Буревестник

Арсений никогда не терял сознания от боли. Бывало, что голову вело, если удар в драке прилетал не особо удачно, перед глазами черные круги расползались в стороны, но все это занимало пару секунд, не больше. Практически сразу же начинал размахивать кулаками рьянее обычного, адреналин растекался по крови, и его было уже не остановить. Из драк проигравшим он не выходил. Дурак есть дурак. Сейчас все было совсем по-другому. Словно его «я» прорывается через толщу черноты внутри себя, пытаясь зацепиться за мысль. Любую, лишь бы всплыть. На него обрушивается ураган красок и звуков. Холод на коже, боль в теле — раздирающая, жгучая. Резкий металлический вкус на языке. Арсений скорее чувствует, чем слышит, свой стон, который тут же тонет в мягкой подушке под щекой. Его головы тут же касается небольшая ладонь, мягко и осторожно успокаивая. Женская. — Тише, — шепчет она. Мая. Арсений разлепляет глаза с трудом, под веки будто бы песка насыпали. Мая суетится над ним: ладонью трогает лоб, отодвигая влажные пряди со лба, из кувшина наливает воды в чашку, помогая Арсению приподнять голову и сесть на кровати, под спину подкладывая подушку. Арсений кривится. Под ребрами неприятно режет. В нос ударяет запах трав, и хочется то ли чихнуть, то ли вдохнуть глубже, чтобы успокоиться, а у него внутри все звенит. — Заживет, — говорит Мая, смотря на его лицо. — Там совсем неглубокая рана, но в очень месте неудачном. Заживет, Арсений, надо только дать себе время, отлежаться, никуда не бегать, ничего не делать. Арсений хмурится на ее слова еще больше. У него во рту — пустыня Сахара с привкусом ржавчины. Он выпивает стакан и просит ещё, Мая уходит на кухню. На улице жарко. Солнце прорывается сквозь занавешенные шторы, нагревая воздух. Арсений стягивает одеяло ниже, отмечая, что на нем старая футболка Антона с Эминемом, которая приятно пахнет хозяйственным мылом, и легкие темные шорты. Пока Маи нет, Арсений приподнимает футболку — ребра обмотаны крепко бинтами, из-под которых торчит кусочек пластыря. — Где Антон? — спрашивает он, когда Мая садится на табуретку у кровати. — Спит в соседней комнате на диване, — говорит Мая. — Как вернулся от Дмитрия, всю ночь дежурил у тебя, не отходил, ну тут я уж его погнала, совсем себя вымотал. Не хватало еще, чтобы рядом с тобой свалился. Арсений топит все вопросы на дне чашки, делая глоток. Не думает ли Мая, что это странно — сидеть вот так у кровати коллеги ночью? У Арсения точно были бы вопросы, он бы сразу подумал, что слишком тесные отношения с коллегой, да и как-то не по-мужски, хоть они и братья, но Поза и Сережи он тут не видит, а Антон… Мая внимательно смотрит, как он пьет, сложив руки на коленях. Ее светлые пушистые волосы убраны крабиком на затылке, на ярком желтом фартуке виднеются пятна от готовки. Арсений рассматривает их, боясь заглянуть в глаза. — Целитель рассказал? — Да, — Мая кивает. — Показал на том, что вы с Сашенькой притащили, с ногой простреленной. — А человек? — В соседнем доме оставили, лежит. Не буйный, адекватный. Выкарабкается. — А пустотник? — В банке, — говорит Мая. — В самой обычной трехлитровой банке уместился, разве не смешно? — и в подтверждении своих слов на ее лице возникла улыбка. — Всю ее заполнил, в банку заглянешь, как будто в ночь смотришь. Все там внутри черными сгустками идет, но Дмитрий так осторожно его туда уместил. Я своими глазами видела, что он тень эту вытащил из шеи мужика и в банку. Тень, Арсений, представляешь? — Представляю, — кивает Арсений. — Чем вытащил? — Руками, — говорит Мая. — Голыми руками. Ох, Арсений, нужно тебе это сейчас все знать? Ты восстанавливайся, лежи, голову свою пока всем этим не заполняй, и… — А Антон? Целитель в нем? Мая забирает из его рук чашку и ставит на прикроватную тумбочку. — В нем. Там сложно, он тебе сам расскажет. — Почему сложно? Целитель просил тело, мы разве не можем подселить его временно в того мужика? Звучит так себе, но пока нет выбора и… — Арсений пытается подняться с кровати, но Мая осаждает его. — Лежи, Арсений! Куда вскакиваешь? — Не могу лежать, — Арсений остается на месте, хотя говорит обратное. — Почему с Антоном сложно? Я пойду поговорю с ним. Рана простреливает неприятно, тянет в районе живота, и он касается бинтов ладонью, прижимая, лишь бы эту боль унять. Мая смотрит на него со странным выражением на лице, как никогда не смотрела. — Даже не знаю, что сказать, — говорит она. — Про Антона? Правду. — Не про Антона, хотя… Про него тоже, — она отворачивается. Ей точно не хочется это говорить, и Арсений совсем не понимает, что именно. — Теперь я понимаю, почему ты не очень нравишься Ирочке. — Как это связано? — не понимает он. Мае точно странно это говорить, она отчаянно не хочет произносить свои догадки, а Арсению уже хочется быстрее услышать, чтобы идти дальше. Он не знает, как отнесется Антон, хотел ли он, чтобы Арсений… Он даже сформулировать сам для себя до конца не может «что Арсений бы сделал». Он не имеет никакого права говорить что-то Мае. Она не его мать, он не ее сын, но эта не озвученная догадка между ними трещит, как натянутая тетива и вот-вот разобьет кому-то сердце. — Я… — она снова замолкает, комкая в ладонях подол платья. — Просто хочу, чтобы Антон был счастлив. — Я тоже, — осторожно говорит Арсений. Она открывает рот, но встречается с ним взглядом и отворачивается. — Лежи, Арсений, не вскакивай, — говорит она, поднимаясь с табуретки. — Я принесу еще воды, и когда Антон проснется, попрошу его к тебе зайти… Хотя он и так к тебе примчится. Арсений кивает и говорит «спасибо». Мая очевидно догадывается, и, судя по ее реакции, не слишком рада своему открытию. С кухни доносится звон чашек, плеск воды, она стоит там еще пару долгих минут, пока Арсений прислушивается к шорохам с кухни. Ей точно неловко, как и Арсению. — Я буду во дворе, — говорит Мая, ставя на стол чашку и блистер таблеток. — Обезболивающее вот, если совсем будет невыносимо, но лучше экономить. — Потерплю, — кивает Арсений. Она поджимает губы и уходит. Арсений думает встать и пойти в соседнюю комнату, как только входная дверь за Маей аккуратно закрывается. Он отодвигает одеяло и подползает к краю кровати, свесив ноги. Ступни касаются теплого пола, в бок выстреливает боль. Он сжимает в кулаках простыню, выдыхая. Приходится застыть на месте, дышится с трудом. Вдох-выдох, Арсений смотрит на свои бледные ноги, на коленках желтеют синяки, по правой руке от большого пальца до запястья ползет царапина — где он ее получил одному Богу известно. Он дышит, вдох-выдох, но боль никуда не уходит, только расползается под глазами черными пятнами, и Арсений осторожно заваливается на бок, потому что еще немного и его голова повстречается с полом. Ноги он подтягивает спустя несколько минут. Во рту снова появляется привкус крови, мог бы к нему уже привыкнуть за это время. — Блять, — шепчет он. Луч прорезается через занавеску, касаясь щеки, Арсений жмурится и прячет лицо в подушке. — Просто блять. Он выпадает из жизни по своей дурной инициативе, глупой и нелепой задумке, которая хоть и сработала, но теперь расплачиваться придется неизвестно сколько. — Идиот, — шепчет Арсений. Непроходимый идиот. Ему остается только лежать и смотреть вокруг. Комната оказывается совсем небольшой, но уютной. Деревянный лакированный пол, деревянные стены, правда у кровати зачем-то оклеены светло-голубыми обоями. У самого его носа — пластмассовая тумбочка, с чашкой, таблетками и подсвечником. Тут же рядом коробок спичек. В дальнем углу перекошенный от времени комод, Арсений даже со своего расстояния замечает, что ручки к нижнему ящику не хватает, и он как деревянное чудовище приоткрыл ящик-рот, извергая белую наволочку. У родителей на даче в Омске стоит точно такой же в гостиной, мама в нем хранит газеты, рассаду и ненужные простыни, которые отец расходует на тряпки. Рядом с комодом стоит сложенная раскладушка, прижатая к стене табуреткой. Комната кажется знакомой и чужой одновременно. Точно такая же была у него на родительской даче, и в то же время совсем другая. У него в комнате никогда не было плакатов, здесь же у стены напротив болтается черный, приклеенный на три угла пластырем, четвертый отходит от стены и едва заметно дрожит от сквозняка. У него не было нормального велосипеда, лишь старый отцовский «Школьник», у которого оторвался багажник, и Арсений за это получил ремня. В изножье кровати стоит старый синий «Стелс», о котором он даже не смел мечтать. Если бы у него такой был в детстве, он был бы самым счастливым человеком на свете — слушался бы отца, не расстраивал маму, учился на одни пятерки. Антон счастливчик. Мая хорошо постаралась. Когда Арсений просыпается в следующий раз, в комнате уже темно. Он утыкается носом в одеяло, все это время он спал в одной и той же позе, боясь побеспокоить бок, ноги затекли, и когда он их распрямляет, упирается в твердое. Антон поверх одеяла гладит его по голени, шикает в темноту и прикрывает глаза, затылком уперевшись в стену позади себя. — Антон, — шепчет Арсений. — Ты спишь? Антон поворачивает в его сторону голову, и его рука на ноге Арсения едва заметно сжимается. — Нет, — шепчет Антон. — Ты как себя чувствуешь? — Нормально, — Антон за этот день изменился, и теперь Арсений перед собой видит совсем другого — еще более уставшего, тихого, застывшего — впалая тень там, где должны быть глазницы; слабый блик на влажной линии нижней губы; скула, которую ночь сделала мягче. Слабый свет едва подсвечивает копну отросших кудрявых волос. Арсений хочет запустить в нее руку, сжать слабо, притянуть ближе. — Где Целитель? Антон стучит по виску. — Со мной. — Твоя мать сказала, что вы пытались… — Не совсем, — перебивает Антон. — Одного пустотника вытащили. Плавильщика-Света. Он в банке. — Живой этот Плавильщик-Света? — уточняет Арсений. — Целитель уверяет, что да. Но так со стороны не поймешь. Обычная черная банка. — Но сам он в эту банку не хочет? — хмыкает Арсений. Антон проводит ладонью по отросшим волосам и криво улыбается, пожимая плечами. — Понять можно, никто в банку не хочет. — С ним сложнее все Арс, — говорит Антон, а потом поправляет себя. — Со мной сложнее, точнее. — Я и не сомневался. Почему мы не можем его уже сейчас вытащить? — Потому что он сидит у самого сердца. Говорит, что когда расщепился, то залез к самому сердцу. Буквально за него спрятался. Поэтому зрачки у меня нормальные. — И не всегда я его чувствую в тебе. Тревогой не накрывает. Антон вскидывает бровь: — Тревогой? Наверное. Он так глубоко сидит, что Поз не может до него дотянуться. — И как быть, — не понимает Арсений. — Как Поз доставал этого… Забыл имя. — Плавильщика-Света, — подсказывает Антон. — Руками доставал. Сделал надрез у самого основания шеи, надавил снизу несильно, и как только появился черный сгусток, потянул за него пальцами. — Это разве не опасно? — удивляется Арсений. — Я думал, что касаться их нельзя. Почему Плавильщик-Света тогда не проник в Поза? Им же никакого труда не составляло в самом начале проникать в человека? Почему сейчас он дал себя затолкать в банку? — Все оказалось проще, чем мы думали. Поз был в черных очках. Таких зеркальных, чтобы пустотник отражался. — Просто в очках? — Арсений неверяще смотрит на него. — Что за бред. — Бред, — соглашается Антон. — Но он работает. Целитель говорит, что так они не могут… — Антон нахмурился, подбирая слово. — Он употребляет слово «загипнотизировать», но это скорее похоже на ментальную анестезию. Если тень — чернота — смотрит тебе в глаза, ты не можешь не смотреть ей в ответ. Она поглощает, а дальше пробраться им внутрь человека дело простое — надрез на шее — и они внутри у пульта управления. — Почему твой пульт управления у сердца? — Целитель не весь там, — хмурится Антон. — По большей части да, но уцепился и выше. Поэтому я могу с ним бодаться при случае. — А выйти он может, только… — Только если сам захочет, — заканчивает за него Антон. Арсений закрывает глаза. Он знал, что все будет именно так. Было бы странно, если бы все вдруг стало слишком легко и пустотника «за усики» можно было вытянуть из Антона. У них никогда ничего не будет просто, думает Арсений. Никогда. Антон в тон его мыслям осторожно заваливается на бок, головой упираясь ему в бедро. Арсений протягивает руку и касается мягких непослушных кудрей. Я тебя люблю, думает Арсений. Так сильно люблю, что это чувство искрит на кончиках пальцев, и глупость какая-то, что Антон не чувствует эти всполохи электричества. Вот же они, и не пропало электричество никуда вовсе, если его любовь может так искрить. — Твоя мама догадывается о нас, — говорит шепотом он. Арсений ждет, что Антон спросит «как ты понял» или «что сказала», но тот удивляет: — Это хорошо, — произносит он в тишину. — Я хочу ей сказать. — Не боишься? Горячая щека Антона пропадает с бедра, и он упирается в нее острым подбородком, всматриваясь в его лицо. — Чего уже бояться, Арс? Ее вопросы про свадьбу с Ириной и детей тебя расстраивают, а меня утомляют. Не делай такое лицо, я же вижу, как тебя коробит, стоит ей завести этот монолог. Ирину тоже коробит. Ты с ней не очень ладишь, но она страдает не меньше твоего. Представь, во время апокалипсиса застрять со своим бывшим, который еще и в мужика влюблен. — Звучит… плохо, — соглашается Арсений. — Абсолютно ужасно, — говорит Антон. — Не позавидуешь, так еще и мать постоянно говорит одно и то же. Ее мысли эти успокаивают. Типа знаешь, как будто ничего и не происходит, сидим в лесу, тушенку на зиму консервируем. Ну и что, что ночью приходится с ружьем по лесу шататься, а так-то все нормально. — Ей так легче думать. — Ей — да. Но я не хочу от нее скрывать, какой я, — тихо говорит Антон. — Пора уже сказать. Для начала только ей, а потом и Олегу. — Он адекватно воспримет? — Не знаю, Арс, — хмыкает Антон. — Должен? По крайней мере, я верю, что они меня любят и смирятся. — Они тебя любят, — уверяет Арсений, перебирая пальцами кудри. — Очень любят. Все будет хорошо, просто понадобится время. — Да. Но их реакция не повлияет на мой выбор. Антон обнимает его ноги, согнувшись в три погибели, спустив ноги с кровати так, что его коленки едва касаются пола. Арсений просит его лечь рядом, ему самому нужно немного времени, чтобы подвинуться, пусть Антон подождет немного и не засыпает. — Мне удобно, — шепчет он. Просовывает руку под его ноги, обнимая, и засыпает. Арсений гладит его по голове. Сам он спать не хочет, бок тянет, но уже не так остро, как после первого пробуждения. Он думает о том, что нужно было всего лишь миру сойти с ума, чтобы Антон перестал так бояться, да и сам он перестал настолько трястись над всем, что говорит. Мир сходит с ума, но не сходит с оси. Планета все так же движется вокруг солнца, над головой все то же голубое небо, солнце светит точно так же, как светило в прошлом году. Антон выбирает честность возможно даже раньше, чем Арсений, хоть и считал по-другому. В комнате начинает светлеть. Часов нигде нет, и по его прикидкам должно быть около трех утра. Пахнет утром, так волнующе, как в детстве, и сердце невольно щемит. — Все будет хорошо, — говорит он сам себе.

***

– Антон. – Что «Антон»? Мы уже сто раз это обсуждали, Арс. Арсений останавливается, крепче сжимает телефон в ладони и упирается животом в холодную перекладину моста, чуть свешиваясь и ловя свое черное отражение в холодной реке в метрах трех-четырех. Мимо идет кораблик, отражение идет рябью, качается на волнах, а Арсений вслушивается в дыхание по ту сторону телефона. Антон раздражен. Арсений тоже. Он устал и начинает думать, что ни к чему это больше не приведет. Пора заканчивать. – Мы же с тобой это обсуждали, – снова начинает Антон. – Мы обсуждали, что она будет на светских мероприятиях, – настаивает Арсений. — А она таскается за тобой везде, и самое ублюдское, что ты ничего не говоришь об этих встречах. – А зачем? Ты же знаешь, что между нами ничего нет. – Откуда я это знаю? — шипит Арсений, оборачиваясь по сторонам. Алена с девчонками уже дошла до конца моста. Он видит, как она оборачивается и выискивает его в толпе. Арсений отталкивается от перил и идет к ней, свободной рукой показывая на телефон у уха. «Я сейчас», — произносит он губами, как только подходит ближе. Алена пожимает плечами и подцепляет Ариану за желтый капюшон, когда та пытается залезть на перила. – Ты опять за это, – устало вздыхает Антон. – Да, опять. – Ты мне не доверяешь, Арс. – Потому что ты делаешь то, что мы не обсуждали. – Я ничего не делаю, Арс. – Возможно, в этом и проблема, – говорит Арсений. — Ты ничего не делаешь. – Теперь твоя претензия в этом? Что я ничего не делаю? — раздражается Антон. — А что я должен сделать? Каминг-аут на всю Россию? Сказать всем, что люблю только тебя? Тогда ты поверишь? Арсений поджимает губы. Он сам не знает, что хочет, и вообще что требует от Антона. Ему не нравится Ирина рядом. Она его сопровождает не только на официальных мероприятиях, но и в магазинах, в кафешке у якобы общего дома и в гостях у друзей, к которым у Арсения доступа нет. Все это сливают в сеть фанаты, и вроде так и должна работать концепция «бороды», но Арсению хочется рвать на себе волосы и выть волком, как только он видит их рядом. Он каждый раз не может перестать читать комментарии, какая «они идеальная пара», «как здорово будет нарожать миллион детей» и «как же он на нее смотрит, с ума сойти!». Он хочет, чтобы Антон все это прекратил, и в то же время понимает, что это невозможно. – Родители позвонили, – шепчет Алена. Подкралась совсем незаметно со спины. — Говорят, что ужин готов, и твоя сестра уже там с девочками. – Сейчас, — кивает Арсений. — Подождете в машине? – Не задерживайся. Она смотрит на него взволновано. Алена его за эти годы хорошо изучила, но еще она знает, что лучше его ни о чем не спрашивать. Машина стоит за поворотом у кафе, где они сначала посидели, а потом вышли пройтись по набережной. Омск вокруг серый, пасмурный. Мокрый грязный снег течет под ногами, весной совсем не пахнет. – Я вернусь из Омска, и мы поговорим, — Арсений слышит, как Антон вздыхает на том конце провода. – Прямо перед съемками?<i> –<i> Хочешь после? – Не знаю, о чем говорить, – снова начинает Антон. – Ты раздуваешь из мухи слона. Я говорю тебе, что люблю тебя, а ты опять… – Поговорим, как я вернусь. Ты же сам в Воронеже будешь? – Уже здесь. Вернусь за день до съемок. У тебя встретимся? – Хорошо, – говорит Арсений. — Я скучаю. – Поэтому изводишь и себя, и меня. – Я никого не извожу, — холодный ветер пробирается под его распахнутую настежь куртку, и Арсений спешит к машине. – Главное, что ты в это веришь, – хмыкает Антон. — До встречи, люблю тебя. Порыв ветра толкает в спину, Арсений крепче прижимает телефон к уху, выхватывая последние слова. Совсем скоро он сядет на поезд обратно, лететь отчаянно не хотелось, да и эти вечные задержки в аэропорте изводили его сильнее пары дней в поезде. – И я тебя, – говорит он, но в трубке уже раздаются гудки. Арсений садится в машину, и Кьяра сразу же высовывает руку с заднего сидения, показывая что-то в телефоне. Арсений слушает вполуха, пристегивая ремень. Алена ничего не говорит, но он чувствует ее внимательный взгляд на себе.

***

Антон уходит на дежурства и часть смен Арсения берет на себя. Остальную вызывается взять на себя Сережа. Арсений чувствует угрызения совести, потому что пока он просто лежит целыми днями в кровати, деревня работает не покладая рук. Когда он делится этими мыслями с Антоном, тот только крутит у виска пальцем: — Ты совсем дурак? — Да, — кивает Арсения. — Совсем дурак. Умом понимаю, что нужно лежать, но чувствую совсем другое. — Ну точно дурак, — хмурится Антон. Спать он перебирается к нему в комнату, перетаскивает из соседней комнаты раскладушку, ставит ее у противоположной стены, но большую часть все равно спит на кровати с Арсением, когда знает, что точно никто не зайдет. Большим испытанием, чем заживающая рана, становится близость Антона. Мучительно было просыпаться с ним рядом, когда его горячее тело после сна прижималось со спины, когда дыхание обжигало шею, и рука, лежащая на талии Арсения, притягивала ближе. Антон не разрешает ничего. Утром целует в плечо и сразу отодвигается, даже не особо пытаясь скрыть топорщащиеся шорты в области паха. На недоуменный взгляд Арсения только говорит: — В этой голове сейчас еще кое-кто, кто тебя хочет, и ему я не доверяю. — Глупости, ты… — Что? Не хочу тебя? — кривится Антон. — Я хочу тебя так сильно, что у меня перед глазами темнеет, Арс, но пока он во мне, я найду в себе силы потерпеть, потому что хочет тебя зверь, а не человек. — Исходя из его просьбы, он себя уже считает человеком, — замечает Арсений. — Это не просьба, а шантаж, — подмечает Антон. — И мне все равно, что он там считает. Ему, как дикому животному, интересно, что такое любовь и секс, и все для него в новинку, а от тебя так вообще… — Антон замолкает, отводя глаза. — Ничего не будет, пока он внутри меня. — Ты ревнуешь? — Арсений не может сдержать улыбку. — И это тоже, — не противится Антон. — Но больше переживаю за твою безопасность. Так длится чуть больше недели. Рана немного затягивается, и Арсений без кругов под веками может вставать и ходить по комнате, чуть покачиваясь. Ощущения, как после аппендицита, когда учишься заново передвигаться. Под ребрами тянет, но Арсений с каждым новым днем делает все больше кругов, разминая тело. — Неугомонный, — говорит Поз, развалившись на кровати Антона. — Из тебя прилично так крови вытекло, а ты круги наворачиваешь. Арс, признайся, это для меня представление. Я уйду, и ты бегать по потолку начнешь? — Я бы очень хотел, — усмехается Арсений. — Не сомневаюсь, — Поз кивает и задумчиво смотрит в окно. — Ты сам как вообще? Не считая героического ранения? — Обычно, — Арсений замирает у окна. Сегодня с самого утра зарядил дождь, и никак не хочет останавливаться. Антон там стоит мокнет. — Неймется, да? — понимающе спрашивает Поз. — Сильно, — Арсений считает, что уже вполне может вернуться к разминке по утрам. О пробежке он пока даже не заикается, хотя уверен, что ничего страшного не случится. Поз словно читает его мысли и складывает губы в такую недовольную линию, что Арсений отворачивается от него, не рискуя даже заговорить. — Ты теперь эксперт по вытаскиванию слизняков? — Скажешь тоже, — Поз откидывается на стену позади себя и складывает руки на животе. — Такой все пиздец, Арсюх. Так мир просрали ярко, а я даже не чувствую уже ничего. Просрали и просрали. Ни горячо, ни холодно, как будто все давно было предрешено. — Почему просрали? — А почему нет? Сидим в лесу, спустя почти полгода научились слизняков вытаскивать, а вдруг расплодились уже, и в том большом мире их больше, чем людей. — Мы научились их вытаскивать, Поз, — Арсений понимает его пессимизм всецело, и сам периодически впадает в грустные мысли о прошлой жизни, где не нужно было постоянно сидеть при свете свечи, думать о грядущей зиме и как вообще спасаться от пришельцев. Но, может, с возрастом он стал сентиментальнее, а потому хватало рядом только Антона, чтобы чувствовать себя не так плохо, а может, все дело было в пофигизме, который после всего, наконец-то, в нем поселился, но жизнь перестала казаться ужасной и грустной. Сложной точно, но терпимой. Жизнь, как жизнь. — Разберемся со всем. Обучим остальных, как вытаскивать слизняков, засунем их в баночки и на корабль вернем. — Кстати об этом, — Поз поднимается и подходит к Арсению, вмиг становясь собраннее и серьезнее. — Ты уже что-то придумал? — понимает Арсений. — Не придумал я ничего, — говорит Поз. — Но неплохо было бы к кораблю сходить, который под Воронежем ебнулся. Посмотреть хоть, как там и что. Тоха сказал, что его слизняки пытаются починить и свалить отсюда. — Не понял, — говорит Арсений. — Они разве не намерены нашу планету захватить. — Все не так просто. Когда тарелки упали, часть осталась на борту. Не захотели выходить, планета им наша вообще не нравится, нафиг тут оставаться. А те, кто повылезал, считают, что корабль починить не получится, и нужно выживать там, где упали, и под себя подстраивать все вокруг. — Зачем нам нужно идти к кораблю? — Договориться, — говорит Поз так, словно Арсений совсем дурачок. — И узнать, как там идут дела с починкой, может, мы можем чем-то помочь. Если получится, то всех, кто выполз из корабля, мы посадим обратно на борт, и они улетят к ядрене фене. — Договориться, — хмыкает Арсений. — Звучит слишком хорошо. — А что, выбор есть? Пока никаких вариантов больше не вижу. Матвиеныч тоже сказал, что сомнительно все, типа подставим себя больше, и ничего не добьемся. А если добьемся, Арсюх? Арсений ход его мысли понимает и разделяет. Для него сидеть на месте тяжелее всего. Можно, конечно, пойти самым глупым и простым путем — очистить планету от пустотников, распихать по банкам, закопать глубоко и забыть навсегда, но уже слишком просто это звучит, да и как-то нечестно, что ли. Он катает эту мысль на языке, пока вдруг самая очевидная деталь этого плана до него не доходит, и он тут же говорит упрямое: — Нет. Поз смотрит на него затравленно. — Арс, нет других вариантов. — Нет, Поз, он туда не пойдет, — от одной только мысли Арсению становится не по себе. — Да почему? Тоха сам не против, Целитель тем более. Он там свой, и через Сетку настроит диалог. — Это опасно. — Опасно все, что мы делаем. Ты в себя засунул ножик, разве это не опасно? — То было ради дела, и не глубоко я его засунул, — морщится Арсений. — Я прекрасно осознавал, что делаю, и все контролировал. — Так контролировал, что аж в обморок свалился, и теперь хромаешь, как подбитая лань. — Поз. — Не надо, Арс. Мне самому стремно, но кто, если не Тоха туда пойдет? Он мой лучший друг, я его люблю не меньше твоего, уж поверь мне, но мы можем хоть какую-то пользу человечеству принести. Раньше людей смешили, а теперь в супергерои заделаемся, — на последних словах у него вырывается смешок. — Как тупо звучит, пиздец, но как еще это назвать? Может, до нас уже кто-то к тарелке дошел. Ты думаешь, она там не охраняется людишками в черных костюмах? Может, издалека на нее позырим и все. Или там вообще никого не будет, тогда еще страшнее, Арс. — Меня стало жутко раздражать слово «может», не поверишь. — Еще как поверю, — Поз испытующе заглядывает ему в глаза. — У нас есть возможность все исправить. — Или умереть. — Это всегда успеем, — беспечно говорит Поз. — Ты сто раз уже мог, но не умер. — Антон особенно неудачлив, — вздыхает Арсений. От разговора у него начинает болеть голова, он отлипает от подоконника и движется к кровати, заваливаясь на здоровый бок. — Я бы не стал это утверждать. Он мог стать слизняком еще в самом начале, но не стал, так что, Арс, имей в виду, что пока это единственный наш план и, боюсь, единственно верный. Поз уходит, оставив Арсения мучиться в терзаниях и мыслях. План не так плох, хоть и опасен, но Арсений все равно не хочет Антона подвергать большей опасности, чем есть. К вечеру заходит Мая сменить ему повязку, и Арсений отвлекается на нее — тревога, что она будет критически против Арсения и их отношений, расстраивает его не меньше, чем Антон, идущий в самый эпицентр пустотников.

***

План с Антоном Арсений обсуждает так, словно все предопределено изначально, и Арсений идет с ним. Вдвоем. Антон не спорит и при обсуждении плана глядит на него в сосредоточенном любопытстве, кивая и делая в блокноте пометки, чтобы не забыть. Параллельно с этим Арсений присутствует на нескольких операциях Поза, наблюдая, как получается осторожно вытаскивать пустотников из людей. Выходит у Поза так легко и просто, будто он всю жизнь только этим и занимался. Банки в подвале вырастают в геометрической прогрессии, и Виктор на время с новоприбывшими уходит в соседнюю деревню, чтобы наладить там быт и систему безопасности. — Мы продвинемся дальше, — говорит он за семейным ужином, отодвинув свою тарелку и разложив карту. — К концу августа дойдем до Воронежа как раз. Вот тут уже должно все быть зачищено. По моим прикидкам уже по три сотни человек соберем. Часть оставим в деревнях, часть с собой, чтобы в городе сподручнее было. — Матерь Божья, — вздыхает Мая. — Ничего, — Олег сжимает ее руку и смотрит на Виктора. — Когда будем все учиться? Каждый в деревне проходит курс спецподготовки от Поза, как вытаскивать пустотника. Когда Арсений подходит к лежащему перед ним телу, привязанным в столу по рукам и ногам, сердце стучит в районе горле от накатывающей панической атаки. — Не ссы, — говорит Поз, а потом Арсению по пунктам объясняет и под руку повторяет. Все оказывается слишком просто, и сквозь черные очки, плотно придвинутые к глазам, Арсений смотрит, как черная тень соскальзывает в банку, полностью ее наполняя. — Ничего сложного. — Совсем ничего, — соглашается Арсений. — Знать бы все это в самом начале. Поз ничего не говорит. Арсений догадывается, что тот мыслями уже не здесь. Он уже строит планы по поиску Кати и детей, и Арсений не сомневается, что каждую секунду своей жизни Поз сходит немного с ума от тоски. Ему тоже здесь не место, и пусть с Катей он развелся, она его неотъемлемая часть. — Я думал, он сошел с ума, — признается Сережа, собираясь на дежурство. Он закидывает рюкзак с водой за спину, заправляет штаны в носки и разглядывает себя в зеркало. — Нервный был такой. — Сейчас не так? — Не, не так, — Сережа ловит его отражение в зеркале. — Успокоился. Я думал, пока Катьку не найдет, не успокоится. — Он не говорил тебе, что хочет уйти? — Не говорил, — хмурится Сережа. — А он хочет, да? Вот жук. Понятно, что ему с нами тяжело сидеть, пока семья черт знает где, но все же спокойнее, когда он рядом. — Он ничего не говорил, но я думаю, что уйдет. — Мы тоже уйдем, — вздыхает Сережа. Сережа вызывается в числе тех, кто пойдет к Воронежу, и от этой мысли Арсению тоже становится странно. Как они могут с Сережей разойтись? — Встретимся потом, что ты паришься, — Сережа протягивает Арсению карту, всю исчёрканную пометками. — Я тут отметил несколько точек, где зависну в городе скорее всего. Тут дом Шаста, его родителей, бабушек и дедушек, еще квартира Ирины и родителей ее. Буду перемещаться по городу из одной точки в другую, пока будет зачистка. Виктор говорит, что к новому году управимся, поэтому просто засядь где-нибудь с Тохой и не отсвечивайте. Рано или поздно к вам приду. — А потом что? — А потом двинем на Москву, — как ни в чем не бывало говорит Сережа. Его оптимизм восхищает сильнее всего. Он безоговорочно верит, что их вылазка с Антоном пройдет успешно, тогда как Арсений совсем не знает, чего ожидать, а Антон не строит никаких прогнозов. — На месте все поймем, — говорит он. — Ты не боишься? — удивляется Арсений. — Сейчас нет, — улыбается Антон. — Но как подойдем, твоей главной задачей будет меня успокоить. Я поэтому тебя не гоню. Один я точно зассу. — Придурок. Июль пролетает так быстро, что Арсений совсем не может за ним угнаться. Рана затягивается и почти не ноет, и Арсений выходит на полноценные дежурства, а потом несколько раз успевает смотаться к Виктору в соседнюю деревню, чтобы передать новости и еду. — Я скажу маме завтра, — ночью шепчет Антон, касаясь его плеча своим и сжимая ладонь в своей руке. — Почему завтра? — Арсений поворачивает к нему голову, в темноте выцепляя контур его профиля. — Хочу, — признается Антон. — Совсем скоро мы пойдем, и она смотрит на меня так… Бля, Арс… Даже про Иру не говорит ничего, никаких намеков, зато стоит твое имя упомянуть, как смотрит так, как будто я сейчас буду в любви к тебе признаваться и молить о благословении. — А ты не будешь? — улыбается Арсений. — Не уверен, что не пущу слезу, — вздыхает Антон. — Я столько раз представлял себе этот диалог, а сейчас хочется уже быстрее его проскочить и успокоиться. Она меня примет, да и тебя уже приняла, просто вслух произнести так страшно. — Понимаю, — Арсений переворачивается набок, головой ложась Антону на грудь. — В тебе столько смелости и храбрости, сколько во мне нет. Меня не примут никогда. — Ты этого не хочешь. — Мне все равно, — поправляет Арсений. — Я их люблю, но сейчас не они мерила моей самоценности. — Хорошо сказал, — Антон зевает и проводит пальцами по его волосам. Арсению от этого жеста хочется урчать котом, но он проглатывает этот порыв, к Антону придвигаясь ближе и пальцами скользит по его животу, скрытому футболкой. Антон сразу же обхватывает его ладонь, прижимая, и Арсений догадывается почему. — Не балуйся. — Твой сосед возбуждается? — хмыкает Арсений. — И не только он. — Даже поцеловать тебя нельзя? — Арсений запрокидывает голову. — Ты придумал правила, от которых я страдаю сильнее всех. — Прям уж сильнее? — Антон отодвигает его челку. Длинные узловатые пальцы скользят по лбу, застывая на макушке. — Хочешь, чтобы я тебе умолял? Антон целует его в лоб. Горячий след его губ обжигает сильнее раскаленного металла. Арсений вдыхает глубже. — Если у тарелки все пройдет хорошо, то Целитель соскочит в новое тело. Он отчего-то уверен, что найдет его там. — Чем его не устраивали предыдущие варианты? Поз же предлагал ему тайком любого нашего освобожденного. — Привередливый тип, — говорит Антон. — Могу его понять, почему он так в тебя вцепился, — Арсений думает, что совсем скоро станет легче. К августу они соберут рюкзаки в дорогу и выйдут из деревни, мама Антона будет уже все знать и найдет в себе силы успокоиться, численно их отряд разрастется, и даже за Целителя Арсений немного радуется. Он же тоже нашел свой дом, правда?