Сквернословие грех

Александр Христофорович, человек строгих правил и безупречной репутации, испытывал уже много лет особые чувства к монарху, которые выходили далеко за рамки служебной преданности. Это была глубокая, всепоглощающая любовь, сотканная из восхищения силой воли, ума и той особой, почти божественной аурой, что окружала российского императора. Бенкендорф видел в Николае Павловиче не просто правителя, но воплощение идеала, человека, которому суждено было вести Россию к величию. Романов был в глазах своего верного слуги, самым красивым, добрым сильным и...милым, у них было особые отношения при Александре, Николай раскрывался не только как самодержавец но и как человек. В его сердце Николай был не грозным императором, а Коленькой, мальчиком, которого хотелось укрыть от всех бед мира. Особенно трепетным было воспоминание о его любви к белым розам, символу невинности и чистоты, которые он всегда просил ставить в своих покоях. "Белые розы, напоминают мне о чем-то светлом и чистом", – говорил он, и в эти моменты Бенкендорф видел в нем не властного монарха, а ранимую душу, жаждущую красоты и покоя. Особенные минуты их близости, когда тяжесть государственных забот отступала, были наполнены игривой нежностью. Александр помнил, как Николай, забыв о своем статусе, мог озорно укусить его за шею, словно котенок, и залиться звонким смехом. " Вы такой серьёзный граф улыбнулась подарите мне вашу красивую улыбку", – говорил монарх с улыбкой на устах, и в этих словах звучала привязанность. Ночи, проведенные в покоях государя за шахматной доской, были временем откровений. Николай делился своими страхами и надеждами, своими планами и сомнениями. В эти моменты Бенкендорф чувствовал самым любимым не просто слугой, а любимым , которому доверены самые сокровенные мысли. Чувства при котором Николай мог снять броню и быть настоящим "Только с вами, мой любимый , я могу быть самим собой", – признавался император, и эти слова были для Бенкендорфа высшей наградой. Сонная мордашка, прильнувшая к его груди по утрам, была зрелищем, исполненным умиления. В эти моменты Николай был беззащитен и крайне тактильным, как ребенок немного капризный. Александр чувствовал себя хранителем его сна, готовым отвести от него любую беду. " Давай еще поспим ? Я не хочу вставать ещё 5 минуток ", – шептал Николай сонно зевая обнимая графа по сильнее утыкаясь ему в шею, и эти слова западали в сердце мужчины, укрепляя его любовь и преданность а так же умиление перед таким милым императором что позволял себе по капризничать, и все было идеально кроме одного... У Николая Павловича была одна крайне не приятная привычка, сквернословие, Романов часто употреблял в своем лексиконе крайне грубые и не только недостойно высокого сана, импиратор же не трактирщик, чтобы так выражаться, и не кузнец, а в таких ядрёных словечках монарх и им не уступит, Александру Христофоровичу частенько резали слух ругательства, сказанные из столь любимых уст, вспыльчивость, государь пошел не иначе как в батюшку своего покойного, а сквернословием, возможно, в предка своего Петра первого, коим Николай так восхищается и хочет быть похожим во многом, Александр Христофорович не раз упоминал любимому, что сквернословие не красит его и монарху стоит воздержаться от столь вульгарных словечек, но Николай постоянно забывал и в порыве гнева кричал блогом матом: «Сукины отродья!!» «Да расстрелять вас, как собак бешеный, ничем от сучек и не отличаетесь!!» Ругался он, что крайне было неприятно стоящему рядом графу. Одним вечером, когда Николай переодевался в более удобную одежду, стоя спиной, Александр Христофорович посматривал на доску, стоящую перед ним, с некой задумчивостью, решив поднять волнующую его тему. — Коль я заметил, что в последнее время ты крайне падок на сквернословие? — Как бы между делом сказал граф, ставя в партии в шахматы победный для себя шаг и мат. — Ммм, то есть моя агрессия, что является таким же грехом, как и сквернословие, тебя не особо волнует? — С ухмылкой заявил Николай, прикрывая свое голое тело ночной сорочкой, растепав немного волосы. Романов, как ни в чем не бывало, подошёл к своему креслу и, вальяжно сев в него, игриво улыбнулся, поднимая медленно глаза на сидевшего напротив любовника? Нет, для Николая его дорогой Сашенька не был ни любовником, ни уж тем более не фаворитом, он был любимым человеком, которого нельзя было заменить, забыть или снять с должности, граф уже много лет назад пустил в сердце ещё князя корни, поростая всё больше и больше, пока не занял всё свободное место собой, и избавиться от него было невозможно, да и зачем? - Твоя агрессия меня волнует, Коля, безусловно. Но сквернословие – это другое. Это… не достойно тебя. Ты – император, символ России. Твои слова должны быть взвешенными и благородными, а не… - граф запнулся, подбирая подходящие слова, - …не базарными. Николай приподнял бровь, наблюдая за графом с нескрываемым интересом. — Базарными? Тебе не нравится, как я выражаюсь? Тебе стыдно за меня что ли ? — В его голосе прозвучала легкая обида, но Александр не поддался на провокацию. - Мне не стыдно за тебя, Нико. Я люблю тебя. Но я хочу, чтобы ты был лучшей версией себя. Ты можешь быть строгим, даже жестоким, если этого требует ситуация. Но ты не должен опускаться до брани. Это унижает не только тех, на кого она направлена, но и тебя самого. Николай промолчал, отвернув голову в сторону окна. Романов о чем-то задумался, после хитро прищурившись, он перевел взгляд на любимого, после же медленно закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку кресла, замечая взгляд прикованных глаз на своих обнажённых ногах. Александр как-то непроизвольно перевёл взгляд на красивые подтянутые ноги монарха. — Я не вижу проблемы в своей привычке, как и в вашей, – произнес Николай, нарушая тишину. — В моей? – недоуменно переспросил граф, не понимая, о чем идет речь. Николай, заметив недоумение на лице Александра, продолжил, не отводя взгляда от удивлённо личика жандарма. — Да, в вашей привычке ругаться матом на своих жандармов. Вы не думайте, что я не знаю немецкий и не понимаю, что вы кричите, когда смотрите на них с таким взглядом, будто хотите их убить. Чуть ли не промурлыкал Романов хитро щуря голубые глазки словно лиса. Граф, слегка смущенный, не знал, как отреагировать. . — Я не кричу на них просто так, Коля. Я требую уважения и порядка. Это моя работа, – нарушив наступившую тишину Бенкендорф, стараясь сохранить спокойствие. — Работа или нет, это не меняет сути. Ты тоже символ, как и я. И твои слова имеют вес. Ты не должен опускаться до их уровня, – ответил Николай, его голос был ласковым и даже игривый он явно заигрывал с любимым ему жандармом и заигрывал крайне открыто