Холодное предвкушение

Апартаменты Аддамсов поглотил мрачный уют. Однако спустя пару дней для Мортиши привычная атмосфера вдруг показалась назойливой и недостаточной, чтобы заглушить навязчивые мысли. Она провела ночь в беспокойном полусне, ворочаясь на простынях. Каждый скрип, шорох за окном казался ей насмешливым. Ей чудился в воздухе едва уловимый аромат старинной пудры, воска и холодного металла. Она вглядывалась в темноту, почти ощущая на себе тот пронизывающий взгляд, от которого по коже бежали мурашки от какого-то щемящего притяжения. Рассвет застал ее все еще бодрствующей, с стучащими висками. Только спустя время она смогла успокоиться и закрыть глаза.  Но короткий, тревожный сон прервал тихий, но настойчивый стук. Прежде, чем Мортиша успела ответить, дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное лицо Уэнсдей. Но что-то в нём было иным. Обычно мёртвенно-бесстрастные глаза дочери сейчас горели странным огнём, сконцентрированным, яростно-заинтересованным. В них читалось непривычное… уважение. — Мать, спите?, — спросила она, входя в комнату. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сдержанность. — Была первая лекция с Графиней Элизабет по истории искусств — это вводная тема.  Ведьма, всё ещё в постели, с трудом приподнялась на локте, стараясь сохранить на лице невозмутимость. Сердце сделало в груди болезненный кувырок. «Она. Снова. Я только что почти забыла» — Я вся во внимании, дорогая, — произнесла Мортиша, голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Она сделала мягкий, ободряющий жест рукой, приглашая дочь продолжить. Внешне — абсолютное спокойствие и материнская забота. Внутри — немое бешенство на саму себя за эту слабость, что не отпускала её всю ночь и вновь ворвалась в её мысли.  Уэнсдей подошла к кровати и замерла, прямо сложив руки за спиной. — Она продемонстрировала, — начала Уэнсдей, и слова полились из неё с нехарактерной скоростью. — Элизабет рассказывала об артефактах, о контролируемом разрушении, как о высшей форме искусства, о весе истории в руках. — Монотонный голос дочери оживился редкой интонацией, почти восторгом. Мортиша кивала, поддерживая иллюзию внимательного слушания. Она ловила каждое слово, но разум был парализован одной мыслью. — Почему я не могу перестать думать о ней? — это раздражало. Раздражало так, как ничто другое прежде. Она не злилась на Графиню и уж тем более на дочь. Нет. Вся ярость была направлена внутрь. На собственную неспособность взять себя под контроль. Она была Мортиша Аддамс. Её воля была стальна. Её эмоции — под безупречным собственным влиянием. И теперь какая-то древняя вампирша одним лишь взглядом и парой фраз сумела всколыхнуть в ней этот хаос, это малодушное, подростковое смятение, от которого она давно отвыкла. —…она сказала, что истинная красота — это не создание, а контролируемое разрушение, — завершала свой восторженный отчёт Уэнсдей. Мортиша заставила свои губы растянуться в одобрительной улыбке. — Звучит… достойно, — произнесла она. — Я рада, что новый преподаватель находит в тебе столь выдающуюся ученицу. Уэнсдей кивнула, проницательный взгляд на мгновение задержался на лице матери, будто интуитивно она что-то осознала, словно пытаясь прочитать мысли, но затем развернулась и вышла так же бесшумно, как и появилась. Как только дверь закрылась, улыбка мгновенно сползла с лица женщины. Она с силой сжала пальцами бархатное одеяло, ноздри слегка расширились. Она ненавидела это странное чувство. И больше всего на свете она ненавидела то, что единственным лекарством от мыслей, скорее всего, могло стать лишь новое столкновение с иэ источником. И она решилась. План созрел в голове. Она не будет бежать на поводу у эмоций. Она будет действовать, как хищник: Её цель — доказать себе, что она всё ещё та, кто сама диктует правила. Она заставит эту древнюю гордячку увидеть ее. Не как трусливую, а как равную.  *** Мортиша стояла перед зеркалом в своей гардеробной до позднего вечера. Ее пальцы наткнулись на платье глубокого черного оттенка, которое идеально подчёркивало бледность кожи. Кружевной воротник обхватывал горло, а рукава — изящные руки мертвеца, силуэт был строгим и соблазнительным одновременно. Она выглядела, как воплощение элегантности. Гомес, наблюдавший за ней, с восторгом присвистнул. — Cara Mia! Ты выглядишь так, словно собралась на свидание с самим графом Дракулой, чтобы обсудить с ним… ночные развлечения! — Он подмигнул ей с непристойным намеком, его брови поползли вверх. — Может, отменить все дела и посвятить вечер… подобным приятным занятиям? Мортиша закончила поправлять рукава и повернулась к нему. — Не сегодня, дорогой, — голос прозвучал ровно. — Я не в настроении для игр. Она прошла мимо него, не удостоив его ошеломлённую гримасу еще одним взглядом. Уход был не оставляющим сомнений. Выйдя в коридор, она двинулась решительным шагом. Ее каблуки отбивали четкий ритм по каменным плитам. И каждый, кто встречался ей на пути, невольно замирал, цепленный той аурой неоспоримой,ю власти, что исходила от нее. Все это было частью плана — явить себя миру, собрать волю в кулак, настроиться на предстоящую «схватку». Не сбавляя шага, она вошла в кабинет директора, не постучав. Ларисса Уимс вздрогнула и чуть не уронила склянку с чем-то дурно пахнущим. — Миссис Аддамс! Очень неожиданно…  — Где Графиня Элизабет проводит свободное время? — спросила Мортиша без предисловий. — Кто? Графиня? — Ларисса заёрзала, почувствовав напряжение. — Она… обычно в своем кабинете. В самой дальней части Невермор. Но, Миссис Аддамс, она никого туда не пускает без приглашения, она сказала что… — Спасибо, Ларисса, — Аддамс перебила её, уже разворачиваясь к выходу. Ее тон не оставлял сомнений — разговор окончен. Дверь захлопнулась.  — Все записи к ней только через меня.. — пробубнила себе под нос Уимс, смутно ощущая, что только что стала свидетелем начала чего-то непоправимого. *** Аддамс шла с чувством глубочайшего удовлетворения. План работал. Она действовала, а не реагировала. Открыла дверь, зашла внутрь. Кабинет Графини оказался именно таким… заросшим тенью вековых тайн. И там, в самом сердце, за массивным столом из темного дерева, сидела она. Графиня Элизабет. Просто сидела, абсолютно неподвижная. Ее взгляд был устремлён в никуда. — Идеально, — пронеслось в голове Мортиши. — Она ничего не подозревает. — Сделав глубокий вдох, отточив волю, она прошла глубже. Шаги были уверенными. Она была готова. Шла, не замедляясь, платье шуршало в гробовой тишине. Она остановилась перед самым столом, нарушая чужое уединение. Ее дыхание было ровным, но внутри всё кричало от непонятного невыносимого напряжения. Элизабет медленно, очень медленно подняла глаза. Они встретились взглядом. На лице не было удивления. Ни одна из них не произнесла ни слова. Вызов висел в воздухе между ними. Мортиша осмелилась. И Графиня это и вправду оценила. — Нам надо поговорить. — Аддамс старалась держать уверенность, но голос слегка дрогнул. Губы Графини тронула чуть заметная усмешка. Она медленно, с преувеличенной небрежностью, отвела взгляд от Мортиши, уставившись на пламя свечи на столе, словно найдя там нечто бесконечно более интересное. Это демонстративное безразличие косило острее любого упрёка. — Как Вы посмели ворваться в мой кабинет? — голос Элизабет прозвучал тихо, почти задумчиво, без тени гнева. — Без стука. Без записи. Без разрешения.  Словосочетание «без записи» заставило ведьму насторожиться. Кабинет был частью Невермора. Но та лёгкость, с которой Графиня присвоила его себе, говорила о многом. О её уверенности. О её праве. Но они обе знали, зачем она пришла. Мортиша позволила себе сделать один шаг вперёд. — Без разрешения? — голос прозвучал спокойно. — Мне показалось, это кабинет преподавателя Академии Невермор. Разве не так? Или у нас теперь новые правила, о которых мне, как главе комитета, не сообщили? Элизабет наконец-то повернула к ней голову. В глазах вспыхнул заинтересованный блеск. — Поговорить, значит? — Она медленно поднялась, движение было подобным скольжению, бесшумным и неестественно плавным. Она приблизилась, и обошла Аддамс полукругом. — Новые правила? Милая, — произнесла она, и это слащавое, снисходительное обращение прозвучало как пощёчина. Ноги Мортиши едва не подкосились от волны раздражения и предательского спазма в глубине живота. — Здесь правила не менялись со времён, когда Ваши предки ещё ползали в грязи. Вы просто… недостаточно стара, чтобы их знать. — Раздался ядовитый смешок. — И Вам ли говорить о правилах? Дорогая, Вы, будучи замужем, пришли ко мне на «разговор»… выяснять отношения. Она остановилась прямо перед Мортишей. — Но вот в чём проблема… Вы пришли потому, что я позволила вам прийти. Думаете, это Вы выследили меня? Это я вела Вас. Только вот, я дала Вам выбор — не приходить, но Вы здесь. Передо мной.  «Вы пришли потому, что я позволила Вам прийти»: до Мортиши стало медленно доходить осознание. Та самая неподвижность Элизабет, которую она приняла за уязвимость, была позой хищника, затаившегося в засаде. Та лёгкость, с которой Ларисса выдала информацию... А что, если это было не её слабоволие, а часть чужого замысла? И её уверенная походка навстречу своей добыче была на самом деле шагом бабочки, целенаправленно летящей на яркий огонь? — Ваш муж… его глупая шутка насчёт Дракулы… Смешно. Он и представить не может, с кем Вы действительно теперь жаждете провести вечер. Вампирша прервала раздумья ведьмы. — А Ваша дочь… Такая яркая, такая податливая. Её ум так жаждет знаний, что она даже не спросит, какой ценой они получены. Мортиша замерла, ее кровь стыла в жилах. Графиня подстроила всё это. Всё это было приманкой. — Вы не пришли требовать ответов, Миссис Аддамс, — Элизабет наклонилась чуть ближе, шёпот был обжигающе холодным. — Вы пришли просить. Просить прикоснуться к тому, что старше Ваших самых тёмных снов. И я ещё не решила… достойны ли Вы такой милости. Она отступила на шаг, выражение снова стало отстранённым и надменным. — А теперь… покиньте мой кабинет. Вы нарушили моё уединение. В следующий раз… запишитесь ко мне через директорису Уимс. Если я сочту это занятным… я, возможно, соизволю Вам прийти. Ярость ведьмы сменилась ужасом и… нестерпимым интересом. Она не просто имела дело с силой. Она имела дело с мастером. — Это не может быть, я же замужем — пошло внутреннее отрицание. Но все, будто пазл, сложилось воедино. И слова дочери в том коридоре, и эмоции на сцене, и это фокусирование в изучении рода вампиров прошлой ночью, даже сейчас — она стоит рядом с ней, не уходит..и ради чего? Уже было не важно, она просто не хотела уходить. Ледяное презрение вампирши наткнулось на стену. Ведьма не дрогнула, не отступила ни на шаг. Её тёмные глаза, в которых должно было читаться унижение или страх, пылали совершенно иным огнём — вызовом, азартом и… голодом. Это молчаливое неповиновение оказалось для Элизабет неожиданностью. Никто за последние столетия не осмеливался так смотреть на неё. Она двинулась вперёд — мгновенное, сверхъестественное перемещение. Её рука вцепилась в плечо Мортиши и с силой прижала ее к косяку двери. — Я сказала, убирайся отсюда, — Прошипела она, слова обожгли кожу Мортиши. Казалось, сама тьма вокруг сжалась, давя на грудь, пытаясь заставить подчиниться. Это была не просто сила — это был приказ существа, привыкшего, что мир склоняется перед ним. Но вместо ожидаемй реакции в глазах оставалась неистовая страсть, что Элизабет на мгновение опешила. Дыхание ведьмы стало частым, на губах играла почти что экстатическая улыбка. Её завело это. Завело грубое доминирование, проявленная сила, сама опасность ситуации. Её тянуло к этой тьме. Это осознание поразило Элизабет. Её маска в миг дрогнула, в глазах мелькнула растерянность, а за ней — страх. Страх перед этим… неприкрытым, жаждущим ответной реакции желанием. Её боятся, перед ней трепещут, её обожествляют. Но так… Так на неё правда не смотрели никогда. Она резко, с отвращением, отдернула руку. —Убирайся, – повторила она, но в голосе уже не было прежней всесокрушающей силы. Слышалась лишь сдавленная ярость и… смущение. Она понимала, сейчас в ней разжигаются чувства, которые она три века боялась ощутить вновь. Мортиша медленно выпрямилась, не сводя с Графини пылающего взгляда. Она все поняла. Она увидела эту трещину. Этот миг слабости. И контроль, желанный, сладостный контроль, снова вернулся в ее руки. Она не стала говорить ничего. Лишь провела рукой по помятому рукаву и ринулась прочь. Ее движения снова стали плавными и полными собственного достоинства, хоть она и чувствовала на спине след взгляда. Это было одновременно невыносимо и пьяняще. — Она наблюдает. Чувствует. Следит за каждым моим движением, — пронеслось в голове Мортиши, по спине пробежал противный холодок. Осознание тотальной видимости. И самое ужасное было в том, что ей это нравилось. Нравилась эта всевидящая опека, этот пограничный с болью интересс который она никогда не ощущала — это пугало. Но когда Мортиша была уже в коридоре, в спину ей ударил голос Графини, с новой, колкой ноткой. — Это платье на Вас смотрится достойно. Оно... говорит о многом. О выборе. О вкусе. Желании. Мортиша остановилась. Всего на пару секунд. Признание. Графиня видела не просто ткань — она видела суть. И затем ведьма продолжила исчезновение в тенях Невермор, оставив Элизабет одну — впервые за долгие столетия по-настоящему взволнованную и сбитую с толку. Охота продолжилась, но роли в ней окончательно перепутались. А план «столкнуться с источником мыслей» провалился с оглушительным треском. Ибо как можно изгнать из головы того, чьё присутствие стало лишь ярче, острее, реальнее после встречи? Мортиша не просто провалилась в мысли о ней. Она осознала, что стоит по колено в этом омуте, и у неё не осталось ни малейшего желания выбираться на берег. Она шла по коридору, и каждый отзвук её шагов говорил об одном — это было только начало. Первый акт сложного, притягательного танца, в котором ведомый вот-вот мог стать ведущим, а жертва — палачом. Или наоборот.