Surrender

Ревновать Инхо к игроку было верхом идиотизма, офицер понимал это рациональной частью своего сознания. Вот только вся рациональность рассыпалась в прах под натиском раздражения каждый раз, когда Инхо позволял себе задержать на нем взгляд чуть дольше, чем требовалось. В груди рождалось что-то ядовито-болезненное, ржавой проволокой сковывая сердце. Сам факт того, что Ги-Хун одним только своим появлением на экранах мог завладеть вниманием Инхо, сводил офицера с ума. Ему же приходилось добиваться крошек внимания, будто он дрессированный пес, которому велено сидеть у двери, ожидая подачки. Идею с наручниками подкидывает ему сам Инхо, сковывая игрока на радость публике. Ухмылка на лице, когда он наблюдает за ним с экрана, манит своей тьмой, и офицер не долго думая берет со склада очередные браслеты и опускает себе в карман. Просто на всякий случай. Он знает, что Инхо ему поддается, сознательно отдает контроль, хочет этого, наслаждается минутной слабостью. В каждом движении есть вызов, в каждом взгляде — приказ. Инхо получает то, чего хочет. Но офицеру этого мало, он жаждет большего: чтобы Инхо просил, умолял, чтобы даже тогда, когда проигрывает в их игре за власть желал только его. Кресло ведущего никогда не казалось ему таким притягательным как в тот момент, когда Инхо сидит у него на коленях, впиваясь колючим взглядом, будто злится даже не на офицера, а на себя самого за то, что оказался в таком положении. Середина рабочего дня, экран, на котором транслируется общежитие игроков, слегка дрожит за спиной, окружая тело Инхо ореолом холодного света. Офицер цепляет его губы яростно, грубо. Поцелуи больше укусы, смешанные с тихими стонами — не ласка, а поединок. Языком извиняется за грубость, словно зверь зализывает ранения, а затем снова тянет губу зубами, наслаждаясь тихим вырванным из Инхо мычанием. Вкус недавно выкуренной сигареты смешивается с горечью виски, дыхание становится общим, сковывая их невидимыми цепями. Обычно они не позволяют себе подобной вольности до вечера — слишком рискованно и глупо, поэтому такие чрезвычайно редкие моменты близости в течение дня приятно щекочут нервы, пуская рой мурашек по спине. Офицер приоткрывает глаза. В углу экрана за плечом Инхо зеленой точкой скучковался игрок, прикованный к кровати. Он смотрит прямо в камеру, и офицер сильнее прижимает Инхо к себе, чувствуя, как внутри все сжимается от странного, извращенного наслаждения. Конечно, тот ничего не видит, только делает вид, будто знает, что происходит за стенами. Но сама мысль о том, что он мог бы наблюдать, видеть, как ведущий теряет самообладание, как отзывается на каждое касание, будоражит разум. Тот, кто еще утром притворялся примерным семьянином, сейчас седлает бедра своего подчиненного, сходя с ума от телесного контакта. Руки Инхо скрещены за спиной, пальцы переплетены с пальцами офицера — и он не вырывается. Наоборот, сжимает ответно, будто подтверждая, что это его выбор. Колени проваливаются в стык подушек сиденья и подлокотников, когда он старается придвинутся ближе, кожа липнет к коже, кресло тихо поскрипывает от движения. Воздух постепенно густеет, становится жарче, а зрение перестает фокусироваться на окружающем мире, важен только Инхо. Всегда важен только он. Офицер отстраняется нехотя, цепляя языком тонкую ниточку слюны между губами. Сканирует его мутным взглядом оценивающе, словно решает, заслуживает ли тот обвинений, что рвутся наружу. Но взгляд неизбежно возвращается к экрану — туда, где игрок обмякшим комком обнимает колени, оплакивая погибших друзей. Да. Заслужил. — Твое поведение в последнее время… весьма усложняет всем работу, — сухо произносит офицер, чуть склоняя голову на бок. Инхо хмурится в ответ, вжимается в его пах агрессивнее, облизывая чуть припухшие от ласк губы. Наконец выдыхает опасно резко: — Кто дал тебе право критиковать мои действия? Челюсть сводит от того с какой силой ее сжимает офицер, в глазах вспыхивает уже привычный огонек раздражения — темного и вязкого. Он знает, что капитан его провоцирует, играет с ним. За его резкостью скользит нечто иное: хищное любопытство, вожделение и азарт. Инхо словно испытывает его, проверяет, как далеко можно зайти, прежде чем тот сорвется. Офицер отпускает одну его руку, скользит ладонью по шее, выше — к волосам. Движения кажутся мягкими, почти ласковыми, что для них обоих немыслимая редкость. Но вот уже пальцы вцепляются в волосы, сжимают их в кулак без жалости, заставляя откинуть голову назад. Губы касаются пульсирующей венки на шее, горячее дыхание опаляет кожу. — Ты забываешься, — мурчит он хрипло, низко. — Вспомни, где твое место… и кому ты на самом деле принадлежишь. В паху тянет, внутри гулкое напряжение, будто натянутая струна, что дрожит под кожей при очередном касании. Член упирается в бедро Инхо, трется о разгоряченную кожу. Офицер прижимает его плотнее, оставляет на теле болезненные следы, метит так, чтобы было видно — у линии челюсти и подбородка. Чтобы в следующий раз, когда Инхо снова снимет маску перед публикой, все видели: он занят. Занят офицером навсегда. Глупая ревность такая ребяческая, работает как искра в их отношениях, которые сами по себе словно пороховая бочка. Целует грубее, настойчивее, так, словно отметинами хочет отпечатать свое имя на коже Инхо, напомнить о себе — о них, чтобы каждый раз глядя в зеркало Инхо вспоминал его. Но он, этот наглец… улыбается, прижимаясь к его уху. Тихо смеется, пробуя на вкус собственную наглость. Не боится его. Наслаждается. Пьет эту опасность, как яд, к которому давно привык, выработал иммунитет. — Настолько неуверен в себе, — слышится опасный шепот, — что ревнуешь меня… к мусору? Офицер замирает удивленно, рука сама отпускает волосы — и прежде чем разум вмешается, ладонь со звуком врезается в кожу. Шлепок — звонкий, сухой, отдается в теле словно разряд тока. Тонкие иголочки впиваются в кожу, перекатываясь волной до локтя. Инхо вскрикивает от неожиданности, выпрямляется на его коленях, сжимая ткань футболки на плече. Глаза офицера опасно темнеют. — За дерзость будешь получать шлепок. Алый отпечаток проступает на коже на глазах Инхо. И когда он снова поворачивается к офицеру — в его взгляде не возмущение, не страх. Только дьявольские искры, распаляющие внутренний огонь. Уголок губ дергается дерзко, язык бежит по губам. — Это угроза или обещание? Офицер отвечает моментально — сильнее, резче. Инхо вздрагивает, но молчит. Его губы сжаты в тонкую линию, лишь сорванный вздох вырывается наружу, лаская слух офицера. Он сжимает болезненно ягодицу. Рука скользит под майку Инхо, медленно и жадно. Мышцы слегка дрожат под пальцами, реагируя на прикосновения. Он ведет ладонью вверх, пересчитывая каждую выемку, затем выбирается наружу и поднимает руку к лицу. Кончиками пальцев касается губ — давит настойчиво. Инхо нехотя открывает рот. Два пальца проникают внутрь медленно, встречая влажный жар языка. Инхо посасывает нежно, а затем прикусывает костяшки безжалостно, и офицер дергается по инерции. Наглец. Язык скользит по коже, играет, облизывает, даря новую порцию тепла. Офицер прикрывает глаза, позволяя этому ощущению затопить разум. Но Инхо выдергивает его из состояния блаженного расслабления — хватает темные пряди, резко тянет назад, заставляя поднять голову. Их взгляды сталкиваются опасно, почти враждебно. Слюна блестит в уголках губ Инхо, кадык дергается, щеки пылают. И офицер не может сказать наверняка — это стыд или возбуждение. Да и не важно уже. Он вынимает пальцы, блестящие и влажные, и опускает их между ягодиц, скользя по коже, по напряженным мышцам, давит на вход совсем не нежно. Инхо вытирает губы тыльной стороной ладони, прежде чем наклониться вперед и украсть поцелуй. Офицер отвечает резкостью, толкает пальцы внутрь в ответ на язык у себя во рту. Глухие стоны прячутся за поцелуем, коленями Инхо сжимает его бока до боли, носом вжимается в щеку, пока офицер умело играет с тугими мышцами, готовя его под себя. Инхо рвано хватает воздух ртом, цепляется за его плечи обоими руками, впиваясь ногтями сквозь тонкую ткань. Офицер добавляет третий палец почти сразу, и Инхо прерывает контакт, выдыхая стон прямо в губы. Глаза зажмурены, брови сведены, но он все равно судорожно двигается навстречу бедрами. Смазка, выступившая на кончике члена, пачкает футболку офицера, но им обоим все равно. Взгляд прикован к лицу напротив: Инхо невероятно красив в таком виде. Инхо всегда красив, но офицер не готов произнести эту истину вслух даже под дулом пистолета, однако сейчас все мысли сводятся именно к этому. Приятный румянец на его щеках рождает в груди что-то зловеще яркое, горячее, как пламя чувств. На лбу и висках проступает испарина, и тонкие пряди липнут к коже, взъерошенные волосы Инхо пробуждают в нем нечто опасно звериное. Ему нравится сжимать эти пряди в кулак сейчас, откидывая голову Инхо, чтобы открыть шею; нравится сжимать их, когда тот ласкает его член языком, или когда задыхается, уткнувшись лицом в подушку под его натиском. А затем нравится расчесывать их пальцами, успокаивая, как бы прося прощение, которое обоим нахер не сдалось. Офицер вводит пальцы глубже, резче, глухо стонет, когда Инхо вцепляется зубами в плечо. Шлепает по бедру не сильно в этот раз. Жалеет, может и зря. Инхо далеко не хрупкая кукла. Ноги дрожат от напряжения и вырывающегося наружу желания, он чуть приподнимается, чтобы вновь опуститься на пальцы, трется членом о пресс офицера, стонет ему в ухо — тихо и сдавленно, ругая себя за каждый пошлый всхлип, невольно сорвавшийся с губ. Раньше не позволял себе такой слабости с офицером, но привык, стал податливее, вероятно неосознанно. И теперь ненавидит себя за это. Но офицеру это только на руку. Шарит в кармане формы, нащупывая смазку, не зря оставил брюки на подлокотнике кресла. Выдавливает немного прямо Инхо на поясницу. Пальцами размазывает гель по входу и вдоль собственного члена. Не давая ему осознать происходящее, офицер толкает головку внутрь, другой рукой сжимая косточку на бедре до боли, до синяков. Инхо выгибается, приоткрывая рот в немом вскрике. Приподнимается, но офицер тянет его обратно, и тот тихо всхлипывает, опускаясь полностью. Темп задает, конечно, офицер, не нежничает с ним, толкается грубо, болезненно резко, с наслаждением вырывая тихие стоны из глубины горла, сам стонет протяжно ему в грудь, поджимая ягодицы. Держит его бедра крепко, притягивая к себе ближе. Одной рукой задирает футболку, губами скользит по коже, языком играет с затвердевшими сосками. — Держи, — приказывает он, поднимая край майки к лицу Инхо. Тот послушно закусывает ткань. И кто из них дрессированный пес? Офицер наконец получает свободный доступ к его торсу, руки блуждают по спине, слегка царапая кожу, зубы оставляют следы на груди, у подмышки, язык — влажные дорожки. Тело Инхо — словно карта из отметин, что темнеют, превращаясь в синяки, тянущие болью, каждый раз, когда офицер на них нажимает. Он извиняется без слов — облизывает, целует, дует на влажную кожу, наблюдая, как волоски словно по команде встают дыбом. Держит крепко, ускоряясь, и стоны Инхо становятся для него музыкой, что поглощают стены комнаты. Какой к черту джаз, когда Инхо способен на такое? И словно читая грязные мысли офицера, он стискивает зубы, мычит, лишь бы не сорваться. Офицер снова шлепает по раскрасневшейся коже, практически натягивает на себя, проникает глубже, разводя ягодицы в стороны. Они оба задыхаются, прикрывают глаза. Офицер ослабляет хватку, дает небольшую передышку, позволяя выбрать комфортный темп. Сам откидывается на спинку кресла, убирает влажную прядь со лба. Тянется к столу за сигаретами, но прикурить сразу не выходит, несколько раз он нервно цепляет большим пальцем колесико зажигалки. Ругается тихо, сжимая валик фильтра зубами. Наконец дым тянется в потолок ленивым потоком, и тут же растворяется на глазах. Инхо мнет ворот его футболки, бросает недовольный взгляд на тлеющий огонек, замедляется, находя собственный ритм. Рот его приоткрыт, с губ срываются короткие, едва слышные вздохи. Офицер не сводит с него глаз, наблюдая, как огонек отражается в его зрачках, придавая и без того тяжелому взгляду глубину и опасность, словно он дикий зверь, что вот-вот набросится на свою жертву. Ладонь собственнически ложится на талию Инхо, придерживая, пока тот на дрожащих ногах балансирует у него на бедрах. Задерживается снизу чуть дольше, чем офицер готов ему позволить. Но пока прощает. Давит собственные, вырывающиеся из грудной клетки стоны очередной затяжкой, глотает дым, заталкивая обратно поднимающийся к горлу ком. — Заскучал? — отстраненно произносит Инхо, выхватывая сигарету. Наклоняется вперед, уводя руку в сторону, оставляет быстрый поцелуй и морщится, ощущая вязкую горечь на губах. Взглядом говорит привычное «отвратительно», и офицер самодовольно усмехается. Возвращает сигарету на ее законное место, перехватывая запястье Инхо, свободной рукой ведет по члену, размазывая выступившее семя по всей длине. Вновь делает затяжку, выпуская дым в сторону. — Двигайся. Молча. Инхо грубо хватает его за волосы, целует коротко и грязно. — Не выводи меня, — шипит он в губы. Вновь прижимается, хватает подбородок пальцами, толкает язык внутрь. Двигается на бедрах резче, интенсивнее, опускаясь на колени с глухими хлопками. Рука с сигаретой скользит по пояснице, искра отлетает, опускаясь на сверхчувствительный открытый участок кожи, и Инхо инстинктивно дергается, кусая злостно губы офицера. — Дерзишь, — усмехается тихо тот. — Следи за языком. Это может иметь последствия. — Расскажи мне о них, — выдыхает Инхо. Офицер ловко опускает сигарету в пепельницу, чуть съезжает на кресле, и толкается вверх грубее. Размашистыми движением вгоняет член Инхо в задницу до самого корня несколько раз. Стонет с ним в унисон, не скрывая своего наслаждения. Губы соединяются в очередном поцелуе, но офицер не теряется, не тонет в нем с головой, хотя очень хочется. Кровь шумит в ушах, но он находит в себе силы ухватиться за нить сознания, быстро роется в кармане штанов и успевает вытащить наручники прежде, чем форма соскользнет на пол. Металл звякает глухо, когда браслеты сталкиваются, но Инхо этого не слышит — его мысли растворены в тепле чужого рта, в движении языка, в стуке собственного сердца и пульсации в паху. Офицер перехватывает обе его руки, отводит от своей шеи и с ловкостью, отложившейся где-то в мышечной памяти, защелкивает браслеты на запястьях за спиной. Пальцы снова переплетаются — но в этот раз Инхо не отвечает на сжатие. Он кусает нижнюю губу, чуть оттягивая ее, и резко отстраняется, когда осознает, что произошло. Дергает руками, словно не верит, что наручники настоящие. Металл врезается в кожу до ее побеления, и Инхо со вздохом снова разворачивается к нему. — Я думал, за дерзость — шлепок, — хмыкает он. Уголок его губ дергается, когда офицер прижимает руку к щеке. Он льнет ближе, ластится словно домашний кот, вдруг захотевший тепла и ласки. Эту наглую ухмылку нужно стереть с его лица — заменить выражением вынужденной покорности и мольбы. Офицер целует Инхо с нажимом, одновременно шлепает по ягодице. Ладонь остается на том же месте, сжимает кожу до боли, оттягивая. — В следующий раз подумай, прежде чем распускать руки, — шепчет офицер ему в губы. Резкий толчок, и звучный вздох вырывается из груди Инхо будто от боли, а не удовольствия. Сам виноват. Офицер обхватывает его за талию, ноги дрожат, пятки упираются в пол, мышцы ноют от напряжения, слегка немеют под весом чужого тела. И дело ведь далеко не в сигарете, Инхо понимает, поэтому и молчит, не огрызается, хотя мог бы. Он наклоняется вперед и прячет лицо в изгибе плеча и шеи, облизывает солоноватый участок кожи, пока офицер безжалостно вбивается в него быстрыми размашистыми толчками, не давая возможности даже сделать нормальный вдох. Он чувствует влажную теплоту на своей футболке, ощущает пульсирующее напряжение чужого тела, но продолжает игнорировать, намеренно не касается члена Инхо. Они оба на грани — и мысль о том, что он кончит первым, лишь сильнее подстегивает. Коварный план рождается на краю сознания, и офицер протяжно стонет, сминая грубыми пальцами чужую задницу, прикрывая глаза. Оргазм накрывает волной, вырывая низкий непроизвольный стон, бедра охватывает дрожь, а мышцы внизу живота продолжают сокращаться, пока он добивает и себя, и Инхо последними рывками. Горячая влага растекается внутри, обволакивая, окутывая еще большим жаром. Он выдыхает, ногтями царапая кожу Инхо на бедрах, чувствует, как тот едва дышит, мычит где-то под уходом почти жалобно. Одна ладонь скользит вверх — по спине, по шее, к щеке. Он заставляет Инхо отстраниться, целует коротко, мимолетно, смотрит в глаза, затуманенные черным блеском. — Сожмись, — приказывает тихо. — И не вздумай проронить и капли. Инхо хмурится в ответ. Его член пульсирует между их телами, и он все еще извивается в надежде получить желанное облегчение. Кивает с запозданием, слова не сразу доходят до мозга, утопают в возбуждении, теряя смысл. Но он все равно напрягается как следует, когда офицер выходит из него. Рука наконец опускается на его член, играет с головкой, скользит к основанию, очерчивая венки, и он довольно стонет толкаясь вперед. Офицер прижимается щекой к его груди. Влажная футболка пропитана потом. Он прикусывает сосок через ткань, сжимая кулак чуть сильнее. Движения правильные, выверенные с ювелирной точностью. Тело Инхо это та область, по которой офицер готов защищать докторскую степень. Знает каждый нерв наизусть возможно даже лучше, чем сам Инхо. Вторая ладонь ласкает мышцы спины, чувствуя, как они перекатываются под кожей. Офицер не идиот. Замечает, как Инхо слегка меняет позу, будто случайно, но есть в этом движении что-то обманчиво точное. Тело дрожит, то напрягается, то слегка расслабляется, а взгляд — упрямо опущен вниз. Он цепляет его подбородок, встречаясь с лукавыми глазами. Убирает руку с члена, скользит ею по спине вниз, вдоль позвоночника, ниже — к пояснице, к бедрам. Пальцы находят источник этой обманчивой дрожи: Инхо удерживает ладонь между ягодиц, зажимает пальцами вход, облегчая задачу. Офицер цокает языком, разочарованно, почти ласково — как учитель, поймавший любимого ученика на хитрости. Цепочка наручников звякает, когда он резко тянет за нее, заставляя Инхо отнять руку. — За жульничество предусмотрено наказание. Он шлепает Инхо по заднице несколько раз — широко и звучно, притягивает его плотнее, когда тот скатывается, удерживая за бедра. Инхо тихо вздыхает, теряет контроль всего на пару секунд, мышцы сокращаются, и стон вырывается сам собой, когда он прижимается лбом к плечу офицера. Сперма стекает по внутренней стороне бедра, пачкает кожу офицера. Он тут же ведет ладонью по следу, растирает между тремя пальцами словно проверяет консистенцию. — Ты нарушил правило. И что же прикажешь мне с тобой делать? Оставить здесь, в наручниках, до вечера… или… — Офицер… — рычит Инхо, прижимаясь. Ловит его подбородок зубами, оставляет укус. Его тело бьется в лихорадке, член прижимается к животу офицера, просит пощады. В глазах командующего обманчивое сожаление, театральное разочарование, что плохо прячет издевку. Он даже не пытается скрыть, что упивается тем, как Инхо судорожно двигает бедрами, борясь с пустотой за внимание. — Прекращай это, — срывается он, дыхание сбивчивое, глаза мутные, влажные. — Дай мне кончить. — Проси как следует. Инхо вспыхивает яростью моментально, сжимает губы в тонкую линию, тянет воздух сквозь зубы с шипением. Но за этой тонкой завесой злости плещется отчаяние. Страх быть брошенным, униженным, использованным и оставленным. Офицер не поступил бы с ним так — и все же, пока у него есть власть, он тянет мгновение, мучая ожиданием. Его ладонь скользит вниз по груди Инхо, медленно, лениво, доходит до пупка, совершенно случайно задевает кончик члена — он ее тут же отдергивает, словно обжегся. Инхо откидывает голову, выдыхает глухо, подается вперед, но снова не получает желаемого. — Офицер! — М? Это игра за внимание. И если Инхо, этот упрямый безумец, не сдастся, офицер тоже проиграет. Но Инхо сдается. Наступает на горло собственной гордости, опуская глаза. — Пожалуйста, — голос ломается, дрожит. — Коснись меня. — Какой послушный, — скалится офицер зверски. — Вот так. Обе руки скользят по спине Инхо, и он подается вперед, вздергивая бедра. Он пахнет отчаянием и яростью, как патрон, что собираются выпустить в собственную голову. Офицер знает, что будут последствия, что Инхо не оставит эту сцену без внимания. Но тяжесть расплаты не пугает его — наоборот, будоражит, помогает взбодриться, ожить. — Может быть мне стоит.. позвать кого-нибудь другого, кто поможет тебе… — Не наглей, — рявкает Инхо, затыкая его рот поцелуем. Впивается в его губы, кусает до боли, не дает отстраниться, вжимая офицера в спинку кресла всем телом. — Я хочу тебя. Болезненный стон срывается с губ, но он все равно победно улыбается. Отворачивается, спасаясь от укусов, и в тот же миг чувствует дыхание у виска, теплое, дрожащее. Инхо срывается на звучный вздох, когда крепкая ладонь наконец касается члена. Офицер вводит два пальца внутрь для контраста, усиливает ощущения, задевает простату, одновременно сжимая головку. Его взгляд скользит вверх — наблюдает, как Инхо запрокидывает голову, закусывает губы, стараясь подавить дрожь в бедрах. Он движется в такт офицеру, продолжает, даже после того как кончает. Бесстыдно пачкает черную форму. Да и плевать. Первый раз что ли? Мышцы судорожно сокращаются вокруг пальцев, и он падает вперед, лбом утыкается в плечо, прикрывая глаза. Офицер тут же подхватывает его, обнимает крепко, прижимает к себе, принимаясь перебирать влажные волосы. В стыке сидения и подлокотника ищет ключик, но не расстегивает пока. Они восстанавливают дыхание некоторое время. Тишина кажется неприличной, такой, что различим шелест страниц на столе от легкого дуновения кондиционера. По коридорам слышны шаги. И офицер не первый раз задается вопросом, слышно ли их в такие моменты? Наверное да. Но ему наплевать, потому что это совсем не важно. Важно другое. Подбородок ложится Инхо на плечо, и взгляд устремляется в игрока на экране. Он больше не сидит обмякшим овощем — сверкает глазами, полными ярости, обращенной к ведущему. Вот только ведущий сопит в шею своего офицера, утопая в ласках. Приятно быть победителем, даже не участвуя в гонке. Инхо бы никогда так не унизился перед кем-то еще. Не стал бы умолять, просить касания. Эту сторону он показывает только офицеру — и они оба знают, что этот факт уйдет с ними в могилу. — Сними, — просит он шепотом, уткнувшись носом в его шею. Офицер слушается моментально, расстегивает наручники — браслеты звякают, падая на пол. — Не уходи пока. — Не уйду. Слова — не поражение, не одолжение, а факт. Инхо останется с ним сколько потребуется. Им обоим. Потому что идти им все равно больше некуда. И если реальность за стенами жестока, пусть хотя бы здесь, в этом мрачном кабинете, они позволят себе быть живыми. Он отстраняется неохотно, сжимает лицо офицера ослабевшими руками. Не целует — просто смотрит. Дурацкая ухмылка все еще играет на его губах, и Инхо закатывает глаза. — Идиот, — шепчет хрипло. Наклоняется, касаясь его губ своими. Поцелуй едва заметный, исчезает, словно первый снег, что ложится на горячую кожу и тут же тает. От такой нежности тело пронзает тонкими иголочками. Может быть и идиот. Но зато знает, что его идиот. Принадлежит Инхо точно так же, как Инхо принадлежит ему. Есть в этом что-то неправильное, даже нездоровое, но на фоне их жизни даже такие отношения как луч света в кромешной тьме. И они будут беречь этот свет любой ценой. Потому что другого у них нет.