Холодное предвкушение

…За пару дней до… Покои Аддамсов погрузились в непривычную тишину. Мортиша Аддамс металась по комнате, руки нервно теребили длинные черные волосы Взгляд был пустым и отрешённым, как будто она смотрела сквозь, в глубины своей души. Мысли о Графине заполнили разум. — Как я могла позволить себе так унизиться? — этот вопрос крутился в голове, не оставляя ей покоя. Она вспомнила каждый жест, каждое слово, прокручивала мимику вампирши — та будто играла с ней в кошки-мышки. Каждый момент их общения теперь казался ей мышеловкой. Мортиша остановилась у окна, отражение в стекле выглядело убито. В голове пронеслась мысль. — Надо изучить род этой жалкой вампирши. Кто она на самом деле? Каковы корни? Дух восстал из пепла унижения, и в ней закипала решимость.  Начались затянутые дни изучения. Гомес, с тревогой и желания утешения, пытался обнять жену, но она мягко высвободилась. — Не сейчас, дорогой, — голос был мурчащим, но непререкаемым. — У меня болит голова. Он хотел что-то сказать, предложить, но увидел в глазах четкий отказ и границы.  Даже Уэнсдей, чей проницательный взгляд, казалось, видел все насквозь, получила вежливый, но жёсткий отпор. — Мать, Ваше поведение отклоняется от привычных паттернов. Требуются ли Вам… — Требуется тишина и уединение, дорогая. Пожалуйста. Она отгородилась ото всех, погрузившись в молчаливое, одержимое исследование. Днём и ночью она штудировала древние, покрытые пылью и паутиной тома из запретного раздела библиотеки Академии Невермор. Она искала не истории, не легенды. Она искала слабости. Закономерности. Ключи. И она нашла. Не заклинание, не оберег. Глубокую, интимную слабость этого рода — сокрушительную скуку бессмертия, жажду новых, острых, настоящих ощущений, способных пробить многовековую броню апатии. И особенно изучила «вирус», которым была заражена Графиня. Вдоль и поперек — она знала каждую слабость, физическую и моральную.  *** …За день до… Солнце едва успело взойти, когда коридоры Невермор уже наполнились гулом голосов. Студенты спешили на занятия, их смех и разговоры эхом отражались от древних каменных стен. Воздух был наполнен оживлением и суетой, столь чуждыми мрачной атмосфере замка. Именно в этой толпе, среди потока оживлённых лиц, их взгляды встретились. Мортиша Аддамс шла по коридору, стараясь сохранять обычное невозмутимое выражение лица, но под ним скрывалась усталость от бессонной ночи, проведённой за изучением древних фолиантов. Она чувствовала тяжесть век и лёгкую дрожь в пальцах, но её разум был ясен, от знаний. Элизабет стояла чуть поодаль, прислонившись к арочному проёму, наблюдая за студентами с видом безразличия. Но когда взгляд скользнул по толпе и встретился с глазами ведьмы, что-то дрогнуло. Это длилось всего мгновение — меньше секунды. Взгляд Аддамс был не просто осознающим. Он был знающим. Глубоким, проникающим, лишённым страха. В нём читалась не просто догадка, а уверенность. Уверенность в том, что она видит сквозь все слои высокомерия, сквозь века отточенной маски, прямо в самую суть. Она знала. Знала слабости, историю, природу. И это знание делало ее сильной. Опасно сильной. И в ответном взгляде Элизабет мелькнула паника. Глубокий, инстинктивный ужас перед тем, что ее тайна, самая сокровенная суть, оказалась раскрыта. Это было похоже на удар под дых. Её безупречная маска на долю секунды исказилась. Затем толпа студентов переместилась, кто-то прошёл между ними, и момент был утрачен. Графиня резко отвела взгляд, лицо вновь стало маской, но пальцы непроизвольно сжались в кулак. Она сделала вид, что изучает вид за окном, но напряжение в позе выдавало с головой. Мортиша же, чувствуя странное головокружение, медленно продолжила путь. Уголки расплылись в неосознанной улыбке. Графиня поняла, что нужно действовать. Торможение было равно самоуничтожению. Она не собиралась ждать. Оттолкнулась от холодного камня арки, движения, всегда полные неспешной грации, стали более целеустремлёнными. Она шла по коридору, не замечая расступающихся перед ней студентов. Взгляд заставлял самых болтливых замолкать и спешно уступать дорогу. Внутри все кипело, но разум оставался холоден. Одна мысль пульсировала в висках, как набат: Ларисса Уимс — единственный человек, чья воля и ресурсы могли предотвратить угрозу. Дверь в кабинет директрисы проявилась перед ней. Элизабет не стала стучать. Она распахнула ее, полотно с стуком ударилось о стену. Ларисса Уимс сидела за своим массивным письменным столом. Ее пальцы на мгновение замерли на странице открытого фолианта. Взгляд медленно поднялся на вошедшую. — Графиня, — голос Уимс был спокоен, но в нем не было и тени обычной светской учтивости. — Вы явились без предупреждения.  Элизабет закрыла дверь за спиной. Прозвучал щелчок замка. Она сделала несколько шагов вглубь и уперла обе ладони в письменный стол, нависнув над директрисой. — Нам нужно заключить сделку, Ларисса, — Голос был тихим. — Вы предоставите мне все, что потребуется. А я обеспечу Ваше будущее в этих стенах. Она выпрямилась, ее взгляд скользнул по полкам, заставленным книгами, словно ища что-то конкретное. — А сейчас, — продолжила она с отстранённостью, — скажите мне, где находятся самые сокровенные… библиотеки. Ларисса Уимс замерла. Веки дрогнули, а на лице отразилось неподдельное изумление. —Сделку? О какой сделке может идти речь? Доверять кому-либо доступ к… к самым сердцевинам знаний Невермора — это решение, требующее веского обоснования. Я не могу заключать договор на таком уровне с новым членом совета. Элизабет издала короткий, сухой смешок. — Вам ли говорить со мной о доверии и обоснованиях, Ларисса. — голос упал до шепота. — Позвольте я проясню нашу ситуацию. Я не прошу. Я информирую Вас о новых правилах. Вы не даете мне доступ. Вы возвращаете долг. Долг за то, что Ваша академия все еще стоит на этом месте, а не лежит в руинах, поглощённая лесом.  С последними словами Элизабет сделала едва заметное движение пальцем, якобы очерчивая всю территорию академии. Ларисса осознала. В гробовой тишине прошло несколько секунд. Директриса отвела взгляд, плечи слегка поникли. — Хорошо, — тихо сказала она, вставая. — Пойдёмте.  Она молча повела Элизабет по тайным проходам замка, скрытым за панелями с подвижными камнями и иллюзорными стенами. Они спустились в самое нутро. Элизабет, переступив порог, чуть заметно вздрогнула. Ее ноздри расширились, улавливая слабый, едва заметный аромат, витавший между стеллажами: шлейф магии этой Аддамс. Она была здесь. Совсем недавно. Графиня молча обвела взглядом помещение.  — Благодарю Всм, директриса, — ее голос вновь приобрел вежливое звучание, от чего становилось только страшнее. — Ваше понимание ценится. Теперь оставьте меня. Мне нужно… ознакомиться. Ларисса, не говоря ни слова, развернулась и вышла.  Когда шаги директрисы затихли,  пальцы Элизабет, скользившие по корешкам в разделе, посвящённом не-мёртвым, замерли на пустом месте. На идеально чистом, лишь вокруг запылённом пространстве, где ещё совсем недавно покоились несколько специфических томов. Тома, содержавшие самую сокровенную историю её рода, его слабости, древние клятвы и секреты, которые не должны были знать смертные. — Кто хранит такие книги в академии? Она обвела взглядом полки ещё раз, ее глаза выхватывали малейшие детали. Следы. Свежие следы. Отчетливые очертания, оставленные именно теми фолиантами, что она искала. Догадка превратилась в уверенность. Аддамс. Не просто знала. Она уже действовала. Опередила ее. Эта девочка, по годовым маркам самой вампирши, не просто украла ее тайну — она физически украла знания о ней, лишив Элизабет возможности понять масштаб угрозы и предугадать ее следующий ход. Губы вампирши искривились. Ярость промчалась по телу, требуя немедленного возмездия. Но разум, отточенный веками интриг, мгновенно погасил этот порыв. Удар вслепую — удел слабаков. Если Аддамс взяла книги о вампирах, значит, она уже изучила врага. Значит, защита против вампирши уже выстроена или строится. Атаковать сейчас — играть на ее поле. Но каждое существо помечено. И Элизабет знала, где искать слабость Мортиши. Резко развернувшись, Графиня направилась в другой, еще более мрачный угол библиотеки. Раздел, посвящённый культам и колдовским родам. Её взгляд жадно пробежал по полкам, выискивая нужные имена. И вот он — скромный, но зловещий набор томов. «Хестер Фрамп: Генеалогия и Практики», «Проклятия и Благословения Рода ведьм», «Симбиоз с Нетварным: История ведьм». Губы растянулись в ухмылке. Если Мортиша изучает вампиров, чтобы защититься, то вампирша изучит ведьму, чтобы напасть. Она найдёт слабость. Её самую большую любовь. Её самое большое проклятие. Её родовой грех. И тогда она нанесёт удар, от которого у семьи Аддамс не останется и мокрого места. Она потянулась к книге, пальцы сомкнулись на потёртом кожаном переплете. Её глаза, привыкшие к мгновенному поглощению текстов, теперь медленно, с чувственным наслаждением скользили по строчкам древних манускриптов. Она искала не заклинания уничтожения. Нет. Это было бы слишком просто, слишком грубо для такой изысканной добычи. Она искала нечто гораздо более глубокое. Суть принципа подчинения. У каждого могущественного существа, у каждой древней линии есть изначальный источник силы, первопричина, «хозяин», архетип, запустивший механизм наследования. У ее собственного рода — первый вампир, чья кровь, выпитая, дарует силу, но привязывает к дарителю. Элизабет сама когда-то была на «побегушках» у такого прародителя, пока не пережила его, не впитала его силу и не стала сама себе властью — никому не подчиненной. И теперь взгляд упал на главу, описывающую аналогичный принцип у архаичных ведьминых кровей. Там говорилось о «Первичном Обете», о «Тени у истоков» — некой изначальной силе, с которой первый из их рода заключил сделку, давшую начало всей линии. Эта сила не была хозяином в прямом смысле, как вампир-прародитель, но она была ключом. Тот, кто контролировал связь с этим источником, кто мог его перенаправить или подчинить… тот получал легкую власть над ведьмой. Уничтожить Мортишу? Какое расточительство. Какая бесполезная трата потенциала. Нет. Она будет её «хозяйкой». Но не как вульгарного вампирского послушника, связанного узами крови. Нет. Это будет тоньше, изощреннее. Она не просто подчинит её волю — она станет для неё самим источником её силы, её магии. Она присвоит себе её связь с «Тенью у истоков», станет между Мортишей и её наследием. Она будет той, без чьего позволения сила этой ведьмы будет неполной, ущербной. Без чьего взгляда дар будет казаться пресным. Желание завладеть ею, не сломав, а подчинив себе самую суть её природы, разгоралось внутри Элизабет с каждой прочитанной строчкой. Оно пульсировало, становилось навязчивой идеей. Она представила, как те гордые, всепонимающие глаза будут смотреть на нее с признанием превосходства как нового источника ее мощи. Как тот острый ум будет работать на нее. Как древняя сила будет питать ее собственную через эту новую, связь. Убийство? Нет. Она хотела обладания. Абсолютного и неоспоримого. Элизабет откинулась на спинку стула. План изменился. Её пальцы, перелистывавшие страницы, замерли. Взгляд, выхватывающий ключевые слова, упал на потёршийся золотой тиснёный корешок: «Одержимость ведьмы и чем чревато». Что-то ёкнуло внутри Элизабет, смутное предчувствие. Она потянула книгу к себе, и пыль столетий заклубилась в воздухе. С первых же строк чтение превратилось в ошеломляющее зеркало. Это был не просто трактат. Это было точное, пошаговое описание поведения Мортиши Аддамс: 1. Признание силы и превосходства объекта.  То самое мгновенное, безмолвное измерение и взаимное признание двух могуществ, что произошло между ними в зале во время торжества, когда их взгляды встретились впервые. 2. Страх, смешанный с волнением.  В пустом коридоре, когда Элизабет застала ее врасплох, загнала в угол колкими фразами и увидела, как на глазах у Аддамс почти выступили предательские слёзы бессильной ярости и страха.  Не хватало лишь подтвердить третий пункт: 3. Возбуждение от близости к тьме, что превосходит ее собственную.  Элизабет читала, и кусочки пазла вставали на свои места. Первая стадия: Бегство. Инстинктивная попытка избежать присутствия.  — Она рванула из зала от меня на собрании, — пронеслось в голове Элизабет. Вторая стадия: Контроль. Попытка рационально осмыслить и обуздать влечение, приблизившись к источнику страха, изучить его. — Теперь она придет ко мне. — у Графини был четкий план, она знала, как действовать.  Третья стадия: Поглощение. Полное сосредоточение на объекте одержимости, его истории, его природе. — Она изучала мой род. Ярость и презрение, кипевшие в Элизабет, начали уступать место другому чувству. Она думала, что ведёт тонкую охоту, что Мортиша — гениальный противник, строящий защиту. А на самом деле… Её взгляд упал на самую нижнюю строку на странице, на итог, подведённый каллиграфическим почерком. «…ибо влечение это не контролируется волей. Оно старше разума. Глубже страха. Это зов тьмы к тьме. И ведьма, сколь бы могуща она ни была, лишь следует ему, оправдывая рассудком то, что есть голод души». Тишина в подвале стала абсолютной. — Наивная девочка? Нет. Не наивна. Одержима. Мортиша Аддамс не строила против неё козни. Она болела. Болела ею. Её силой. Её сущностью. Её тьмой. Всё её «противостояние» было не стратегией, а симптомом. Попыткой разума объяснить и обуздать то, что объяснению и контролю не поддавалось — магнетический зов. И Элизабет… Элизабет была не охотником. Она была объектом страсти. На губах медленно растянулась улыбка осознающая новую игру. Она не просто хотела заполучить ведьму. Теперь она поняла, что та уже принадлежит ей по праву этого древнего зова. Оставалось лишь сделать последний шаг. Принять это посвящение. И превратить одержимость в полное подчинение. Элизабет перевернула страницу. Её взгляд, жадно впитывающий каждую строчку, упал на заключительный абзац. Что означает «Тень у истоков»?: «…и возгоревшаяся страсть сия позволит Вам заполучить ведьму, даже если сердце ее отдано семье, и родные узы крепки. Ибо ничто не сравнится с магнетическим притяжением к истинной тьме, коей Вы являетесь». Семья. Вот главные конкуренты. Но книга утверждала, что это не помеха. Наоборот, победа над столь сильным притяжением сделает обладание лишь слаще. Мысль о том, чтобы вырвать Мортишу из странной семейки, заставить предпочесть ее, Элизабет, всему, что та знала и любила, вызвала прилив сладостного возбуждения. — Заманить. Любым способом. — пронеслось в голове. И тогда взгляд скользнул ниже, на отдельную строку, написанную более мелким, убористым почерком, будто добавленную позже в качестве личной заметки на полях: «Перед тем как ведьма переступит Ваш порог по зову сердца, произнесите сии строки…» Ниже был начертан короткий, но сложный заговор. Последовательность гортанных звуков и вибраций, предназначенных для самой ткани реальности. Он был похож на ключ, созданный, чтобы повернуть невидимый замок на душе ведьмы. И финальная инструкция, от которой кровь застыла в жилах даже у вампирши своей простой жестокостью: «…а затем доведите ее до слез. Слезы, пролитые на Вашей территории, по Вашему принуждению, завершат ритуал. Они будут той чернильной подписью, что скрепит ее душу с Вашей волей». Элизабет медленно провела пальцем по древним словам. Уголки губ приподнялись в выражении бездонного удовлетворения. Все стало на свои места. Она мысленно представила Мортишу в своих покоях. Неспособную сопротивляться зову. Она прочувствует тот самый заговор, который уже начала заучивать, ощущая странную энергию на языке. А потом… потом она сделает так, чтобы из тех всепонимающих глаз покатились слезы. И тогда Мортиша Аддамс будет принадлежать ей. Элизабет закрыла книгу. Тишина в запретной библиотеке больше не была для нее враждебной. Она была полна обещаний. Обещаний обладания. — Сначала ей нужно сбежать, чтобы влечение стало невыносимо сильным. *** …За 10 часов до разговора… Тишина в кабинете Элизабет была иной, чем обычно. Элизабет сидела за столом. Ее взгляд был прикован к маленькому, пожелтевшему клочку пергамента, который она вынула из потайного ящика. Он был найден тогда, в запретной библиотеке, засунутый между страницами того самого трактата об одержимости. Не часть книги, а нечто куда более личное — чья-то пометка. Это была инструкция. Сложный алгоритм из гортанных слогов и мысленных образов, позволяющий внедряться в ментальное пространство другого существа. Своего рода метафизический троянский конь. Но была и цена, и условие. «Сие действует лишь на инородный ум. К крови своей — глухо. И да падет ярость твоя на жертву, ибо гнев есть ключ, что отпирает врата чужой души». Нельзя было проникнуть в разум себе подобного. И нужно было разозлиться. По-настоящему. Ярость была не побочным эффектом, а топливом, катализатором, без которого заклинание оставалось мёртвыми буквами. Глаза были закрыты. Губы беззвучно шептали те самые слова, эти чуждые, неудобные звуки, которые резали язык. Они не несли смысла для разума, но несли огромный вес для души. С каждым произнесённым слогом воздух в комнате становился плотнее. Тени на стенах заколебались. Она вкладывала в шёпот приказ. Не желание услышать, а волю — войти. Представляла не образ Мортиши, а брешь в её защитах, в которую можно просочиться. Последний слог отзвучал и повис в густом воздухе. Наступила тишина. Теперь нужно было самое сложное. Стать заклинанием. Разжечь в себе гнев, что должен был стать ключом. Джеймс Патрик Марч… Имя прозвучало как шрам, который никогда не заживёт. Он не был чудовищем. Он был хуже. Он был аристократом, учёным, джентльменом с безупречными манерами и глазами. Он не стремился уничтожить. Он стремился коллекционировать. Он видел в ней не женщину, не личность, а изысканный экспонат. —Совершенство, застывшее во тьме, — называл он Графиню. Его «любовь» была пыткой. Это были не то, чтобы побои, а скорее унизительные эксперименты. Он изучал ее боль, страх, бессмертие с интересом садиста. Он лишил права на чувство, превратив все, к чему она могла бы прикоснуться, в потенциальный объект для его больной фантазии. Но злость была направлена не только на него. Она была направлена и на себя. На ту часть себя, которую он пробудил и которая… тянулась к его тьме. Которая в самом аду его одержимости находила отражение собственной сути. Эта мысль вызвала такую волну самоотвращения, что ее затошнило. Она ненавидела его за то, что он сделал, но еще больше ненавидела себя за те струны, которые он задел. И эта ненависть, эта ярость, наконец, вспыхнула в ней с новой силой. Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела ту клетку, в которую он ее заключил. Но тут добило еще одно воспоминание.  Ее возлюбленный. Гордый, страстный, с огнём в крови, который не боялся ее тьмы, а делил ее с ней. Их совместная жизнь была союзом равных, вспышкой в вечной ночи. Джеймс, с его больной, собственнической одержимостью, не мог этого вынести. Видеть её ее кем-то, кто был ей под стать? Нет. Она должна была принадлежать только ему. И он подарил ей отель «Кортез» в самом сердце Лос-Анджелеса. Неприступный, роскошный, готический замок посреди города. Ее настоящий возлюбленный давно исчез. Бесследно. Для вампира — невероятно. Он просто не вернулся. Элизабет обыскала весь город, весь мир. Ничего. Ярость и отчаяние были всепоглощающими, но тщетными. Джеймс снова был рядом. Он шептал ей на ухо свои теории. Может, вечная жизнь с тобой показалась ему скучной? Может, он просто устал от тебя, как и все остальные? Он заставил ее усомниться в себе, в своей способности быть любимой. И она, в своем горе, поверила. Мысль о том, что ее бросили, стала еще одной цепью, сковавшей ее сердце. Правда открылась спустя десятилетия. В отеле начался капитальный ремонт. Два рабочих, вскрывая старые стены, случайно снесли фальшивую перегородку. За ней оказалась комната-клетка. И в ней — он.. Валентино. Он был жив. Но что от него осталось? Истощённое, обезумевшее от голода и одиночества существо. Годы в каменном заточении, без крови, без надежды, свели его с ума. Увидев людей, он набросился на них с животной яростью голодного зверя. Это была бойня. Он безжалостно расправился с ними, утоляя жажду, которую копил все это время. А затем, в тот же вечер, сам Патрик Марч, чья душа была навеки привязана к стенам этого отеля, его главный и самый ужасный постоялец, пригласил ее на ужин. Это была их традиция, но встречаться они могли раз в неделю.  И с тем самым, безумным блеском психопата в глазах, он рассказал ей. Спокойно, детально, разворачивая каждую подробность. Как он заманил ее любовь в ловушку. Как заточил его. Как наблюдал за его агонией все эти годы, слушая его бессильные крики, которые не могли пробиться сквозь звукоизоляцию. Он не просто рассказал. Он торжествовал. Его улыбка была оскалом победителя, когда он наблюдал, как на ее лице рушится весь мир. Как ее бессмертное тело содрогалось от рыданий, от истерики, в которой смешались горе за потерянную любовь, ярость от обмана и ужас от осознания того, что ее возлюбленный был прямо за стеной, пока она винила в исчезновении и его, и саму себя. Это был не просто поступок маньяка. Это было идеальное, законченное произведение искусства, созданное из человеческого страдания. И он подарил его ей, как когда-то подарил сам отель — с садистской улыбкой. И в этот миг, на гребне этой ярости, в сознании, поверх мыслей, прорвалось иное. ...Я не могу перестать думать о ней... Голос был чужим. Тон — задумчивым, восхищённым и напуганным одновременно. Мысли были обрывистыми, быстрый сон. Элизабет замерла, гнев мгновенно сменился сфокусированной ясностью. Она узнала этот внутренний голос. Это был голос Мортиши Аддамс. Заклинание сработало. Врата чужой души были открыты. *** После разговора… Аддамс, вернувшись в свои покои, резко вошла в спальню, захлопнув дверь так, будто за ней кто-то гнался, но от мыслей не сбежать. Сердце бешено колотилось. Ее муж сидел на кровати с книгой, которую явно не читал. Его лицо было напряжено от беспокойства. Он с искрой глазах, но все с той же тревогой посмотрел на свою жену, отложив фолиант в сторону. — Que Rida? Что случилось? — Гомес поднялся навстречу. Она отсекла все дальнейшие вопросы. В движении не было нежности, только отчаянная потребность заткнуть внутреннюю тревогу, перебить один запах другим, один вид прикосновений — иными. Она вцепилась в него, прижалась губами к его губам, почти грубо, заставляя его отступить на шаг от неожиданности. Руки дрожали, пока она снимала с него халат, не разрывая поцелуя. Она не хотела говорить. Не хотела думать. Ей нужно было действие. Чтобы стереть с кожи память о другом прикосновении. Он попытался притормозить, уловив неестественное возбуждение, эту отчаянную спешку. — Cara mia! Подожди... что..Ты вся дрож… —Молчи, — просипела она ему в губы, заставляя его лечь на кровать. —Mon chér, не говори, просто возьми меня. Ее руки, судорожно и нетерпеливо, сняли с него одежду. Ей нужно было чувствовать его кожу, его мускулы под своими пальцами. Не его ласку, а его вес, его силу. Грубую, простую, мужскую реальность, которая должна была стереть все остальное. Разорвала на себе платье, не обращая внимания на застёжки. Ей нужно было чувствовать что-то реальное, что вернуло бы ее в ее жизнь, в ее семью, отогнав призрак югорячего, властного шёпота. Но чем яростнее она старалась, тем сильнее чувствовала себя обманщицей. Его ладони на её бёдрах казались слишком мягкими, его поцелуи — слишком робкими. Она зажмурилась, пытаясь вытеснить все не нужное, но вместо этого, лишь сильнее ощутила следы чужих пальцев. Она двигалась механически, издавая нужные звуки, подчиняясь его ритму, но мысли были далеко. Она ловила себя на том, что прислушивается к тишине за дверью, будто ожидая, что в ней послышится насмешливый смех. И тут в сознании прозвучал тот самый голос. Тот, от которого сжималось все внутри. Умница, хорошая девочка. Заставь его быть грубее. Мортиша вздрогнула, взвыв от неожиданности. Гомес принял это за наслаждение. — Грубее.., — она прохрипела, голос звучал, как мольба.  Вот так. А ты ускорься сильнее, не робей. Он твой муж и должен угождать. Ее пальцы с повиновением впились в его плечи. Она закусила губу, чтобы не выдохнуть не то имя. Да, сдерживай мое имя, милая. Но звучи для него. Пусть думает, что это его заслуга. Сейчас. И она зазвучала. Стон, вырвавшийся из груди, был искренним, но вызванным не ласками супруга, а властью голоса. Ее тело изгибалось в унисон приказам, а не движениям Аддамса.  Продолжай, не заканчивай. Дай мне насладиться. Ее стоны стали громче, отчаяннее. Она кричала, царапала его спину, кусала его губы до крови. Гомес был сметён, но видел лишь разгорячённую жену, и его страсть вспыхивала в ответ. Да, вот так. Умница. Теперь можешь. Закончи это, сведи его с ума. Когда тело наконец взорвалось спазмом, громкий, срывающий голос, крик вырвался из груди. В голове повисла звенящая тишина, а затем — тихий, довольный, влажный смешок.  Прекрасно, моя дорогая. А теперь обними его и скажи, как ты его любишь.  Она обмякла, прижалась к его потной груди, шепча стандартные слова любви. А сама чувствовала, как по спине ползут мурашки. Она не остановилась. Она дала Элизабет ещё больше власти над собой. И таперь та могла дотянуться до нее даже здесь, в самой интимной её крепости, и превратить всё в извращённое представление для самой себя. Мортиша отстранилась от Гомеса, укутываясь в одеяло. Прохлада ткани приятно холодила разгоряченную кожу, а тяжесть покрывала, придавливала к кровати остатки дрожи в конечностях. Она сжалась калачиком, пытаясь спрятаться от всего. И тогда вновь, сквозь гул в ушах, пробился тот самый, сладкий голос.. Отдыхай, ты отлично справилась. Сладких снов. Слова растаяли в сознании, оставив после себя лишь обещание покоя. Напряжение начало таять, уступая место благодарной пустоте. Дыхание Мортиши стало глубже и ровнее, веки налились тяжестью. Пальцы разжались, выпуская складку одеяла. И только после этого, впервые за все время, она смогла уснуть по-настоящему, провалившись в глубокий сон.