Буревестник

Он бежит быстро, как никогда. Кроссовки едва касаются подошвами скользкой щебенки и травы, и ветер свистит в ушах, по-вечернему прохладно оглаживая лицо. На губах все еще чувствуется поцелуй, теперь отдающий горечью, как и все последние события этого года. Щемящее чувство близости смывает разочарованием и раздражением, Арсений пока не решил, что перевешивает. Он переставляет ноги как можно быстрее, влетая на участок Олега и Маи, в один прыжок перемахивает крыльцо и влетает в дом. В гостиной звякает что-то о пол, он слышит, как Поз сдавленно матерится, ворчит вдогонку – не разобрать.  Арсений входит, когда тот зависает над пустотником, кинематографично и пафосно привязанному к столу лицом вниз. Рядом замирает Олег, держа свечу у шеи пленника. Олег испуганно смотрит на Арсения секунду, как олень, попавший в свет фар, а потом сосредоточенно выдыхает: – Арсений Сергеич, не вовремя. Мешаешь.  – Прекращайте, – Арсений подходит ближе. У пустотника виднеется длинный глубокий порез в основании шеи. Даже в темноте комнаты отчетливо различимы черные сгустки, что плещутся по краям раны всполохами. Пустотник вибрирует у самого края раны в агонии, языками тени касается кожи. – Зашивай его.  – Что? – Поз непонимающе вскидывает голову. – В смысле «зашивай»? Я только начал. – Зашивай, тебе говорят, – Арсений забирает у Олега свечу, отодвигая его в сторону. – Поз, бля, зашивай.  – Не буду я ничего зашивать, – Поз отодвигает его руки своими, спрятанными в перчатках. – Ты с какого хуя тут вообще оказался? Уйди, Арс, не мешайся под рукой.  – Зашивай, твою мать, – рычит Арсений. Он отталкивает руки Поза, оглядывается в поисках иголки и нитки, если он увидит степлер, то он степлером эту шею заделает. Где-то там изнывает от боли Антон, и если этот пустотник внутри мужика сдохнет, то Антону, а точнее Целителю, что внутри него, будет плохо, пока эти два чудовища связаны сеткой. Объяснять это сейчас Позу при Олеге он не решается. Говорить кому-то про тварь внутри Антона Арсению кажется тут же плохой идеей, хоть все они и семья, но мир становится таким страшным и непонятным, что он не знает, какую реакцию ждать от отчима Антона, который патрулирует границу дач с ружьем наперевес и наверняка хорошо стреляет, если в деревню еще никто не пробрался, и от Поза, который больше двух месяцев бродил по лесам один. Арсений замечает в нем безумство, неочевидное, но оно есть, и ручаться за его адекватную реакцию он пока не может, а потому пытается сдвинуть Поза от стола, но тот упирается как баран, и ни в какую не сдвигается, смотря упрямо и гневно.  – Сейчас въебу, Арс, и пофиг мне, сколько у нас там лет дружбы за плечами.  Арсений инстинктивно сжимает кулаки. Ему тоже пофиг.  – Давай, попробуй, – шепчет он. – И я въебу тебе в ответ.  Поз щурится: – Тебе эту тварь жалко, что ли? – Зашивай, - настаивает Арсений.  – Жалко, все-таки? Гуманистом решил стать? – Парни, спокойнее, – Олег пытается их расцепить, со свечи в его руке воск капает на руку. Поз с каждой секундой гневается все больше.  – А вы не видите, Олег Как-вас-по-батюшке, что Арсень Сергеич бунт устраивает? – Поз, закрой рот, – рявкает Арсений. На столе лежит нож, лезвии которого переливается черной каймой-кровью, сбоку стоит какая-то грязная банка, спички, металлические тиски, салфетки, спирт. Ничего не подходит. – Ты зачем человека убиваешь?  – Не убиваю я никого. Мы, наоборот, спасаем. Вытаскиваем эту тварь. – Ты его убиваешь, – он имеет в виду и Антона. Антона Поз этими самыми руками в синих медицинских перчатках режет этим грязным кровавым ножом. – Неудивительно, что нихуя у тебя не выходит, – и тут Арсения озаряет догадка, которая вдруг кажется такой жуткой и так разнящейся с тем Позом, что всегда выступал за мир, дружбу и жвачку. – Ты им мстишь. – Что? – Ты им мстишь, – кивает Арсений. – Нихуя ты не хочешь найти способ, как пустотников из людей вытаскивать. Ты их специально убиваешь, да? – Не говори ерунды, – сквозь зубы цедит Поз. – Ерунды? Ты долго готовился, чтобы слизняка вытаскивать? Пять минут? Максимум десять, к столу привязывал. Ты их ненавидишь настолько сильно, что даже не пытаешься людей спасать. Зашивай быстро, – рявкает Арсений. Поз не меняется в лице совсем, только глаза едва заметно сужаются, напоминая две узкие щели. – Арсений, остынь, – мягко говорит Олег. – Случилось что-то? Арсений неопределенно мотает головой, смотрит на Поза, который сам от этой перебранки устает, отходит от стола и начинается рыться в тяжелом деревянном ящике комода, из него вытаскивая моток белых ниток и футляр с иголками. – Я хоть что-то пытаюсь с этими тварями сделать, – говорит он, втыкая иголку в кожу пустотника, неаккуратно стягивая края. Черная дымка вспыхивает еще пару раз легкими всполохами по краям и прячется внутри, как только неровный ряд стежков крепче стягивает кожу.  – Ты калечишь, – возражает Арсений.  – Мы говорим о разном, – Поз отрывает взгляд. При свете свечи его лицо становится безумным, одутловатым, он растягивает губы в улыбке, слегка безумной и горькой. – Я хоть что-то пытаюсь сделать, пока вы сидите тут, прячетесь, пока мир сходит с ума. – Психов можно спасти, трупы – нет.  – Уж лучше быть трупом, чем… этими тварями, – говорит Поз.  – Разве? Разве не для своей семьи ты проводишь все эти эксперименты? – выплевывает Арсений, не подумав. Поз открывает рот, возразить, но тут же осекается, уставившись на него, а Арсений продолжает: – Ты же думаешь, что Катя и дети уже среди них, да? Ты поэтому так одержим вытащить слизняков? Говори, Поз, я же пойму! Если не работают твои металлические клешни и ножи, так может лучше попробовать иначе? – Они звери.  – Возможно, – качает головой Арсений. – Но звери тоже испытывают страх и чувства. – Ты их оправдываешь.  – Парни, – Олег касается плеча Арсения, привлекая к себе внимание. – Полно разговоров, все. Ни к чему они сейчас не приведут. – Я не оправдываю никого, – замечает Арсений. – Но мы не должны сами превращаться в зверей и убивать, пока не останется альтернатив. Пока мы ничего не попробовали кроме насилия – нельзя. Поз затягивает последние швы туже под взглядом Арсения, бросает иголку с миску рядом и с ничем неприкрытым чувством досады выходит курить. Олег смотрит на Арсения так, словно сейчас он расскажет, зачем понадобилась такая срочность, но Арсений молчит.  

***

  Антона он находит у себя во дворе на лавке. Бледный, уставший, тот сидит, облокотившись на стену дома и вытянув вперед длинные худые ноги. Арсению на секунду мерещится, что это тот самый Антон из далекого две тысячи пятнадцатого – юный, несуразный, тонкий и немного потерянный. Но Антон поворачивает к нему голову и чувство исчезает. На него смотрит мужчина, на которого столько всего успело навалиться на эти годы, что в глазах плещется целый мировой океан из мыслей. – Ты как? – спрашивает Арсений, садясь рядом. – Устал, – говорит он. – Даже говорить тяжело. Язык еле ворочается.  – А этот твой… Целитель? Антон прислушивается к себе. В темноте ночи Арсений различает, как бегает его взгляд, словно под своими ногами он ищет языки тени пустотника.  – Сидит где-то тут и зализывает раны, – Антон стучит указательным пальцем в области солнечного сплетения.  – Ты его там ощущаешь? Не в голове? – хмурится Арсений. – Он ощущается материальным? – Не совсем, – Антон смотрит на него и хмурится. – Он похож на зудящую тревогу внутри. Она всегда выбирает сидеть в грудной клетке, вот и пустотник там же рядом с ней забился. – Поз режет шеи сзади, – шепчет Арсений.  – Потому что через шеи они и заходят. – Это правильно? Так делать? – Не знаю, – Антон пожимает плечами. – Целитель мне ничего не говорил.  – Но мог бы? Антон закрывает глаза и молчит. Небо глядит на них в ответ, начиная терять краски. Антон сидит рядом, из плоти и крови. Живой. Арсений прижимается к нему крепче. На рассвете становится прохладно и как-то совсем сентиментально сопливо. Внутри все трещит от тревоги, и он даже глаза закрыть не может – жадно всматривается то в осунувшееся лицо Антона, то в небо.  – Я не знаю, как тебе помочь, – шепчет Арсений так тихо, что сам едва ли различает слова. Антон тянется к его руке и сжимает ладонь. – Хочу и не знаю, как. Нельзя же так всю жизнь жить. С соседом внутри. – Это не так плохо, – отвечает Антон. – Просто нужно перестроиться, держаться подальше от людей и…  – Он нас слышит? Целитель? Арсений вскидывает голову и ловит мягкий взгляд Антона.  – Он слышит все то же, что и я. И чувствует все то же. – Он должен знать, как вытащить пустотника из человека.  Антон хмыкает. – Он говорит, что знает, но не скажет. – Почему? – Потому что без оболочки он долго не протянет. Он сам слаб и беспомощен. Когда Ирина меня спасла, она его ранила.  – Он совсем не может без человека? Антон вздыхает:  – Говорит, что нет. – Но это необязательно правда, – замечает Арсений.  – Необязательно, – соглашается Антон. – Но я бы лучше настраивался на самый плохой исход, чтобы потом не разочароваться.  Небо затягивается бледным розовым одеялом, и  манная крошка звезд бледнеет с каждой секундой. Лес теряет черные очертания, шуршит листвой, просыпаясь. Скоро придет с дежурства Сережа, уставший как собака, и на смену нужно будет идти Арсению. Спать совсем не хочется, встающий за деревьями огненный шар в нем только будоражит настроение быстрее приткнуть себя к работе и подумать. – Сейчас бы борщ из «Самоката», – говорит Антон. – И оливье. Совсем другая жизнь была. – Как дед, – улыбается Арсений. – Мать попроси, сделает тебе то и борщ, и оливье. – Экономия продуктов, Арс. Майонеза мы вроде с тобой не притащили, – улыбается Антон. – Ты вот по чему скучаешь? – Из еды? – Да по чему угодно.  Арсений водит ногтем по косточке указательного пальца ладони Антона. Кожа у него сухая, ладони влажные и холодные. – Я скучаю по дочерям, – говорит он. – Мы редко виделись, но не знать, что с ними и с Аленой, тяжело. Я скучаю по родителям. Сестра с ними, не пропали, но опять это чертово незнание. Не позвонить, ничего. Постоянно в голове сидит эта противная мысль, что там, где они, как. Переживают же тоже. Скучаю по театру, по горячему кофе в кофейне по утрам после пробежки. Я скучаю по фотосессиям, не смейся. Скучаю по своей квартире на Ваське, по Светке скучаю, по Шульгину, по Ромке скучаю. Антон сжимает его ладонь. – Я только сейчас понял, что ты остался тогда совсем один.  Арсений не может сдержать смешка:  – До тебя долго доходит. – Мне очень жаль, Арс. Ты самый сильный и смелый человек, что я знаю.  – Ты бы смог точно так же, – Арсений откидывает голову на стену позади. Перед глазами расстилается удивительной красоты восход. Яркие красные перьевые облака тянутся по небу.  – Я бы не смог, – возражает Антон. – Я невезучий совершенно.  – Тебе везет, просто не так очевидно.  – Арс, не обманывайся, – хмыкает Антон. – На меня буквально в первые минуты конца света налетел пустотник и криво-косо подселился. Разве это можно назвать везением? – Можно. Тебе везет оказываться рядом с кем-то. Ирина вот не растерялась, помогла. Ты мог бы сразу стать слизняком, но не стал.  – Я боюсь, что все еще не закончилось, – Антон сжимает его ладонь. – В каком смысле? – Если он сейчас слабый? Сидит внутри меня, набирается сил, а потом подвинет меня. Или убьет. Они же убивают человека внутри себя? – Я не знаю, Антон, – вздыхает Арсений. – Но было бы здорово, если бы Целитель хоть немного с нами сотрудничал. Неужели им так понравилась эта планета, что они решили остаться? – Он говорит, что странникам наша планета подходит. Здесь приятно глазу, тепло от света большой звезды и все как на ладони. Это его слова, не мои, – поясняет Антон. – Говорит только, что жизнь очень короткая, ничего не успеть.  – А после смерти что они собираются делать? – Переселяться, пока не починят свой корабль.  – На это может уйти сотни лет. – Он понимает, – Антон легко касается его виска губами. – Арс, не думай об этом. Это всего лишь конец света. Мы ничего не можем сделать. – Нет, не говори так, – Арсений толкает его плечом. – Мы подумаем и что-нибудь сделаем. Не только мы вот так засели в укрытии. У нас есть ученые, инженеры, математики. Умных людей нельзя со счетов списывать. Починят космический корабль, затолкают инопланетян и пусть путешествуют по другим планетам. Мы не очень гостеприимные, пусть запомнят.  Антон не может сдержать смешка.  – Я думаю, они уже поняли. Я давно еще читал статью про аборигенов, живущих на острове в Индийском океане, которые никого туда не пускают и даже дроны стрелами сбивают. Мы, наверное, для пустотников так выглядим.  – Пусть, – кивает Арсений. – Самые агрессивные аборигены во Вселенной. Охраняем свою жизнь от всяких сомнительных теней со странными именами. – Красивые у них имена, – замечает Антон. – «Целитель Трещин» неплохо так звучит. – Слишком пафосно.  – Развитая нечеловеческая раса. Прости их за пафос. Они между вселенными путешествуют, имеют право пафосно называться. Я бы тоже себе что-то этакое придумал, если бы космическим кораблем управлял.  Арсений касается головой его рубашки и прикрывает глаза. Спать совсем не хочется, но яркий солнечный свет режет радужку глаза. Солнечные очки он оставил на тумбочке, надо будет перед заходом на дежурство зайти взять.  – О чем мы вообще говорим, Антон. Жуть.  – Жуть, – соглашается он, а потом озвучивает то, что у Арсения уже несколько недель вертится на языке, но произнести от никак не решается. – У меня такое чувство, что с пропажей электричества все то, что мы делали долгие годы, обнулилось. Мы ничего после себя не оставили. Совсем. Этот телевизионный след канул в небытие, и начинать что-то делать заново поздно.  Арсений думал об этом раньше. Антон прав. В плане творчества после них ничего совсем не осталось. Может, запись на диске еще хранит их концерты, но без электричества диск абсолютно бесполезен. Больше не существует музыки Антона, не включить его синтезатор. Существует ли вообще интернет? Есть ли их странички в инстаграме? Существует ли вообще инстаграм? От их работы ничего не осталось, через год их имена сотрутся из памяти, все перекроют проблемы «как жить дальше», да они и сами это пытаются решить в первую очередь.  – Мы сами обнулились, – говорит Антон в голубое утреннее небо. – Чистый лист. Ты сказал, что уже привык к этой жизни.  – Привык, – соглашается Арсений. – Я подстроился, но…  Он замолкает, чувствует, как Антон поворачивается к нему, как его горячее дыхание касается его макушки. – Мы стали свободнее, – говорит Арсений. – За нами никто не следит. Мы никому не интересны. Начнем заново, так даже спокойнее, когда никто не смотрит. – От нашей работы ничего не осталось, Арс. – Мы найдем новую.  – Но это будет уже не то. Я любил то, чем занимался, а теперь все это исчезло. Я даже злиться не могу.  – Прошло совсем мало времени, – замечает Арсений. – Привыкнем. Ко всему привыкаем. Надо искать плюсы.  Он сам эти плюсы ищет с трудом, но Антона пытается настроить только на них. Арсений с трудом верит, что новая жизнь будет лучше. Не будет. Она будет сложнее, суровее. Их резко откатили на несколько веков назад, и теперь нужно изобретать лампочку, думать, как согреться зимой и бегать в соседнюю деревню за консервами. Минусы перевешивают плюсы, но он Антону говорит только о хорошем, чтобы усмирить его грусть. – Мы стали свободнее, – еще раз говорит Арсений, сам пытаясь в это поверить. – Мы можем так… не скрываться.  – Люди остались точно такими же, – говорит Антон.  – Все самые близкие тут. Они имеют право знать, если ты хочешь. Больше никаких фотокамер, сплетен, комментариев. Ничего. Мы отгорожены от всего. – Вместо интернета у нас появилась новая сетка, – замечает Антон.  – Дерьмовая сетка. Мы от нее откажемся при первой же возможности. Как только придумаем, как из тебя вытащить все лишнее.  Антон целует его в макушку.  – Как думаешь, что страшнее: умереть или стать слизняком? – зачем-то говорит он.  Арсений вскидывает голову. В серо-зеленых глаза совсем близко нет ни страха, ни грусти. Антон выглядит таким безмятежным и спокойным, словно спрашивает, что будет на ужин. В нем сидит та самая тварь, с которой он воюет за «пульт управления», и что-то Арсению подсказывает, что все не так просто, как Антон говорит. – Я всегда против смерти, – говорит Арсений. – Из всего другого можно найти выход.  

***

  Поз бесится тихо и не в открытую. Отвечает односложно, лишний раз на него не смотрит. Арсений чувствует это нервное напряжение между ними, словно если он протянет руку, то коснется невидимой стены между ними, и решает ничего с этим пока не делать. Если объяснять, то придется рассказывать про Антона. – Я не против ему сказать, – говорит Антон. – Это же Поз.  – Он другой, – возражает Арсений. – Неужели ты не видишь? – Может, у него депрессивный эпизод, Арс? Он один все это время выживал. Конечно, на нем сказалось. Он без понятия, где сейчас Катя и дети. Я бы тоже с ума сходил.  – Антон, – Арсений качает головой. – Подожди пока, нам некуда торопиться. Мы расскажем, когда придумаем, как вытаскивать из тебя пустотника.  – Димка может нам помочь.  – Подожди, – просит Арсений. – Еще немного, пожалуйста. Он будет нашими руками, но когда придет время. – Целитель не хочет рассказывать, – вздыхает Антон. – Мы ждем непонятно что.  Внутри Арсения противится все. Он сам понимает, что ожидание ничего не решит, но Поз ведет себя как-то странно, и Арсений уговаривает Антона молчать.  Хуже всего только их личные отношения. Арсений даже не знает, как их охарактеризовать – они вроде бы есть, и Антон теперь не шарахается от него, как от прокаженного, позволяя взять за руку, прижаться к плечу, да и разговоров становится больше – с ума сойти до чего они докатились – но любовь Арсения не находит выхода. Она искрами вспыхивает на кончиках пальцев, болит в сердце.  Арсению очень хочется его поцеловать, не говоря уже о сексе. Антон рядом, живой и любимый, а он даже не может его коснуться, стоит только приблизиться, как тот сразу отодвигается.  – Ты не хочешь меня? – спрашивает Арсений. Они сидят в беседке у дачки Арсения, скрытые от глаз ночью и березами.  – С чего ты взял? – Антон затягивается сигаретой и отворачивается от него.  – Ты больше не будешь меня целовать?  – Арс. Мы это обсуждали.  – Ты не ответил на вопрос, – Арсений трет глаза. Он немного сходит с ума.  – Я ответил на него в прошлый раз. Пока пустотник во мне, я ничего не буду делать, – Антон выпускает дым в сторону. – Но это не значит, что я тебя не хочу.  – Это не видно. Ты даже не приходишь, когда Сережа на смене, – он говорит это вслух и понимает, что звучит как обиженный ребенок. – Мне тебя не хватает.  Антон косо улыбается: – Нет ни одной вселенной, в которой я бы тебя не хотел, – говорит он. – Но… – он замолкает, а потом стучит по виску, напоминая. – Если тебя хочу я, то и автоматически он. А он зверь. Если я потеряю контроль, то не хочу, чтобы он трогал тебя своими лапами.  – Это твои лапы, – хмурится Арсений, подсаживаясь ближе, и обхватывая ладонь Антона. – Большие, симпатичные лапы, которые умеют делать очень хорошие вещи…  – Арс, – осекает его Антон.  – Я ничего не делаю, просто говорю, – невинно шепчет он. – Почему ты так не беспокоишься об Ирине? Разве ты не подвергаешь ее опасности, живя с ней в одном доме? От ревности Арсений никуда не может деться, ревность все равно сидит рядом и постоянно тычет в Ирину пальцем, дескать, «не забывай». Слышать, как мать Антона постоянно в разговоре щебечет «Ириночка с Антоном то, Ириночка это» – режет слух, хоть Антон и твердит, что между ними нет ничего, они даже спят на разных этажах. Ириночка всегда рядом, и Арсению давно пора привыкнуть, что она никогда никуда не денется, но он не может. – Она ему совершенно неинтересна.  – Прям совсем? – Прям совсем, – кивает Антон. – Вот ты – другое дело.  – Не могу сказать, что мне неприятно, – хмыкает Арсений. Антон проводит по его волосам ладонью. – Даже инопланетяне оценили, какой я привлекательный. – Не сомневался, что это вызовет у тебя восторг, – говорит Антон, но в его голосе совсем не чувствуется радости.  – А этот… – Арсений запинается, пытаясь вспомнить имя, – Спящий-в-Зрачках сейчас где? Ты его слышишь? – Сейчас не слышу и не чувствую. Он как будто тоже есть в моей голове, когда подключается к Сетке, но это похоже… Как когда играешь в компьютерную игру, видишь значок игрока, слышишь голос, а ощущаешь, только когда происходит всплеск. – Вроде сильной боли? – Да, – соглашается Антон. – Димка его тогда чуть не убил. Спящему ничего не оставалось, как через сетку коснуться меня и Целителя. На самом деле это очень удобно. Очень ощущаемый сигнал «сос». – И какой в нем смысл? Тебя чуть самого не вывернуло наизнанку. – Целитель говорит, что здесь расчет был на тебя, а не на меня. Ты бы сделал все, лишь бы Димка остановился.  Арсений ничего не отвечает. Антон прав. Он бы сделал все.  – А что он делает? – Кто? – не понимает Антон.  – Спящий? Чем он вообще занимается, ты можешь понять? Антон кивает спустя несколько секунд.  – Он в подвале дома Виктора, сидит связанный и не очень счастливый. – Странно, почему бы это, – не может сдержать улыбку Арсений. – Виктор его не жалеет? – Наоборот. Очень жалеет. Ирина как-то его убедила не трогать и Поза не подпускать. У нее над отцом особая сила, Виктор реально… – договорить он не успевает. Где-то в конце участка противно скрипит калитка, слышится шарканье кроссовок по щебенке, и Арсений автоматически отлипает от Антона, отсаживаясь на другой конец лавки и складывая руки на груди. Уставший Сережа смотрит на них с ничем нескрываемой хитринкой в глазах. Его взгляд бегает от одного к другому. – Вставай давай, твоя очередь. Твой напарник уже топчется у шлагбаума.  – Уже пять? – Уже полшестого, – ворчит Сережа. – Счастливые часов не наблюдают.  – Как старый дед, – Арсений забирает у него ружье и кивает на куртку, косо завязанную на бедрах. – Дай, а. Ночью свежо стоять.  – Она тебе в плечах мала будет, дурень, – говорит Сережа, но куртку отвязывает и протягивает ему. – Спать хочу ужасно, шевелись давай быстрее.  – Пока я не уйду, спать не ляжешь? – Арсений выходит из беседки. Антон подрывается с ним, выуживая из кармана еще одну сигарету. Сережа смотрит на него и качает головой.  – Всем спать, – говорит он. – Шасту на следующую же заступать? Антон кивает.  – Не выспится и пропустит инопланетную расу в наш райский уголок.  Антон хмыкает и закуривает, выпуская дым в утреннее прохладное небо. – Не думал, что ты так быстро приспособишься.  – Я ни к чему не приспособился, – Сережа взлетает по деревянным ступенькам крыльца и заходит внутрь. Его голос становится приглушенным, но все еще отличимым: – Шаст, гони его быстрее на вахту. Спать хочу.  

***

  – Почему ты все еще выходишь с ней на публику? – Арсений не злится, разве что совсем чуть-чуть. Он нажимает на кнопку чайника и падает на диван. Антон вытаскивает из холодильника две бутылки пива, на кофейный столик ставит коробку с пиццей и садится рядом. Чайник шумит как-то не к месту. Арсений без понятия, зачем вообще его включил. Чай они пить точно не будут. – Потому что в сети стало слишком много криков о моей ориентации, – отвечает Антон.  – И ты сразу побежал к ней? – А к кому мне бежать? – хмурится Антон. – Она все знает и молчит уже несколько лет. Не за бесплатно со мной ходит. Всех все устраивает, кроме тебя.  Антон протягивает к нему руку. Хочет то ли коснуться головы, то ли взять за руку. Арсений не дает, переползает на другой угол дивана и смотрит на него недовольно.  – Мне не нравится, что всегда есть она. Всегда. И как только я начинаю думать, что все, больше ее рядом с тобой не будет, как она снова всплывает.   – Ты знаешь, что это необходимо. Арс, мы идем по одному и тому же сценарию: я говорю, что она ничего не значит, прикрытие, ты обижаешься и расстраиваешься, а потом успокаиваешься. – Антон подползает ближе, устраивает голову на коленях, обхватывая длиннющей рукой ноги. Арсений из вредности дергается пару раз, и успокаивается. Антон ведет по его ноге широкой ладонью, и все встревоженные чувства замирают. – Закончил?  – Не знаю, – говорит Арсений. – Может, и закончил. До следующего раза. – Почему именно она.  – Потому что к ней уже все привыкли. Никто не кинется проводить расследование, что за загадочная девчонка рядом со мной. Ее знают, и она уже прошла эту «школу выживания». Успокойся, сам знаешь, что это логично.  Арсений запускает пальцы в его отросшие кудрявые волосы.  – Ненавижу все это.  – Знаю, Арс, – Антон запрокидывает голову и ловит его взгляд. – Но ты же знаешь правду.  

***

  В лесу пахнет мокрой землей, остывшей после жаркого дня, свежей пряной травой и волнением, отчего-то наступившим перед самым закатом. Арсений видит, как солнце бликует ярко-красным диском между деревьями, прорываясь через листья. Над головой переговариваются птицы, а его самого потряхивает от ожидания. Тревога замирает в солнечном сплетении. Он пытается ее отогнать, меряя шагами территорию: проходит три километра влево, в руке покрепче сжав ствол ружья. Металл под его влажной ладонью нагревается, скользит. Неприятно, да и рука устает – ружье становится тяжелым на пятом часу дежурства. Он огибает деревню по левую сторону. Домики прорываются яркими стенами через заборы, серебристыми крышами блестят уходящему солнцу.  Когда он возвращается на исходную точку, Саша смотрит на него, нахмурив густые брови, чешет щеку, отгоняя комаров и ничего не говорит. Арсений на нее внимания не обращает, та, наверняка, за сестру беспокоится. Стоило ему появиться тут, как Ирина стала напоминать взъерошенную курицу, готовую в любой момент налететь. Саша точно что-то знает, и с Арсением стоять на дежурстве не особо рада.  – Чисто, – говорит она и отходит в сторону. Ружье в ее тонких руках смотрится дико. Она придерживает его у деревянного основания, закинув длинное дуло на плечо. Тяжелое, приходится то и дело менять руки. Арсений запрокидывает голову. Небо начинает затягиваться фиолетовой дымкой. Вот-вот стемнеет. – У меня тоже чисто, – говорит он.  Ему кажется странным, что к деревне никто из пустотников не подходит больше. Целителя и Спящего точно должны были хватиться. Он без понятия, есть ли у слизняков вообще такое чувство, как забота, но на другой планете он бы точно предпочел следить за своими товарищами по несчастью. Чинят ли они корабль? Планируют вообще отсюда валить?  – Мы здесь надолго застряли, – говорит Саша, присаживаясь на корягу. Ее ноги – Вселенная из синяков и ссадин-созвездий. Живого места нет.  – Думаю, да, – отвечает он. – Это не вопрос, – хмурится Саша. – А констатация факта. Нам здесь сидеть пару лет, не меньше.  – Оптимистичный настрой.  – Реалистичный. Чем дольше мы здесь сидим, тем меньше шансов откатить все, как было. Слизняки сейчас разбредутся по планете, наплодят себе подобных. Что с нами станется, в конце концов? Будем вот так сидеть в лесах, ждать у моря погоды, пока окончательно не вымрем.  На ее ладонь садится комар, и она с жадностью первооткрывателя вперивается в него взглядом, выжидает несколько секунд и сжимает кулак, напрягая руку, а потом хлопает по нему другой ладонью. – Вот, что с нами всеми будет. – Драматично, –хмыкает Арсений. – Ты прям актриса погорелого театра.  – Театра, в котором ты работаешь? – вскидывает она бровь. – Или из него уже выперли? Арсений не обращает на нее внимания, но Саша продолжает: – И теперь нормально вот так здесь сидеть? Тебе же очевидно скучно. Я же видела, каким радостным ты был, когда мы на вылазку тогда ходили. А вот это все, – она машет рукой вокруг. – Это все скукотища смертная.  – На что ты намекаешь? Саша дергает плечами:  – Ни на что. Просто мысли вслух.  – Много про меня думаешь? О себе думай, – злится Арсений, сам понимая, как это глупо. Она всего лишь глупая, обиженная за сестру девчонка. – А я о себе и думаю. О своей семье.  – Не улавливаю связь, – Арсений прислоняет ружье к дереву. Через пять минут надо снова идти. Солнце почти прячется в деревьях.  – Да ты что, – язвит Саша. – Так уж и не улавливаешь.  – Просвети.  Она зыркает на него, хватает ружье и уходит. Ее белобрысая макушка растворяется в листве деревьев, и Арсений снова остается один. Самое неприятное, что Саша права – ему здесь тесновато, и как только нужно будет, он снова пойдет в дальнюю деревню. Но Антон здесь, а значит, пока что здесь его дом.  Ночь светлая. Ветер дышит, раскачивая деревья, и по лесу ползут шорохи, которые совсем недавно казались пугающими, но сейчас Арсений едва ли к ним прислушивается. Если рядом пойдет человек или же пустотник, звук будет совсем другим. Под ногами вьется уже протоптанная дорожка, по левую сторону не так далеко должен быть длинный колодец оврага. Виктор еще утром сказал, что сыновья протянули на некоторых участках лески с колокольчиками, чтобы уж точно никто не прошел. Совсем не хочется услышать их звон.  От этой мысли Арсений покрепче перехватывает ружья в ладонях.  Он не может не думать о пустотнике внутри Антона – Целителя надо вытаскивать, и вытаскивать немедленно, пока он совсем прочно не прилип. Могут ли слизняки полюбить Землю? Любят ли ее уже, если расползаются по шару и гонят людей? Не опоздали ли они? Целителя надо уговорить рассказать, как вытащить наружу из человека пустотника, должен же быть хоть какой-то от этого прок. Арсений судорожно думает, как это сделать. Пытать нельзя, пострадает Антон. Он, конечно, жертвенный козел, но Целителя так просто не получится сломать, он будет сопротивляться, и сделает все, лишь бы остаться внутри.  Арсений не даст пытать Антона, а придется именно ему, если они хотят сохранить тайну в секрете.  От этих мыслей становится совсем плохо. Мысли заходят в тупик, и именно в это мгновение ночную тишину разрезает звонкий девчачий визг. Кричит Саша. Птицы, спавшие у крон деревьев, срываются с места, шумя крыльями. Арсений бежит в ее сторону. Он не так далеко успел отойти, ноги едва касаются земли, и уже через пару минут он видит ее белобрысую макушку.  На него накатывает паника, вязкая и тошнотворная, такая уже знакомая. Она не сбивает его с ног. Арсений направляет ружье туда, где стоит девчонка. Слизняк стоит совсем близко к ней. Совсем молодой парень, худощавый, с отросшей куцей бородой и грязными волосами-паклями, прилипшими ко лбу. Даже в ночи Арсений различает его напряженный бегающий взгляд – то на нее, то на него. Он сжимает в руке перочинный ножик, выставив другую руку вперед.  – Не подходи, – рявкает Саша. – Иначе выстрелю.  Она едва ровно держит ружье, прицелившись ему в грудную клетку. Слизняк что-то бормочет и поворачивается к Арсению.  – Не двигайся, – говорит Арсений. Он сам вскидывает ружье. Руки трясутся от панической атаки, он стискивает зубы, вдыхая через нос, устраивает дрожащий палец на спусковом курке. Слизняк улыбается. Во рту у него частокол из зубов.  – Боишься? – говорит он. – Коленки трясутся.  – Заткнись, – отвечает Арсений. – Как ты пролез через овраг? – Разбежался и прыгнул, – слизняк фыркает. – Нужно быть совсем идиотом, чтобы провалиться, особенно когда…  Он замолкает. Когда что?  – Я пришел за Спящим-в-Зрачках, – говорит слизняк. – Разбежался, – язвит Саша. – Может, чаю еще налить? Слизняк даже не смотрит на нее, снова обращаясь к Арсению.  – Мы уйдем с миром.  – Поэтому в твоей руке нож? – цедит Арсений. Он отчаянно пытается успокоиться. Саша не выглядит до смерти испуганной, почему же его так сильно накрывает каждый раз, когда пустотники появляются рядом. – Мы наблюдали за вами многие миллионы лет, изучая вашу эволюцию. Все это время вы возводите стены и оружие. Вы уничтожаете природу, которая вас породила, и проявляете чудовищную жестокость к тем, кто слабее или просто не похож на вас. Было бы глупостью прийти сюда с пустыми руками. – Было глупостью заявиться на Землю изначально, – замечает Арсений.  Слизняк снова улыбается.  – Ты прав. Произошла техническая неисправность, но пока мы здесь, мы наведем порядок.  – Он нам не нужен, – Арсений вскидывает ружье выше. В горле застревает ком. Последнее слово он произносит с трудом, оно выходит глухим, беззвучным. Саша оборачивается на него, вскидывая бровь, дескать, «ты в порядке?». Арсений видит ее напряженное лицо краем глаза, боясь отвести от слизняка взгляд. – Бросай нож в сторону.  Слизняк не двигается с места.  – Будешь стрелять? – Буду, – кивает Арсений.  – И не жалко тебе этого…бедолагу? – хмыкает он. – Студент Бауманки, единственный сын библиотекарши. Посмотри на его прыщавую рожу. – Слизняк смахивает со лба челку, открывая бугристый лоб. – И ты будешь в него стрелять? Он внутри трясется от страха, умоляет тебя не делать.  – Заткнись, – цедит Арсений.  – Почему? – слизняк хмурится. – Жалко становится? Значит, не все потеряно? Отдайте мне Спящего-в-Зрачках, и я уйду. Никто не пострадает.  – Ты приведешь остальных.  Слизняк пожимает плечами.  – Может, к этому времени вы уже успеете уйти? Можно далеко убежать, если очень захотеть. Мы вас догоним, конечно, но не сразу. Арсений не понимает, что происходит, но в какой-то момент слизняк слишком резко вскидывает руку: то ли он хочет почесать голову, то ли и правда делает выпад в сторону Саши. Арсений не успевает отследить, внутри него с каждой секундой открывается чудовищная черная дыра, которая засасывает все глубже и глубже, разевая тревожную пасть.  Саша стреляет. Громкий хлопок оглушает. Саша отлетает назад от отдачи, валится за землю и тут же вскакивает, испуганно глядя перед собой. Слизняк дергается, валится, выронив ножик и взвыв.  – Я не хотела, – сипит Саша, испуганно смотря на Арсения. – Он дернулся, ты же видел? Он первый, он хотел… Он хотел.  Арсений кивает. Паника немного спадает, и он снова начинает мыслить трезво.  У слизняка кровь хлещет из живота. Он бледнеет лицом, жмурится от слез, катаясь по траве, согнувшись в три погибели. Арсений садится рядом с ним. Рана глубокая, вряд ли выживет. Выглядит страшно. Слизняк тянет к нему руку, испачканную в крови, вцепляется ей в рубашку Арсения, тянет на себя:  – Помоги, – шепчет он. В уголке его рта чернеет кровь. В глазах поселяется безумие, слова из его горла выходят с бульканьем.  Рядом всхлипывает Саша. – Я его убила. Я не хотела, – ноет она.  Арсений снимает рубашку, сминает ее в ком и прикладывает к ране слизняка, тот воет, слов не разобрать.  – Надо его в деревню, – говорит Арсений, сам удивляясь своей собранности. Саша кивает. Он не человек, но становится его вмиг так жалко, что даже она теряет былую браваду, размазывая соль по лицу. Арсений пытается его поднять. Слизняк вырывается, кулем падает на землю. Его вой жутко разрезает тишину ночи, пронзая насквозь.  – Давай же, – шепчет Арсений. – Поднимайся. – Помоги-помоги-помоги, – воет слизняк. – Ты рядом… чувствую… давай, вставай. Помоги, я же чувствую. Поднимайся. Поднимайся.  Арсений вздергивает его выше, перехватывая под подмышками.  Саша пытается помочь, прижимает мокрую насквозь рубашку.  – Арс, я не хотела стрелять, – испуганно шепчет она. Арсений вдруг неожиданно понимает, что это ее первый выстрел. – Ничего, – говорит он. – Дотащим, Поз поможет. Он медик.  – Стоматолог, – шипит Саша. – Господи, какой кошмар.  – Поднимайся, иди сюда, – бормочет слизняк. – Ты можешь помочь.  – Он бредит, – говорит Арсений. Ноги слизняка волочатся по земле, он даже не пытается шагать, проваливаясь в беспамятство и без остановки что-то шепча. Тащить его до деревни тяжело. На пути то и дело попадаются бревна и коряги, ветки царапают кожу, и слизняк хоть и выглядит худым, оказывается неожиданно тяжелым. Паника теперь рябит где-то на краю сознания. Арсению кажется, что она застревает у самого основания шеи, невесомо касаясь черными языками. Слизняк слабеет с каждой минутой, и мыслить получается четче.  Получается дойти до шлагбаума минут через пятнадцать. Они кажутся Арсению вечностью. К этому моменту слизняк отключается полностью. О том, что он жив, Арсений понимает только по тяжелому прерывистому дыханию, которое с бульканьем выходит из его рта. Голова слизняка болтается из стороны в сторону при каждом шаге, и Арсений прикладывает немалые усилия, чтобы его не уронить. Помощи от Сашки никакой совсем. Она пыхтит рядом, периодически всхлипывая. На ее раскрасневшееся лицо Арсений старается не смотреть, ее не сильно жалко.   – Помогите, – кричит Арсений. От напряжения голос дает петуха. Он кричит еще раз, Саша подключается. До дома Поза остается метров двадцать. Арсений различает черную крышу с того самого места, где они медленно идут. Из дома Олега и Маи выскакивает Сережа. Арсений тут же успевает заметить его бледное взволнованное лицо.  – Слизняк, – говорит Арсений. – Вышел на нас. У него в животе дыра. Сережа бросает на слизняка быстрый взгляд, даже не пытаясь помочь, облизывает пересохшие губы и заглядывает Арсению в глаза:  – Арс, с Шастом беда. Внутри него эта тварь.