Забавно, блядь. Илья нахмурился. — Забавно… Ты серьёзно? — Ага. Смотришь на него и понимаешь — не из этого он мира. Мягкий, хилый. И тем интереснее. Азазель бросил нож на стол с таким звоном, что даже Илья дёрнулся. — Макс, тебе, блядь, играть не с кем? Вон мои бойцы, вот твои бары, твои люди. А ты глазки строишь сынку Тимура. Максим обернулся к нему. На лице появилась ухмылка, но глаза были хищными. — Завидуешь, Падший? Не тебе, блядь, решать, с кем я играю. Он подошёл к двери, кивнул охране. — Ведите его ко мне. Через минуту в комнату робко вошёл Асылхан. Очки чуть сползли на нос, руки дрожали, но он упрямо держал папку с какими-то бумагами. Максим смотрел на него так, как тигр смотрит на зайца, который сам пришёл в клетку. — Ну здравствуй, мальчик, — сказал он, ухмыляясь. — Ты уж зачастил к нам. Не ради меня, надеюсь? Асылхан покраснел, будто его щёки вспыхнули от удара. Замямлил что-то неразборчивое. Максим рассмеялся: — Ха! Не ради меня? Тогда какими целями тут? Илья только закатил глаза и пробормотал: — Пиздец, вот цирк… А Азазель сидел молча, но в глазах его плескалась ярость. Максим сидел в кресле, развалившись, как хозяин жизни. Перед ним — Асылхан, весь красный, очки запотели, пальцы теребят край папки. — Так и не понял, зачем ты тут, милок, — сказал Максим с ухмылкой. — Бумажки, да? Асылхан замялся, губы дрогнули: — Я… я хотел… Д-410… то есть… Азазеля… снова увидеть. Максим усмехнулся, поднял бровь: — Азазель, опять? Ну, ты смелый, парень. Тимур-то тебя, если узнает, размажет по стенке. — Я… — Асылхан ещё больше покраснел, слова слетели сами. — Я просто хотел понять… почему… почему он ушёл. И… и почему вы с ним. Максим прищурился. Его всегда веселило, как мальчишка заикался. Он потянулся вперёд, упёрся локтями в стол и посмотрел прямо ему в глаза: — Может, потому что со мной лучше? Потому что я даю людям свободу. Не палкой гоняю, как твой батя. Асылхан сглотнул. Он хотел сказать «нет», но язык сам предал: — С… свободу… и… и может… ещё что-то. Максим ухмыльнулся. — Ещё что-то? Ну-ка, не мямли, скажи. И тут мальчишка, красный как рак, выпалил, сам не понимая, что делает: — Может, вы ему… ну… вы нравитесь. В комнате повисла тишина. Даже Илья, что сидел в углу, перестал перелистывать бумаги. Азазель поднял голову от своего ножа, в глазах холодное пламя. Максим хмыкнул, наклонился ближе к Асылхану, почти вплотную. Его голос стал тише, глуже, с хрипотцой: — Хочешь сказать, и тебе я нравлюсь? Асылхан дёрнулся, слова сбились в кашу: — Я… я… нет… не ради этого… я не… вы… я не… — Ха! — Максим расхохотался, хлопнул ладонью по столу. — Да ты, блядь, краснеешь так, что у меня уже встает. Не ради меня? Тогда какого хуя ты сидишь и мямлишь? Асылхан отвернулся, уткнулся в папку, но шёпотом пробормотал: — Я… иногда думаю… — О чём думаешь? — Максим чуть склонил голову, ухмылка стала ещё шире. — Что… может… вы… обнимете. Или… — он осёкся, прикусил губу. Максим откинулся в кресле и рассмеялся так, что даже Илья усмехнулся. — Я подумаю что можно с этим сделать. — П.. п. повторишь? — поднял глаза Асылхан, дрожащий. — Нет, — Максим хитро прищурился. — Не повторю. Асылхан хотел переспросить, но тут дверь распахнулась, и ввалился Белый Кит. Огромная фигура, широкие плечи, его голос прогремел так, что стены дрогнули: — КАЗИНО ГОРИТ! Всё замерло. Илья мгновенно вскочил. Азазель сжал нож. Максим поднялся, лицо враз стало каменным. — Что значит горит?! — рявкнул он. — Пожар. — Евгений задыхался от бега. — Чужие. Твари от Фиалки. Наши уже там, но они не справятся. Максим ударил кулаком по столу так, что стакан с водкой разлетелся вдребезги. — Все по машинам! — проревел он. Азазель вскочил, глаза горели: — Я иду первым. — Нет, Падший, — Максим резко развернулся к нему. — Я иду первым. Впервые за долгое время он перестал просто отдавать приказы и пошёл сам, в бой. ТЕ двигались как единый организм. Машины взревели моторами, двери захлопнулись. Илья сидел рядом с Максимом, склонившись над планшетом со схемами: — Если это Фиалка, значит, это удар по нам лично. Потери будем считать потом. Сначала людей спасти. Максим молчал. В голове гремел только один вопрос: Кто, сука, посмел тронуть моё казино? Он сжал кулак. Сердце било так, как давно не билось. — Пусть знают, — прорычал он сквозь зубы. — Мы не прячемся за чужими руками. И машины понеслись сквозь ночь, к огненному зареву, где решалось, кто кого сожрёт в этой войне. Когда колонна чёрных машин ТЕ вылетела к окраине города, небо над районом уже горело красным. Над крышами клубов и жилых домов поднимался дым, а прямо перед ними, словно гигантский факел, полыхало казино. Их жемчужина, символ силы, власти и денег. Машины затормозили. Двери хлопнули, и вся верхушка ТЕ высыпала наружу. Первым вышел Максим. Лицо каменное, глаза сверкали отражением пламени. Илья сразу достал планшет, начал сверяться с картой камер наблюдения, а Азазель просто стоял, стиснув зубы — казалось, ещё секунда, и он побежит прямо в огонь. Оглушительный треск и вой пожарной сирены перекрывал всё. Но сквозь этот адский шум раздался знакомый низкий голос. — Око за око. Зуб за зуб. Лаборатория за казино. Максим обернулся. Чуть в стороне, возле своей машины, стоял Тимур. Он был спокоен, словно вокруг не бушевал огненный ад, а просто детский костёр в парке. Сигарета тлела в пальцах, глаза щурились от жара, и он усмехался — хищно, холодно. Максим сделал шаг вперёд: — Тимур… — Ну что, Максимка, — перебил его Тимур, выпуская облако дыма. — Ты думал, что твои ублюдки могут сжечь мою лабораторию и я проглочу? Ошибся, сынок. В пламени трещали балки. Сверху с грохотом рухнул кусок крыши, пламя взметнулось ещё выше, разливаясь по ночному небу алым заревом. Игровые автоматы внутри уже плавились, превращаясь в деформированный металл. Рулетки, карты, столы — всё превращалось в уголь. Люди ТЕ носились вокруг, пытаясь залить огонь, но было поздно: весь верхний этаж полыхал, огонь добирался до подвала. Запах горелого пластика, алкоголя и резины смешался в тошнотворный коктейль. — Ты не понимаешь, — Максим шагнул к Тимуру ближе, в голосе дрожала ярость. — Это не просто здание. Это символ. — Символ? — Тимур рассмеялся. — А что такое символ, если он сгорает за ночь? Пепел, Максим. Просто пепел. Азазель сорвался вперёд, но Максим поднял руку, останавливая его. Тело Д-410 дрожало от ненависти, но он подчинился. — Ты хочешь войны? — прорычал Максим. — Будет тебе война. Тимур отбросил окурок прямо в горящие доски. Пламя лизнуло его ботинки, но он не шелохнулся. — Война уже началась. И ты проигрываешь. Небо озарялось вспышками — то ли от взрывающихся внутри казино газовых баллонов, то ли от коротких замыканий проводки. Красный свет отражался в глазах всех, кто стоял рядом. Даже Илья, обычно холодный и расчётливый, почувствовал, как поднимается злость. Пион нервно хохотнул, но тут же замолк, увидев взгляд Максима. Белый Кит только стоял, крепко сжав кулаки — его дом, его территория горела. Асылхан прятался за спинами, но смотрел. Сердце колотилось: он впервые видел, как всё, что строили ТЕ, рушится так быстро, так безжалостно. И впервые увидел своего отца в новом свете — не как холодного тирана, а как человека, который играет с жизнями, с огнём, будто это шахматные фигуры. Тимур поднял руки в стороны, будто наслаждаясь видом. — Красиво, да? Смотри, Максим, это только начало. Белая Фиалка поднимется на твоих костях. Максим сжал зубы так, что скулы заходили ходуном. Пламя отражалось в его глазах, превращая их в два яростных угля. — Я разнесу тебя, Тимур. Клянусь. Тимур усмехнулся, сел в машину и, не сказав больше ни слова, уехал. А ТЕ остались стоять перед горящим казино, их символом, их крепостью, который превратился в адский факел. У бытки, страх и злость висели в воздухе, как дым. Но сильнее всего — ощущение, что война теперь будет без правил. Максим повернулся к своим: — Все по местам. Завтра начинаем охоту. На Фиалку. На Тимура. На всех. Огонь ревел позади, а впереди уже маячил новый этап войны.