Подсобка

Из-за двери подсобки донесся стон. Приглушенный — как будто тот, кто стонал, пытался сдержаться, или его сдерживали. Чан бы и не услышал, если бы не проходил сейчас мимо этой самой двери — через пару шагов звук растворился бы в гуле голосов телестудии. Он замер в нерешительности — за дверью могла быть какая-нибудь незнакомая парочка, пожелавшая уединиться, мало ли здесь кроме них айдолов, не имеющих права на открытые отношения, или сотрудников, не видящих жизни за порогом работы и перебивающихся рабочими же интрижками. Было бы неловко прервать незнакомых людей в процессе приятного времяпрепровождения. С другой стороны, искать пропавших за полчаса до начала записи мемберов по всему зданию было еще более неловко, а не найти их совсем грозило штрафами за сорванное расписание, перекраиванием графика и бесконечными неприятностями. Стон повторился — как будто бы со знакомыми модуляциями. Чан не был фанатом подслушивать, но сложно оставаться в неведении относительно некоторых вещей, когда живешь в двушке на тридцати квадратных метрах с картонными стенами и пубертатными подростками. На ручку двери он нажал аккуратно и приоткрыл ее тоже бесшумно, чтобы в случае ошибки самоустраниться как можно незаметнее, но ошибки не случилось. Не понимая, радоваться тому, что пропажа найдена, или печалиться о неосторожности донсенов, Чан шагнул внутрь. Не то чтобы на него кто-то среагировал, правда. Оба — и Хёнджин, и Феликс — были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на внешние раздражители. Ну или Чан с годами стал для них безопасной средой обитания, как ветер или солнечный свет, — это было бы приятно, но маловероятно. Чан деликатно кашлянул — а хотелось подойти, схватить Хёнджина за ворот джинсовки и не дать сожрать Феликса прямо сейчас. Кашлянул громче. Феликс разомкнул ресницы, скользнул по Чану незаинтересованным взглядом, но тут же снова зажмурился, когда Хёнджин, прекративший терзать заботливо накрашенные гримером губы, переключился поцелуями на россыпь веснушек на скулах. Точно, среда обитания. Надвинувшись на потерявших последний стыд донсенов неотвратимо, как судьба, Чан все-таки оттащил Хёнджина за куртку подальше. В ответ получил поток нецензурной лексики, из куртки Хёнджин вызмеился совершенно хоречным движением, замер перед Чаном, тяжело дыша и загораживая от него Феликса. — Ну вы бы хоть заперлись, — устало сказал Чан и тут же мысленно обругал себя за подавание неподобающих идей. — А давай ты выйдешь, и мы закроемся, — Хёнджин в нормальной жизни не был таким агрессивным, но модус защитника на нем работал не хуже храброй воды, он спиной, кажется, чувствовал, что Феликсу неловко и некомфортно от недовольства Чана и от ситуации в целом. — Здесь? Вы бы хоть до дома подождали, завтра выходной. — До дома? — брови Хёнджин вскинул очень саркастически. — Чанбин будет страшно счастлив. Или ты предлагаешь осчастливить Сынмина? — Мы это уже обсуждали. Конечно, они это обсуждали, и не раз — что кому-то проще дать, чем объяснить, почему нельзя, и снимать потом с метафизической водосточной трубы, лезущего на чужой балкон. Расселять Минхо и Джисона было гораздо более опасно, чем селить вместе: во втором случае рисковала только нежная фантазия стэй, да и то, хочешь что-то спрятать — положи на видное место, в первом же мир рисковал получить отмороженного Минхо и потерявшего берега Джисона, и репутация продолбалась бы куда зрелищнее. Чан и Чонин... ну, так вышло. Кто же знал. Чан совсем не пользовался служебным положением, когда просил поселить их вместе. Он тогда всего лишь шел на поводу у инстинктов, велевших защитить макнэ от веселого разгула тараканов в головах хенов. И к тому, что защищать в итоге придется его самого от макнэ, оказался не готов, а если быть честным хотя бы с самим собой — не очень-то и хотел защищаться. А Хёнджин и Феликс — взрослые люди, они могли держать себя в руках. И должны были понимать, что от некоторых вещей мир рискует аннигилироваться. Например, если поселить их вместе. Это Чан терпеливо вещал обоим, а они тогда сидели и выглядели в достаточной мере разумными и убежденными. Никому нельзя верить. Никому. Сейчас, например, разумный Хёнджин незаметно теснил Чана к двери, явно намереваясь за нее выставить и продолжить прерванное его появлением. Чан стоял, неколебимый как скала, не реагируя на хоречную возню, но на острый локоть, вонзившийся под ребра, разозлился: — Хван Хёнджин! Потерпите до окончания записи, а потом вернитесь сюда же и делайте что хотите! — Потерпеть?! — Хёнджина окончательно занесло, голос понизился до недоброго шипения. — Ну это только если вместе с тобой, хен. Ликси-я, иди сюда. Всегда милый, покладистый Феликс на этот раз не стал призывать Хёнджина уладить конфликт мирно, а как-то незнакомо сверкнул глазами у него из-за плеча и скользнул Чану за спину. А потом вокруг груди обвились тонкие феликсовы руки, а Хёнджин шагнул вперед, запирая Чана между ним и собой. Ситуация была странной до абсурда, и ничто не мешало изменить ее прямо сейчас — не Феликсу с его невеликой силой было Чана удерживать, да и Хёнджин, несмотря на часы в качалке, его бы не удержал, но Чан отчего-то медлил, словно не желая навредить фарфоровой хрупкости запястий, потревожить дыхание, щекочущее шею — как дуновение ветра. Потому что для него самого донсены тоже были средой обитания, естественным продолжением его собственного я, и текущий контакт не ощущался чем-то противоестественным, а личные границы нарушенными, ведь границы у них и Чана давно были общие. Да и ясно было, что Хёнджин с Феликсом не собирались заходить слишком далеко — скорее, планировали раздразнить под девизом «возбудим и не дадим», чтобы не скучно потом было одним сидеть на записи в крайней точке кипения и без возможности получить разрядку. За этим ненужным анализом Чан совсем пропустил момент, когда тонкие пальцы расстегнули пуговицы на рубашке и пробежали по ребрам — хорошо, что он не боялся щекотки, или плохо — вместо неприятия касание отозвалось мурашками, а когда ногти чувствительно задели сосок, он от неожиданности застонал прямо в губы Хёнджина — тот был вплотную, вжимался горячим телом на расстоянии поцелуя, но не целовал, только почти неощутимо вел кончиком носа по скуле. Чан все-таки дернулся вбок, но как-то неубедительно, когда чужие ладони пропутешествовали вниз до пояса джинсов и скользнули под его кромку самыми кончиками пальцев. Горло царапнуло предвкушением — а точнее, хёнджиновыми зубами, они коротко зацепили кожу, потом по ней с нажимом дразняще и упруго прошелся язык. Влажный след захолодило, Чан протестующе промычал что-то, подаваясь вперёд, чтобы вернуть прикосновение, и краем глаза увидел, как Хёнджин с Феликсом яростно целуются прямо над его плечом — не отвлекаясь при этом от Чана. Феликс вслепую продолжал пытаться расстегнуть его ремень — Чан не знал, благодарить ли костюмеров за сложную конструкцию пряжки или досадовать на нее, — Хёнджин просто втискивался, как будто желая просочиться сквозь Чана к Феликсу, плавно и амплитудно двигал бедрами. С каждым движением накатывали волны возбуждения, сначала маленькие, потом выше, в какой-то момент сознание почти затопило, Чан почти поднял руки, чтобы вцепиться в хёнджиновы плечи, сделать в ответ хоть что-то самому. В этот момент щелкнула ручка двери — за ту долю секунды, пока мозг не обработал картинку и не сложил ее в Чонина, обдало такой волной ужаса, что горячечное марево почти отступило. Впрочем, даже мгновенное облегчение от того, что Чан все же не продолбался ещё хуже, чем донсены, быстро сменилось обжигающей виной — у них с Чонином все началось совсем недавно, любого неосторожного поступка хватило бы, чтобы порушить, а такое вот зажимание в подсобке тянуло по личной шкале Чана на преступление крайней степени тяжести. Чонин посмотрел нечитаемо лисьими глазами, Чан ни двинуться не мог, ни высказать что-то в свое оправдание — происходящее обретало масштаб катастрофы, но Чонин, его хороший, понимающий Чонин вдруг шагнул к ним и вытянул Чана за руку из хватки донсенов — те как будто и не заметили, что что-то изменилось в их количестве, — обнял сам, вплел пальцы в пряди волос на затылке, пряча чановы пылающие щеки себе между шеей и плечом. — Извини, — шепот тронул ухо, как прикосновение, — почти опоздал, да? И тогда Чан со стоном поймал его губы своими, а потом все слилось в белый шум: кажется, Чонин все-таки запер чёртову дверь и опустился перед ним на колени, и Чан толкался в горячее горло, пока на периферии Феликс выгибался в руках Хёнджина, и было невозможно и ярко — и после оглушающе пусто в голове. Чониновы руки помогли застегнуться, повертели из стороны в сторону, чтобы оценить, можно ли такого Чана выводить к людям. Чан покорно крутился, жалея, что нельзя стечь на пол безвольной медузой, утащить с собой Чонина и сделать вид, что не существует ни записи, ни долга, — ничего. И обещая себе, что больше никаких подсобок, пусть за ними хоть звуки оргии будут — с него, Чана, хватит. Возможно, позже он передумает.