Сломанное крыло.

Напряжение между ними висело в воздухе, густое и липкое, как смог. Арсений и Антон существовали в одном пространстве агентства, но будто в параллельных мирах. Арсений снова зарылся в старые архивы, выискивая любые зацепки, связанные с символом, но делал это в глубокой тайне, по ночам, когда Антона не было. Антон, в свою очередь, опять кипел от обиды и недоумения. Он не мог просто так сдаться. Птица со сломанным крылом не выходила у него из головы. Тихо, без разрешения, он продолжал свою «экспертизу»: искал в открытых базах данных, в книгах по символизму, в криминальных хрониках. Он чувствовал, что Арсений что-то скрывает, и был полон решимости это узнать. Именно в этот момент в дверь кабинета постучали. Вошел мужчина лет сорока с пяти, с ухоженной сединой у висков и слишком белоснежной, слишком дружелюбной улыбкой. Он был одет дорого, но неброско. — Сень? Это правда ты? — голос его звучал тепло, с легкой, хорошо поставленной хрипотцой. Арсений поднял голову от бумаг и замер. Его лицо не выразило ни радости, ни удивления. Лишь мгновенная, хорошо скрытая настороженность, будто он учуял запах дыма. — Дима, — он произнес имя ровно, без интонаций. — Откуда ты здесь? — Как откуда? Весь город говорит об этом ужасе с Виталиком. Я не мог не приехать. И не мог не найти тебя. — Мужчина, Дима, вошел в кабинет, широко раскрыв объятия для объятий, которые так и не последовали. Он заметил Антона и одарил его своей ослепительной улыбкой. — О, а это кто? Молодой Шерлок Холмс? — Помощник, — сухо отрезал Арсений, не удостаивая Антона взглядом. — Антон, это Дмитрий Позов. Старый… знакомый. «Знакомый», — промелькнуло в голове Арсения. — «Тот, кто был там. Кто знает всё. И кто появляется сейчас, как черт из табакерки. Слишком вовремя. Слишком удобно.» — Ужасное дело, — Дима качнул головой, его лицо стало скорбным. — Виталик… и старик Александр Петрович. Я слышал, ты ведешь расследование? Сень, я должен помочь. Я знал их обоих. Я знаю то… прошлое. Может, я чем-то полезен? Его слова висели в воздухе невысказанным предложением. Он знал. И он давал понять, что знает. — Спасибо, Дима, — голос Арсения был ледяным. — Но это официальное расследование. Я не могу привлекать посторонних. — Я же не посторонний! Мы же друзья! — Дима рассмеялся, но в его глазах что-то мелькнуло — быстрый, холодный расчет. — Ладно, ладно, не буду давить. Но если что — я рядом. Всегда рад помочь. — Он похлопал Арсения по плечу. Тот едва заметно вздрогнул. — Мальчик, — обратился он к Антону, — присмотри за ним. Он всегда был слишком одержим работой, забывал поесть. С этими словами Дима удалился, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжелое, тревожное молчание. — Кто это? — робко спросил Антон. — Он выглядит мило. — Никто, — резко бросил Арсений, снова утыкаясь в бумаги. — И забудь ты о нем. И займись, наконец, полезной работой. Принеси мне кофе. Черный. Без сахара. Антон, задетый за живое, мотнул головой и вышел. Он вернулся через пять минут с двумя кружками. В его голове роились мысли о Диме, о его неестественной белизне зубов, о том, как Арсений напрягся при его виде. Он был так поглощен этими мыслями, что, передавая кружку Арсению, неловко задел локоть. Горячий кофе широкой темной рекой хлынул прямо на стопку бумаг, которые Арсений только что изучал. Среди них была распечатка фотографии стены из цеха — с изображением птицы, сделанным аэрозолем. — Черт! Антон! — взревел Арсений, вскакивая. — Да ты вообще об стенку крошку! — Простите! Я сейчас! — в панике Антон схватил первые попавшиеся салфетки и начал промокать лужу, лишь размазывая коричневую жижу по отпечатанным символам. Арсений отшвырнул его руку с таким выражением лица, что тот чуть не упал. —Отойди! Идиот! Ты все испортишь! — Но я могу исправить! — взмолился Антон, его глаза бегали по кабинету в поисках спасения. И тут его взгляд упал на камин, в котором редко, но все же разводили огонь в холодные дни. Дрова в нем были подожжены. — Я высушу! Быстро! Не дожидаясь разрешения, он схватил промокший листок с самым четким изображением птицы и рванул к камину. Арсений не успел его остановить. — Не смей! Верни! Но Антон уже поднес листок к решетке камина, используя исходящее от него слабое тепло. Пар поднялся от бумаги. Кофе стал высыхать, и на его фоне, в том месте, где краска от спрея впиталась в шероховатость бетона на фото, стали проступать другие, совсем иные линии. Более тонкие, почти невидимые невооруженным глазом, нанесенные, возможно, тем же баллончиком, но другим цветом или с меньшим напором. Это был не просто символ. Это была сложная схема, узор из переплетающихся линий и непонятных значков, окружавших птицу, словно печать. — Арсений… — прошептал Антон, завороженно глядя на проявляющийся рисунок. — Смотрите… Арсений, готовый уже выдать Антону подзатыльник, замер у него за спиной. Его гнев испарился, сменившись шоком. Он молча наблюдал, как его неуклюжий помощник, своим идиотским кофе и своей дурацкой идеей с камином, совершил прорыв. Они смотрели не на простой символ. Они смотрели на карту. Или на ключ. Антон обернулся, ожидая новой порции крика. Но вместо этого он увидел на лице Арсения нечто совершенно иное. Не гнев. Не презрение. А чистое, незамутненное изумление. И что-то еще… признательность? Арсений медленно выдохнул. Он осторожно, как драгоценность, взял высохший листок из рук Антона. —Никому ни слова, — его голос звучал тихо, но уже без прежней ядовитости. — Ни словом о этом. Ни о Диме. Понял? Антон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Арсений посмотрел на него, и впервые за долгое время его взгляд был не отстраненным и не уничижительным. Он был оценивающим. Серьезным. —И… хорошая работа, Шастун, — произнес он, почти неразборчиво, и тут же отвернулся, снова погрузившись в изучение проявившегося символа, оставив Антона стоять в центре кабинета с чувством, будто он только что получил высшую награду. Его обида исчезла. Он снова был полезен. Он снова был нужен. И пусть Арсений был закрыт, как сейф, и пусть он ничего не рассказывал, но теперь Антон знал — он на правильном пути. И его «интуиция» и «неуклюжесть» снова привели их к разгадке.