Сломанное крыло.

Прошла неделя. Неделя молчания. Арсений заперся в своем кабинете, отменив все встречи. Два зип-пакета — со штампом и с кусочком пола — лежали в его сейфе, словно радиоактивные отходы. Он не отправлял их на официальную экспертизу. Не вносил в отчеты. Их существование было тайной, которую он делил только с одним человеком — тем, кого теперь всячески избегал. Антон, в свою очередь, метался между агентством и своей крошечной квартиркой. Он чувствовал себя на взводе. Он видел, как Арсений из холодного профессионала превратился в затравленного зверя. Тот стал резким, почти невыносимым, его знаменитая выдержка дала трещину. Он не смотрел Антону в глаза, а если их взгляды случайно пересекались, Арсений тотчас же отводил свой, полный какой-то невысказанной муки. Антон пытался говорить. —Арсений, может, стоит все-таки показать символ криминалистам? У них базы данных, ресурсы… —Нет. —Но почему? Это же явно ключ! —Я сказал, нет. Тема закрыта. Отговорки были краткими и бескомпромиссными. Антон не понимал. Они были партнерами, не так ли? Они нашли улику вместе. Почему его отстранили? Он начал копить обиду. Его попытки «подлизаться» сменились настороженным молчанием. Он выполнял поручения (принести кофе, разобрать архив), но делал это с каменным лицом. Воздух между ними стал густым и колючим. Однажды утром, когда Антон пытался разобрать завал бумаг на своем новом, но уже захламленном столе, в кабинет ворвался Арсений. Он был бледен, как полотно. В руках он сжимал телефон так крепко, что костяшки пальцев побелели. Его дыхание было частым, поверхностным. — Собирайся. Едем, — его голос звучал хрипло, срываясь на высокой ноте. — Куда? Что случилось? — подскочил Антон. Арсений лишь бросил на него взгляд, полный такого немого ужаса, что у Антона похолодело внутри. Он молча схватил куртку и чемодан. Машина мчалась по городу, нарушая все правила. Арсений не говорил ни слова. Он лишь сжимал руль, уставившись в одну точку перед собой. Антон видел, как дрожат его скулы. Они прибыли на заброшенную промзону. Уже были полицейские машины, оцепление. Арсений, не дожидаясь Антона, рванул вперед, грубо расталкивая офицеров. — Пропустите, это мой человек! — крикнул он кому-то, и в его голосе звучала неподдельная боль. Антон, едва поспевая, прорвался за ним. И замер. В полуразрушенном цеху на стене мелом был нарисован все тот же силуэт. Рядом, на ржавой балке, висело тело немолодого мужчины. И на серой бетонной стене, прямо над ним, алым спреем был выведен знакомый, ненавистный узор. Птица со сломанным крылом. На этот раз — огромная, кричащая, публичная. Арсений остановился в нескольких шагах. Он не подошел ближе. Он просто смотрел. Смотрел на мертвого человека, и его собственное лицо было маской агонии. Он дышал так, как будто ему не хватало воздуха. Он узнал этого человека. Антон это понял по одному его взгляду. В голове Арсения стоял оглушительный гул. «Виталик.Виталик Семенов. Однокурсник. Тот, кто смеялся громче всех на его защите диплома. Кто подшучивал над его тогдашней влюбленностью…» Глаза Арсения застилала пелена. Он видел не это тело, а молодого, румяного парня с безбашенными глазами. «Он ничего не знал. Ни о чем не догадывался. Он просто был рядом. Рядом со мной. И теперь он мертв. Из-за меня. Оно идет по списку. Оно стирает всех, кто был хоть как-то связан со мной тогда. Это моя вина. Моя проклятая вина. Это ты? Это твоя месть?» Антон смотрел то на тело, то на Арсения. Он видел, как тот рушится на глазах. Он видел боль, которую не мог понять. И его собственная обида начала таять, сменяясь жутким, леденящим страхом. —Арсений… — он робко коснулся его локтя. — Мы… мы должны осмотреть… Арсений резко дернулся, словно от удара током. Он отшатнулся от Антона, его глаза блестели диким, незнакомым блеском. —Убирайся. —Что? —Убирайся отсюда! — прошипел Арсений, сквозь стиснутые зубы. — Это не твое дело! Ты не должен этого видеть! Уезжай обратно в агентство и займись своими бумагами! — Но я твой напарник! — взорвался наконец Антон, его собственная тревога вылилась в гнев. — Я имею право знать! Кто это? Почему ты так себя ведешь? Что за птица, черт возьми?! — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! — закричал Арсений, и это был не его привычный холодный гнев, а настоящая, животная истерика. Вокруг замершие полицейские обернулись. — ТЫ ЕЩЕ РЕБЕНОК! ИГРАЕШЬСЯ В ДЕТЕКТИВА! А ЗДЕСЬ… ЗДЕСЬ НАСТОЯЩАЯ КРОВЬ! НАСТОЯЩАЯ СМЕРТЬ! И ТЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ В ЭТОМ ЗАМЕШАН! УБИРАЙСЯ, ПОКА НЕ СТАЛО ПОЗДНО! Он повернулся к нему спиной, его плечи напряглись. Он больше не смотрел ни на тело, ни на Антона. Он смотрел в пустоту, сраженный горем и виной, которую не мог никому объяснить. Антон отступил. Слова Арсения ранили больнее, чем любая грубость. «Ребенок. Играется». Он сжал кулаки. Глаза его застилали слезы злости и беспомощности. Он ничего не понимал. И этот человек, его кумир, его наставник, отталкивал его, предпочитая сгорать в одиночку. — Хорошо, — тихо, почти шепотом сказал Антон. — Я уйду. Он развернулся и пошел прочь от оцепления, от этого места смерти, от человека, который вдруг стал ему совершенно чужим и пугающим. Арсений не обернулся. Он слышал его уходящие шаги. И это было правильно. Он должен был оттолкнуть его. Обезопасить. Потому что он знал — это только начало. Птица будет клевать снова и снова, пока не доберется до самого главного. А самым главным, самым слабым и беззащитным звеном в этой цепи был теперь этот наивный, упрямый мальчишка с слишком добрыми глазами. Он был опасен для него. И единственный способ защитить его — заставить ненавидеть себя и уйти.