Игра без правил

— И сколько это будет продолжаться? — Макс с вызовом посмотрел на Брэдли, скрестив руки на груди. Его пальцы впились в предплечья, сдерживая дрожь. Холодная, отточенная усмешка тронула губы Брэдли. Он наслаждался этим, каждой секундой. —Я не вижу в этом проблемы. — Какая это уже по счёту? — выдохнул Макс, с силой выталкивая слова. — Двадцатая? Брэдли сделал театральную паузу, приподняв бровь, будто сверяясь с невидимым списком в голове. —Двадцать первая, — поправил он с лёгкой укоризной, словно речь шла о неточности в математическом расчёте. — Надо быть внимательнее. Вопрос вырвался у Макса сам собой. —Зачем ты это делаешь? — Макс, Макс, Макс… — Брэдли протянул его имя, как давно знакомую, надоевшую мелодию. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, его голос стал тише. — Это же игра, понимаешь? Вся жизнь — игра. Если я проиграл в X-геймиаде...— он на мгновение отвел взгляд, и в его глазах мелькнула тень давней досады, которую он тут же прогнал, — …то в этой гонке я выигрываю всегда. Его улыбка стала шире, оскалом хищника, который знает, что добыча уже в капкане. —А что, ревнуешь? Это было последней каплей. Грань, за которой любая попытка диалога превращалась в фарс. —Иди нахуй, — бросил Макс сквозь зубы. Он резко развернулся, спиной к этой улыбке, к этому взгляду, ко всей этой невыносимой правде его слов, и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, оставив Брэдли в одиночестве. Но его улыбка не сползла с лица. Он медленно провёл рукой по идеально уложенным волосам и тяжко вздохнул, разыгрывая спектакль даже для самого себя. Он не мог ничего с собой поделать. Правда, которую он никогда не признал бы вслух, была в том, что он не прилагал никаких усилий. Девушки сами клеились к нему. Они были как мухи на мёд — привлечённые блеском его имени, денег, этой показной, небрежной уверенностью. Они были частью декораций его жизни, статистками в его пьесе. И Макс… Макс был единственным зрителем, чьё мнение почему-то имело значение. Единственным, кого эта пьеса задевала по-настоящему. И потому её следовало играть снова и снова. Брэдли дорожил Максом. Эта мысль, откровенная и потому невыносимая, никогда не произносилась вслух, даже в тишине его собственного разума. Она существовала как смутное, навязчивое ощущение где-то под рёбрами — постоянный, раздражающий фон к его безупречной жизни. На самом деле, только Макс по-настоящему интересовал его. Все эти девушки, с их натянутыми улыбками и подобранными под цвет его машины платьями, были пустыми, предсказуемыми куклами. Они говорили заученные комплименты, смеялись в нужных местах, смотрели на него голодными, восхищёнными глазами. И он позволял им это. Позволял висеть на своём плече на вечеринках, целовать их в туманных переулках за клубами, принимать их глупые подарки. Но дальше порога своей спальни он не подпускал ни одну. Их духи были слишком навязчивы, их прикосновения — слишком требовательны. Они хотели кусочек его легенды, и он с отстранённой щедростью раздавал эти кусочки, не позволяя тронуть самое ядро. Никто из них не видел его без этой маски, без брони из денег и высокомерия. Никто, кроме Макса. Макс, который ненавидел его. Макс, который смотрел на него не с восхищением, а с вызовом. Который видел не легенду, а папочкины деньги и пустоту за всем этим. И в этом взгляде, полном презрения и — чего Брэдли боялся признать больше всего — разочарования, была та самая искра настоящего, которой ему так отчаянно не хватало. Возможно, Брэдли бы и закончил весь этот спектакль с девушками, перестал бы дразнить Макса этими дешёвыми представлениями. Перестал бы выставлять напоказ своё «победоносное» холостое житьё. Но кто он будет без этого женского внимания? Этот вопрос парализовал его. Его личность, его статус, его ценность в глазах этого снобистского мирка были выстроены на этом. Он был Брэдли Апперкрастом III — объектом желания, завидным женихом, неоспоримым альфой. Лишить себя этого — всё равно что демонтировать несущую стену собственного дворца. Что останется? Просто парень. Может, умный, может, нет. Но определённо — скучный. Обычный. Ему нравилось, как они восхищались им. Нравилось чувствовать на себе их взгляды, полные голода и обожания. Нравилось, что они хотели его — его тело, его статус, его имя. Это было доказательством. Ежедневным, наглядным подтверждением его значимости. И Макс был единственным, кто оспаривал эту значимость. Единственным, кто заставлял его чувствовать себя нищим, несмотря на все счета в банке. И потому Брэдли цеплялся за обоих: и за толпу обожающих девушек, которые укрепляли его легенду, и за ненавидящего Макса, который единственный делал эту легенду хоть сколько-то реальной, бросая ей вызов. Это был порочный круг. И он крутил его снова и снова, боясь остановиться.

***

— Что случилось? — проскрипел Бобби, свешиваясь со второго яруса кровати, когда Макс влетел в комнату и с силой хлопнул дверью. — Я совсем не понимаю его, — Макс швырнул рюкзак в угол и повалился на кровать, закрыв глаза. В висках стучало. — Да забей на него, — Бобби спрыгнул вниз, приземлившись на ковёр с мягким стуком и отправился на поиски чего бы пожевать. — Пусть дальше купается в девушках и манит их пальцем в кровать. Как они только ведутся на этого нарцисса? Макс молчал секунду, вглядываясь в трещину на потолке. —Он бесит меня, — наконец выдохнул он. — До трясучки. До того, что хочется заорать. До... — он сжал кулаки. — И одновременно... нет. Бобби замер с пачкой чипсов на полпути ко рту. —То есть как это «нет»? Он же конченый мудак. В нём что, есть какая-то скрытая глубина? Спойлер: нет. — Я знаю что нет! — Макс резко сел. — Знаю, что он самовлюблённый, испорченный, циничный... Но когда он говорит со мной... не с теми куклами, а именно со мной... он... другой. Не всегда. Но иногда. Как будто за всем этим говном есть кто-то, кто просто забыл, как быть нормальным. Бобби скептически хмыкнул: —О, боже. У тебя синдром спасителя. Ты хочешь его починить? Расколдовать? Это не злой колдун, Макс, это просто богатый засранец. — Я не хочу его чинить! — взорвался Макс. — Он мне... интересен. Чёрт. Как сложная головоломка, которую невозможно решить, но и бросить нельзя. Он как токсичная игра, в которую ты играешь, даже зная, что проиграешь. Он бесит меня, и это... заводит. Да, я сказал это! Это адски запутанно и неправильно, но это так. В комнате повисло тяжёлое молчание. Бобби смотрел на него с редкой серьёзностью. — Это опасно, чувак. Играть с огнём, когда у него в руках канистра с бензином. Он тебя сожжёт и даже не чихнёт. Макс снова упал на спину и накрыл лицо руками. —Я знаю, — глухо прозвучало из-под ладоней. — Но знаешь, что самое ужасное? Мне почти всё равно. — И что ты собираешься делать? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безответный. Макс бессильно провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него следы раздражения и того странного, колючего возбуждения, что всегда оставлял после себя Брэдли. — Я не знаю, — это прозвучало как признание в собственном бессилии. — Что вообще можно делать, когда... — он замялся, подбирая слова, которые звучали бы хоть немного менее абсурдно, — ...когда тебя человек раздражает всем своим видом, но при этом и манит этим? Он с отчаянием посмотрел на Бобби, словно пытался найти в его глазах ответ. — Видеть эти его голубые глаза и это... чёртовски красивое лицо — невыносимо! Слушать его голос, этот самодовольный, натренированный бархат — невыносимо! Терпеть его характер, его позёрство, его вечную игру — невыносимо! Абсолютно всё в нём вызывает дикое желание либо ударить его, либо... — Макс запнулся, с силой сжав кулаки. Он не договорил. Но Бобби понял и без слов. Лицо его вытянулось. — Либо что, Макс? — спросил он тихо, без обычной своей иронии. — Либо схватить его за этот его идеальный воротник и придушить поцелуем, чтобы он наконец заткнулся? Макс сдавленно крякнул, отводя взгляд. Это было именно так. Грубо, точно и унизительно правдиво. — Это же чистейшей воды безумие, — прошептал он. — Он как ядовитый цветок. Я знаю, что он меня отравит, но не могу оторвать взгляд и перестать нюхать. Каждая наша стычка — это как... как поединок, на который я иду с завязанными глазами, зная, что получу по зубам, но надеясь, что в этот раз хоть чем-то отвечу. И всё равно проигрываю. Каждый раз. Он замолчал, вновь ощущая на себе тот пронзительный, насмешливый взгляд, который, казалось, прожигал его насквозь, видел все его самые постыдные и спрятанные мысли. — Я не знаю, что делать, — повторил Макс, и в его голосе звучала полная капитуляция. — Кроме как продолжать сходить с ума.

***

Идя по коридору колледжа, Макс снова упёрся взглядом в привычную сцену. Брэдли, облокотившись на стену у шкафчиков, низко склонился над хрупкой шатенкой, нашептывая что-то ей на ухо. Девушка заливалась румянцем, беспомощно теребя край своей блузки. — Даже жаль её, — сквозь зубы процедил Пи Джей, остановившись рядом с Максом. — Она, по-любому, заслуживает большего, чем быть очередным экспонатом в его музее трофеев. — Да все они заслуживают лучшего, — буркнул Бобби, с откровенным отвращением наблюдая за спектаклем. — Хотя бы человека, который будет смотреть в них, а не на своё отражение в их глазах. — Снова ссыт кому-то в уши о любви до гроба, — ядовито бросил Макс, не отводя взгляда. Его голос был низким и полным презрения. — Завтра уже будет другая. И он будет ей рассказывать ту же самую сказку. В этот момент Брэдли, словно почувствовав на себе тяжесть их взглядов, медленно поднял голову. Его ледяные голубые глаза скользнули по троице, на мгновение задержались на Бобби и Пи Джее с лёгкой насмешкой, а затем намертво поймали взгляд Макса. И он улыбнулся. Не той притворно-нежной улыбкой, которую он только что дарил шатенке, а другой — хищной, вызывающей, полной осознания своей власти. Он не переставал говорить, его губы продолжали шептать что-то девушке, заставляя её вздрагивать и смущённо улыбаться, но его глаза, холодные и насмешливые, говорили с Максом на совершенно другом языке. Я вижу тебя. Я знаю, что ты думаешь. И мне плевать. Всё, что ты можешь сделать — это смотреть. В груди у Макса закипела знакомая, ядовитая злоба. По телу прошла горячая волна, сжимая горло. Он почувствовал, как сжимаются его кулаки, а ноги сами по себе готовы сделать шаг вперёд. Но он лишь сделал самое безразличное лицо, какое смог изобразить, и просто прошёл мимо, ускорив шаг. Он чувствовал этот насмешливый взгляд у себя на спине, будто раскалённое клеймо. Он не дал ему удовольствия. Но победа от этого горчила пеплом. — Что думаешь, Макс? — спросил Пи Джей, когда они уже сидели в почти пустой аудитории, уставившись в закрытую дверь, за которой только что исчезла тщеславная тень Брэдли. Макс не отвечал несколько секунд, будто перематывая в голове только что увиденное. Пальцы его нервно постукивали по крышке стола. — Двадцать вторая, — наконец выдохнул он, не глядя на друзей. Голос его был плоским, лишённым эмоций, как констатация погоды. — Считай. Двадцать вторая за этот семестр. Или я уже сбился? Он резко повернулся к ним, и в его глазах читалось не столько злость, сколько измождённое недоумение. — Почему вечно этот спектакль разворачивается прямо у меня на глазах? Как будто он ставит его специально для меня. Как будто я единственный зритель в этом грёбаном зале, чья реакция его вообще волнует. Бобби фыркнул и швырнул в него свёрнутым в трубочку листочком. —Ой, да перестань, Макс. Ты себе слишком много важности приписываешь. Ему просто нравится быть на виду. Он как павлин — будет распускать хвост перед кем угодно, хоть перед уборщицей. Ты просто… постоянно оказываешься на пути его токсичного бриза. — Именно! — подхватил Пи Джей. — Он не для тебя это делает. Он это делает потому что может. А ты просто зациклился и везде его видишь. — Нет, — Макс покачал головой, всё ещё не в силах отогнать навязчивый образ той ухмылки. — Нет, вы не видели, как он на меня посмотрел. Это было… лично. — Ой, да забей, — Бобби отмахнулся, уже доставая телефон. — Серьёзно. Найдешь кого-нибудь поинтереснее. В сто раз интереснее. Какую-нибудь милую бариста из кофейни, которая будет рисовать сердечки на твоём латте вместо того, чтобы портить тебе нервы. Или эту симпатичную девушку с факультета журналистики, которая на тебя на лекциях пялится. Выбор есть всегда. Макс тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Слова друзей были логичными, правильными и абсолютно бесполезными. Потому что они не понимали самой сути. Дело было не в том, чтобы «найти кого-то». Дело было в том, что этот кто-то был… не им. И от этого становилось ещё грустнее. — Тебе Роксана сказала, что она переводится сюда? — вдруг резко спросил Бобби, ломая тягостное молчание. Вопрос повис в воздухе, неожиданный и немного сбивающий с толку. Макс медленно перевёл на него взгляд, будто возвращаясь из далёких мыслей. — Нет... — протянул он, нахмурившись. — Мы давно не списывались. Бобби закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в мыльной опере. —Родители попросили её присмотреть за мной, — выдохнул он с неподдельным отвращением. — Как будто мне нужна нянька в восемнадцать лет. Как будто я не могу сам за собой присмотреть. Макс не сдержал лёгкого хихиканья, представив независимую Роксану в роли опекуна для своего вечно витающего в облаках брата. — Может, тебе стоит снова попробовать с ней, Макс? — вдруг, мягко, встрял Пи Джей. Наступила пауза. Макс посмотрел на них обоих — на Бобби, который старательно изображал безразличие, и на Пи Джея, с его наивно-поддерживающим взглядом. И он всё понял. Это был их план «Б». Тактический манёвр. Если не удалось отвлечь его от Брэдли злостью и критикой, значит, нужно предложить альтернативу. Что-то светлое, тёплое и безопасное из прошлого. Роксана. Да, они расстались, но остались хорошими друзьями. Без ссор, без обид, просто их пути разошлись. Она была... прочной. Надёжной. Полной противоположностью токсичным американским горкам с Брэдли. Макс просто посмотрел на них, не отвечая. Он видел их благие намерения, как на ладони, и это вызывало странную смесь благодарности и лёгкого раздражения. Они не понимали, что нельзя просто так взять и заменить одного человека другим, как батарейку в пульте. Но мысль о встрече с Роксаной внезапно показалась не просто тактикой спасения, а чем-то... по-настоящему желанным. Не для того, чтобы «попробовать снова». А просто чтобы увидеть старого друга. Поговорить. Посмеяться над чем-то, что не имело отношения к бесконечным играм и ядовитым улыбкам. — Надо будет написать ей, — тихо, больше для себя, сказал Макс, глядя в окно. Он ничего не обещал друзьям. Но в его голосе уже не было прежней горечи. Была лёгкая усталость и смутная надежда на то, что простой человеческий разговор сможет стать глотком свежего воздуха.

***

— Это ещё кто такая? — промелькнула в голове Брэдли мгновенная, острая мысль, когда его взгляд наткнулся на них в шумной студенческой столовой. Он замер на мгновение, сжимая стопку учебников. Макс. Его Макс. Тот, кто всегда смотрел на него с вызовом или подавленной яростью, сейчас сидел за столом и... улыбался. И не просто улыбался, а говорил с какой-то рыжей девушкой. Говорил оживлённо, его жесты были расслабленными, а на лице играла лёгкая, непринуждённая улыбка, которую Брэдли видел разве что украдкой, когда Макс не знал, что за ним наблюдают. Они что-то обсуждали, Макс что-то объяснял, рисуя пальцем на столе, а она смеялась, запрокинув голову. Это было так... мило. До тошноты. И эта картина — эта слащавая, идиллическая сцена — почему-то резанула Брэдли глубже, чем любое проявление ненависти со стороны Макса. Она была слишком непривычной. Слишком ненастоящей. Словно кто-то взял его личную вещь, о которой он не особенно заботился, но которую считал своей, и поставил её в чужую витрину. Он всегда считал, что Макс — это его зритель. Его раздражитель. Его личная заноза. Что бы Макс ни делал — злился, ненавидел, бросал вызов — всё это так или иначе вращалось вокруг Брэдли. А это... это было вне скрипта. Это было неправильно. Глупая, иррациональная волна чего-то холодного и едкого подкатила к горлу. Не ревность. Конечно, нет. Раздражение. Да. Именно так. Это зрелище было раздражающим своей фальшью. Макс не был создан для этих милых, беззубых улыбок и светских бесед. Он был создан для... для чего-то другого. Для чего-то более острого. Для чего-то, что принадлежало Брэдли. Он и подумать не мог, что видеть Макса с девушкой будет настолько... неприятно. Словно кто-то наступил на его любимые часы, и стекло треснуло, издав противный, неслышный для остальных хруст. Брэдли резко развернулся и пошёл прочь, стараясь выбросить картинку из головы. Но ощущение назойливого, колющего дискомфорта осталось, как заноза под кожей. Будучи уже в общежитии братства «Гаммы», Брэдли не мог найти себе места. Он метался по своей просторной, идеально убранной комнате, будто в ней внезапно стало тесно. В голове, вопреки всем попыткам подавить, стучала одна и та же навязчивая картинка: Макс и эта… рыжая. Он и подумать не мог, что этот вечно хмурый, неуступчивый щенок будет с кем-то так… знакомиться. Так непринуждённо. Так естественно. Что казалось верхом глупости. Ведь Макс, черт возьми, победил в тех самых соревнованиях! Его лицо мелькало везде, его имя было у всех на устах. Девушки клеились к нему не хуже, чем к Брэдли. Строили глазки, «случайно» задевали в коридорах, оставляли записки в шкафчике. Но Макс не обращал на них внимания. Вообще. Смотрел сквозь них, отмахивался, уходил в сторону. Он был как неприступная скала, и Брэдли это… это даже нравилось. Это было постоянным, надёжным подтверждением того, что Макс — другой. Что его не купить дешёвым флиртом и не впечатлить показной роскошью. Чем тогда его заманила та самая рыжая? Что в ней такого особенного? Какая-то заурядная девчонка, ничем не примечательная. Никакого намёка на стиль, никакой намёк на… на что? Она была просто… обычной. Кто она вообще такая? Вопрос горел в мозгу раскалённым железом. Брэдли схватил с полки дорогой хрустальный бокал и швырнул его в каминную решётку. Стекло разбилось с оглушительным, яростным звоном. Но это не принесло облегчения. Он злился. Глупо, иррационально, до дрожи в кончиках пальцев. И самое ужасное — он не мог понять, почему. Почему его так бесит эта картина? Почему мысль о том, что у Макса появился кто-то, кто отвлекает его от их игры, вызывает такую яростную, животную досаду? Это была его территория. Его игра. Его щенок. И кто-то другой не имел права в это вмешиваться. На следующее утро Брэдли караулил. Он с непривычной настойчивостью выследил ту самую рыжую в коридоре возле шкафчиков, выбрав момент, когда она была одна. Удача, наконец, улыбнулась ему. — Привет, — он шагнул вперёд, ослепив её своей самой выверенной, самой обаятельной улыбкой — той, что ломала любое сопротивление. — Не видел тебя здесь раньше. Девушка вздрогнула от неожиданности и обернулась. Её глаза, широко распахнутые, скользнули по его безупречному виду, и в них мелькнула лёгкая растерянность. —Привет, — неуверенно ответила она. — Да, я только недавно перевелась. — Надеюсь, адаптация пройдёт легко, — продолжил он, мягко нажимая на все свои чары. Голос стал бархатным, полным фальшивой заботы. — Если что, я всегда могу помочь. Сориентировать, познакомить… У меня тут все ходы записаны. — Спасибо, — она смущённо улыбнулась и, к его лёгкому удивлению, протянула руку для рукопожатия, как равная. Девушки обычно таяли и млели, а не вели себя так… деловито. — Меня Роксана зовут. — Брэдли, — он ухмыльнулся уже по-настоящему, оценивая её смелость, и аккуратно пожал её руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони на мгновение дольше, чем было необходимо, проверяя на прочность. «Она же обычная», — пронеслось у него в голове с лёгким разочарованием. Да, симпатичная. Миловидное лицо, веснушки, живые глаза. Но абсолютно заурядная. Ни намёка на ту сложность, ту огранённую ярость, что была в Максе. — Не подскажешь, где аудитория 3-24? — спросила Роксана, прервав его наблюдения. Вопрос был настолько простым, таким подарком судьбы, что Брэдли едва сдержал торжествующую улыбку. —Могу проводить, — тут же предложил он, делая великодушный жест рукой. — Мне как раз туда же. Философия, совмещёнка. — Буду признательна, — кивнула она, и в её тоне не было ни намёка на восторг или подобострастие. Просто вежливая благодарность. И они направились в аудиторию. Брэдли шёл рядом, отточенно непринуждённый, бросая лёгкие, небрежные комментарии о корпусах и преподавателях. Но его мозг лихорадочно работал, пытаясь разгадать загадку. Что в этой заурядной, пусть и милой девушке, могло привлечь его Макса? В чём был её секрет? И какую угрозу она представляла для его собственной, тщательно выстроенной игры? — Можешь сесть со мной, — предложил Брэдли, указывая на свободное место рядом с собой в аудитории. Его голос звучал непринуждённо, но внутри всё было натянуто, как струна. — Хорошо, — легко согласилась Роксана, скидывая рюкзак на стул. — Вообще, я думала сесть с Максом. Вы же знакомы? Вопрос прозвучал так невинно, что Брэдли едва не дёрнулся. Он почувствовал, как челюсти сами собой сжались, а на лице застыла маска лёгкой улыбки. — Знакомы, — ответил он, стараясь, чтобы голос не выдал внезапной напряжённости. Он сделал паузу, выбирая слова. — А вы с ним когда познакомились? — спросил он, делая вид, что просто поддерживает беседу. — Ещё в школе, — улыбнулась Роксана, совершенно не подозревая, что каждое её слово вонзается в него, как отточенный клинок. — Он славный и у нас было что-то типа отношений, но они были недолгими. «Славный». Это слово резануло слух. — Почему? — тут же выдавил Брэдли, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечи и не потребовать подробностей. Роксана лишь пожала плечами, её взгляд на секунду стал задумчивым. —Думаю, у нас были разные пути. Но мы остались друзьями. И тут же, странным образом, ярость и напряжение внутри Брэдли стали отступать, сменяясь чем-то вроде… удовлетворения. Глупого, детского, но невероятно сильного. «Так и знал», — пронеслось у него в голове с внезапным облегчением. Так и знал, что Макс не общался бы с кем попало. Она из его прошлого. Она — просто друг. Ничего больше. Мысль о том, что Макс по-прежнему принадлежал только ему — его вниманию, его вызовам, его игре — снова сделала мир предсказуемым. Он с лёгкостью вернул себе привычную маску безразличия. — Мило, — произнёс Брэдли с лёгкой, снисходительной улыбкой, будто обсуждал забавную детскую шалость. — Макс всегда был… своеобразным. И прозвенел звонок. Преподаватель, сутулый мужчина в очках, зашёл в аудиторию, и пара началась. Спустя пятнадцать минут от начала лекции, когда в воздухе уже висела монотонная гулучая тишина, прерываемая лишь скрипом мела по доске, дверь снова открылась. В проёме возникли Макс и Пи Джей, слегка запыхавшиеся. Хорошо ещё, что Бобби не пошёл с ними — иначе картина, которая предстала перед ними, не понравилась бы ему куда сильнее, чем опоздание. Роксана. Она сидела рядом с Брэдли. Не через парту, не через проход, а прямо рядом, склонившись к нему. И они о чём-то мило беседовали. Шёпотом, но так оживлённо, что это было заметно даже с порога. Брэдли что-то говорил, а она улыбалась в ответ, прикрыв рот рукой. Это была идиллическая, отвратительная картина, от которой кровь ударила в виски. — Сукин сын, — тихо, но отчётливо выдохнул себе под нос Макс. Слова прозвучали как свист рассекаемого воздуха перед ударом. Он прошёл мимо их парты, не глядя, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Весь его вид, каждый резкий жест излучали ледяную ярость. Он швырнул рюкзак на свою парту с таким грохотом, что несколько студентов обернулись, а преподаватель нахмурился. Пи Джей, бросивший взгляд на эту сцену, лишь сокрушённо покачал головой и молча последовал за ним, понимая, что любое слово сейчас будет лишним. Макс уставился в конспект, но не видел ни буквы. Перед глазами стояло одно: улыбающаяся Роксана и самодовольная физиономия Брэдли Апперкраста. Это был чистейшей воды расчёт. Провокация. Вызов. И самый обидный, самый личный из всех, что он когда-либо бросал. — Надо было её вчера предупредить, чтобы не подходила к нему, — тихо, сквозь зубы, процедил Пи Джей, пока преподаватель бормотал что-то о диалектике. — Она не дура и никуда с ним не пойдет, — отрезал Макс, но в его голосе не было прежней уверенности. Он с силой сжимал ручку, будто пытался её сломать. — Главное — не говорить Бобби, — Пи Джей понизил голос до шёпота. — Он с ума сойдёт, если узнает, что его сестра повелась на этого павлина. — После пары с ней поговорим, — кивнул Макс, уставившись в одну точку на доске, но не видя ни слова. Внутри всё кипело. Он не знал, что бесило его в этой ситуации больше всего. То, что Роксана, умная, независимая Роксана, повелась на эту дешёвую, лучезарную улыбку и показное обаяние? Или то, что она может стать всего лишь двадцать третьей в длинном списке трофеев Брэдли? Ещё одной цифрой, которую он с лёгкостью вычеркнет, как только наиграется? Но больше всего Макс не понимал одного. Почему Брэдли выбрал именно её? Она не была похожа на всех остальных девушек в его окружении. Она не носила дизайнерские вещи с громкими логотипами, не смеялась слишком громко и натужно, не смотрела на него голодными, восхищёнными глазами. Деньги, статус, вся эта мишура — всё это не волновало Роксану. Она была… настоящей. Так почему он с ней? Почему он удостоил её своим вниманием, притворным интересом, этой своей ядовитой игрой? Что он вообще от неё хочет? И тут в голову пришла единственная, самая горькая и обидная догадка. Не потому, что она ему нравилась. А потому, что она ему нравилась. Потому что она была его другом. Из его прошлого. Это был не интерес к Роксане. Это было послание ему, Максу. Причём послание, выведенное жирным, подчёркнутым шрифтом. Брэдли было интересно всё, что связано с ним. Всё, что он ценил, к чему он был привязан. Брэдли, словно ребёнок, ломающий чужие игрушки не потому, что они нравятся, а потому, что они чужие, тыкал пальцем во всё, что было дорого Максу, со скучающим видом спрашивая: «А это что у тебя тут? А можно сломать?» Роксана была просто ещё одним инструментом. Новым витком в их извращённой игре. Макс отказывался играть по старым правилам, отворачивался — и Брэдли тут же нашёл новый способ привлечь его внимание, зацепить, вывести из равновесия. Более изощрённый, более болезненный. Он не хотел Роксану. Он хотел реакции. Хотел видеть, как Макс снова смотрит на него — даже если это взгляд, полный ненависти. Любой взгляд был лучше, чем безразличие. И самое ужасное — это работало. Макс сидел сейчас, сжимая кулаки, чувствуя, как по его жилам разливается яд беспомощной ярости. Он снова был в центре игры Брэдли. Снова вовлечён. Снова пойман. Брэдли добился своего.