Холодное предвкушение

Гомес, увидев дочь, весь расцвёл. Его испуг и напряжение мгновенно испарились, сменившись сияющей, пусть и пьяной, радостью. Он широко раскинул руки, будто собираясь заключить её в свои объятия. — Доча! — воскликнул он, его голос звенел искренним восторгом. — Я так рад тебя видеть! Но Уэнсдэй осталась непоколебима. Она стояла в дверном проёме, холодная и неумолимая.. — Нет, отец, — её голос прозвучал резко, отсекая все попытки эмоционального контакта.  Она вошла в комнату. Затем, обернувшись назад, проскользнула глазами остальных. Её взгляд был красноречивее любых слов — нам нужно уединение. Энид, поняв невысказанное повеление, кивнула и прикрыла дверь, оставив отца и дочь наедине. В коридоре воцарилась неловкая тишина. Пагсли, всегда любопытный, первым нарушил молчание. Он повернулся к Юджину, его глаза блестели с тем же азартом, что и у его отца в более беззаботные времена. — Что случилось, интересно? — прошептал он, нарочито слегка копируя манеру Гомеса. Юджин только открыл рот, чтобы ответить, но Энид резко обернулась к ним. Её взгляд, обычно мягкий, стал твёрдым. — Замолчите, — отрезала она тихо, но так, что по их спинам пробежали мурашки. — И ничего не говорите. Вообще. Ларисса Уимс, наблюдающая эту сцену, слегка приподняла бровь. Она была удивлена такой резкостью со стороны обычно солнечной оборотня, но после секундного раздумья медленно кивнула. — Да, — тихо согласилась она, её голос прозвучал устало. — Энид права. Не стоит вмешиваться туда, куда вас не просят. Она скрестила руки на груди, заняв позицию молчаливого сторожа, давая понять, что дискуссия окончена. Пагсли надул губы, но послушно замолчал, а Юдижин лишь беспокойно переминался с ноги на ногу, чувствуя груз чужого семейного кризиса. За тяжелой дверью, в комнате, пропахшей алкоголем и тайной, повисла гнетущая тишина. Уэнсдэй стояла прямо, её руки были сжаты в кулаки по швам. Она смотрела на отца не как любящая дочь, а как следователь на допросе. — Расскажи мне, что случилось, — её голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Твоё поведение не соответствует обыденным эмоциональным паттернам Аддамсов. Что-то происходит в нашей семье, и я, как часть этой системы, имею право и необходимость об этом знать. Гомес отстранился. Его плечи ссутулились, он потупил взгляд, как провинившийся ребёнок. Затем, с неестественной скоростью, на его лице расцвела наигранная, слишком широкая улыбка. — Всё хорошо, доченька! — он пропел эти слова с бодростью, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Просто маленькая... размолвка. Пустяки! Уэнсдэй не моргнув глазом. — Нет, отец. Я ещё раз повторяю свой вопрос. Что натворила мать? Улыбка на лице Гомеса сползла, сменившись на усталую, напудренную сединой мудрость. Он вздохнул, приняв вид много повидавшего патриарха. — Дочь... — начал он, и его голос стал глубже, мягче. — Иногда... такое бывает в семейной жизни. Страсти утихают, сердца ищут чего-то нового... Это нормально. Это... естественно. — Но не в нашей, — безжалостно парировала Уэнсдэй, не дав ему закончить. Её взгляд буравил его, выискивая малейшую ложь. — Вы больше века вместе. Ваши «нормально» и «естественно» включают в себя воскрешение из мёртвых, еженедельные дуэли на полусмерть и использование вурдалаков в качестве садовых гномов. Ничто не могло сломаться «просто так». Это не статистическая погрешность, это — аномалия. И я намерена выяснить её причину. Слова, холодные и безжалостно логичные, повисли в воздухе, срывая все маски и сметая все оправдания. Гомес замер, глядя на неё, и в его глазах наконец-то промелькнуло не притворство, а настоящая, глубокая боль и растерянность. Его защита рухнула. Гомес сник, его напускная мудрость испарилась, уступив место горькой правде. Он прошептал, почти не глядя на дочь: — Она ушла. К какой-то женщине. Сейчас находится там, Уэнсдэй. Глаза девочки округлились на долю секунды, но не от удивления, а от мгновенной ментальной обработки данных. Её сознание, как высокоскоростной процессор, начало просеивать факты, сопоставлять детали, выстраивать логические цепочки. Обрывки разговора с Энид, поведение матери, её собственные провалы в памяти... Пазл сложился с пугающей чёткостью. — Твоя супруга, — её голос вновь приобрёл бесстрастный, аналитический тон, — совершила преднамеренное вмешательство в мои нейронные связи, результатом которого стала селективная амнезия. Временной промежуток, подвергнутый энграмматическому подавлению, совпадает с периодом её повышенной активности и отсутствия в семье. Она сделала паузу, давая отцу осознать тяжесть её слов. — В тот момент она находилась вместе.  Графиней Элизабет Джонсон. Вероятность их кооперации в данном инциденте стремится к ста процентам. Ты не считаешь, что объектом её нынешнего... ухода, — она произнесла это слово с лёгким, язвительным оттенком, — может являться та же особа? Гомес замер. Сначала его лицо выражало лишь шок. Он никогда не видел, чтобы Мортиша применяла подобные меры к их собственной дочери. Это выходило за все мыслимые границы даже для их эксцентричной семьи. Затем его состояние началл медленно, но верно переходить в нечто иное. Его брови сдвинулись, губы поджались. Это было глухое, нарастающее раздражение. Не на Уэнсдэй. И даже не на Мортишу в данный момент. А на саму ситуацию, на эту «женщину», на Графиню, которая каким-то образом умудрилась влезть в их семью и устроить такой хаос. — Элизабет... — это имя прозвучало из его уст низко. Он сжал кулаки.  *** Тем временем в покоях Графини царила тихая, изможденная атмосфера. Мортиша, всё ещё слабая и бледная, медленно поднималась из подвала, опираясь на Элизабет. Та крепко придерживала её за талию, её собственное тело было напряжено, но движения оставались плавными и уверенными. Каждый шаг давался Тише с трудом. Войдя в гостиную, Элизабет бережно усадила Мортишу на низкий бархатный диван, заваленный подушками. Сама же отвернулась. — Мне нужно переодеться, — тихо произнесла она, и её голос звучал устало. Вся её одежда была испачкана засохшей кровью и пылью подвала. Графиня скрылась в гардеробной, но вернулась довольно быстро. Она просто сняла с себя всё лишнее, смыв следы ритуала, и накинула на голое тело роскошный халат из красного бархата и настоящей шерсти. Ткань была тяжёлой, мягкой и невероятно тёплой. Она завязала пояс, и алое полотнище скрыло её бледность. Элизабет присела на край дивана рядом с Мортишей, не говоря ни слова. Она прижалась к ней боком, положив голову ей на плечо, и замолчала, вслушиваясь в ровный, живой стук её сердца. Этот звук, казалось, успокаивал её больше любых слов. Внезапно она же и нарушила тишину, её голос прозвучал приглушённо, прямо у самого уха Мортиши. — Ты уверена, что это... одержимость? Аддамс вздохнула. Это был не резкий выдох, а долгий, усталый звук, полный внутренней борьбы. — Нет, — призналась она тихо, почти шёпотом. — Но я так привязана к Гомесу. Он... он моя опора. Моя привычка. Моя жизнь. Как я могу... как я могу хотеть чего-то ещё так сильно, что готова разрушить всё это, и не называть это одержимостью? Она замолчала на мгновение, её взгляд стал глубже, взрослее. Смотрела куда-то в пространство перед собой.  — У меня есть дети. Семья. Он... — её голос звучал ровно, но в нём слышалась тяжесть прожитых лет и принятых решений. — Это фундамент, который строился десятилетиями. Это ответственность. И теперь... появилась ты. Она повернулась к Элизабет, и в её глазах не было прежней истерики или слепого восторга. Была лишь усталая, горькая ясность. — И я не хочу выбирать между вами. Потому что выбор предполагает, что одно должно исключать другое. А моё сердце... оно почему-то не согласно с этой логикой. Она замялась и слегка отстранилась. Её движение было скорее жестом смирения, чем отдаления. — Сейчас... — прошептала она, и её голос смягчился, — ...я просто хочу находиться рядом с тобой. И пользоваться этим моментом, пока есть возможность. Без анализа, без будущего, без прошлого. Просто... сейчас. И тогда, движимая этой внезапной, хрупкой мудростью, она сама наклонилась вперёд и прильнула к губам Элизабет. Это был не поцелуй страсти или отчаяния. Это был самый нежный, самый правдивый поцелуй из всех, что были между ними. В нём не было жадности, только бесконечная, тихая нежность и щемящее чувство, которое не требовало имён и определений. В нём чувствовалась лишь любовь. Простая, сложная, запретная и безусловная. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, окаменев, стояли Гомес и Уэнсдэй. Картина, открывшаяся их глазам, была настолько шокирующей, что на мгновение время остановилось. Мортиша и Элизабет, застывшие в нежном, интимном поцелуе, резко отпрянули друг от друга. На их лицах застыло одинаковое выражениеpure, животного ошеломления. Девочка рванула вперёд первой. Её лицо, обычно бесстрастное, исказилось от боли и гнева. — Мать... — её голос сорвался на высокую, дрожащую ноту, полную невероятного предательства. — Как Вы могли? Но Гомес действовал быстрее. Он пересёк комнату за два шага. Его лицо было багровым от ярости. Он не смотрел на Мортишу. Вся его ярость была направлена на Элизабет. Он грубо схватил её за руку выше локтя, с такой силой, что кость хрустнула, и резко оттащил её с дивана от своей жены. — Ты... — его голос был низким,  полным такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг заколебался. Он притянул её лицо к своему. — Я тебя прикончу, слышишь? Я разорву тебя на куски! — Дорогой, не надо! — вскрикнула Мортиша, поднимаясь с дивана, её собственный шок сменился мгновенным страхом за Элизабет. Её голос был полон мольбы.  Элизабет не дрогнула. Вместо страха в её глазах вспыхнуло холодное, почти насмешливое презрение. Её взгляд был устремлён прямо на Гомеса, и её голос прозвучал с ледяной вежливостью: — Неужели Мисс Фрамп забыла затворить дверь за собой? — она произнесла это так, будто комментировала дурную погоду. — Жалость. Впустила сквозняк. Мортиша, преодолевая оцепенение, бросилась вперёд. Она вклинилась между ними, её руки схватили их за запястья — правой Гомеса, левой Элизабет — в отчаянном, успокаивающем жесте. Гомес перевёл расстерянный, полный ярости взгляд на жену. — В смысле... твоя мать была здесь? — его голос дрожал от непонимания и гнева. Но ему не дали ответить. Уэнсдэй резким движением развела всех в стороны, встав в самый центр. Она повернулась к матери, и её лицо было маской холодной, научной ярости. — Прерывать доверие дочери, — начала она, и каждый звук был отточен, — преднамеренно вторгаясь в разум и вырезать куски памяти... очень рискованно с вашей стороны, Миссис... — она намеренно протянула это слово, лишая его всякой семейной теплоты, намекая, что измена и ложь — это даже за гранью их привычной эксцентричности, — ...Аддамс. Она не назвала её матерью. Это слово застряло у неё в горле. «Миссис Аддамс» прозвучало как приговор, как констатация того, что женщина перед ней лишилась права на более близкое звание. Капли слёз навернулись на глазах Мортиши. Она переводила растерянный взгляд с Гомеса на Уэнсдэй, словно ища поддержки, которой не могло быть. Её мир, её семья — всё рушилось на глазах, и она была бессильна это остановить. В этой напряжённой тишине, разряжаемой лишь тяжёлым дыханием Гомеса, раздался лёгкий щелчок. Элизабет, с видом полного отстранения, достала из складок своего халата тонкую сигарету, прикусив её. Она поднесла зажигалку к губам, щелкнув ей. — Извини, Гомес, в пролёте, — пробубнила она сквозь первые клубы дыма, её голос был ленивым и нарочито безразличным. Он резко повернул к ней голову. — Что ты сказала?!  — Графиня медленно затянулась и выпустила струйку дыма прямо в него. Её взгляд был спокоен и насмешлив. — Сигарету будешь, говорю? — произнесла она чётко, растягивая слова. — Сильные. Могут успокоить нервы. Выглядишь так, будто сейчас лопнешь. — Да, конечно, — проворчал Аддамс, и его глаза вспыхнули. Лёгким, почти небрежным движением руки он пульнул в её сторону сгусток сконцентрированной энергии. Воздух затрещал, и в Графиню ударил разряд тока. Вздыбились её идеально уложенные волосы. Сигарета в её пальцах мгновенно превратилась в горстку пепла и осыпалась на пол. От неё повалил лёгкий дымок. Сама вампирша лишь дёрнулась от неожиданности, но не издала ни звука.  Уэнсдэй, наблюдая за этим, лишь тихо, одобрительно хмыкнула в кулак. Её научный интерес к демонстрации силы отца на мгновение перевесил личные обиды. Мортиша инстинктивно рванулась вперёд, но Уэнсдэй снова оказалась перед ней, перекрывая дорогу. Её взгляд был неумолим. Дочь медленно, как хищник, начала приближаться к матери, заставляя ту отступать назад, к стене. — Расскажите мне, — голос Уэнсдэй был низким, безжалостно-аналитическим, — как и зачем ты это сделала? — Она сделала шаг вперёд. Ведьма отступила. — Миссис Аддамс, Вы — белая ворона. Голубь среди ворон. — Ещё шаг. Ещё отступление. — У Вас нет таких способностей. И никогда не было. Она остановилась в сантиметре от матери, впиваясь в неё взглядом, полным холодного любопытства и осуждения. — Как Вас удалось совершить вмешательство такого уровня? Кто Вам помог? Или... — её глаза метнулись на Элизабет, — ...что дало Вам эту силу? Графиня не дала Мортише и рта раскрыть. Она медленно выпрямилась, отряхивая невидимую пыль с рукава халата, и заставила троих Аддамсов перевести на неё взгляд. — Ваша семья подавляла её, Уэнсдэй, — её голос прозвучал низко и весомо, будто вбивая каждое слово прямо в сознание. — Для вас всех она навсегда останется «белой вороной», — она сделала изящные кавычки в воздухе пальцами, и в этом жесте было больше презрения, чем в любой насмешке, — «голубем». Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в самые глубины их разума, туда, куда они сами боялись заглядывать. — Но лишь я, — продолжила вампирша, — разглядела в ней тот потенциал, что вы все дружно предпочли игнорировать. Пока её собственный муж... — оценивающе перевела взгляд на Гомеса, в котором читалось разочарование, — ...и её родная дочь... — её глаза вернулись к Уэнсдэй, — ...видели в ней только мамочку-решалочку и женушку-кормилицу. Удобную. Предсказуемую. Безопасную. Она вновь выдержала паузу.  — Вы хотели, чтобы она всегда была для вас тёплым одеялом и полной тарелкой. А когда она захотела быть ещё и мечом... вы назвали это болезнью. Когда она заговорила вновь, её голос потерял ядовитые нотки и приобрёл глубину веков, звуча как отголосок самой истории. — Вы возводите обвинения в предательстве, — начала она, и каждое слово было отчеканено и взвешено, — не видя, что истинное предательство кроется в слепоте. Вы требовали от неё быть тем, кто вам удобен, а не тем, кем она могла бы стать. Вы любили не её, а своё отражение в ней — предсказуемое и безопасное. Она медленно обвела взглядом Гомеса и Уэнсдэй, и в её взгляде не было упрёка — лишь печальное понимание. — Гнев ваш понятен, но направлен он не на ту цель. Вы гневаетесь не на меня, а на ту правду, что я являю собой зеркало. Зеркало, в котором вы узрели её истинное лицо — не только хранительницы очага, но и могущественной женщины, чью силу вы годами игнорировали из страха нарушить хрупкий статус-кво. Элизабет склонила голову, её тень удлинилась и заколебалась на стене. — И что же будет вашим решением? — спросила она, и её голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Устранить меня? Уничтожить то, что заставляет вас видеть неудобную реальность? Это старый, как мир, путь. Но он не приведёт вас к пониманию. Он лишь оставит в вашем доме ещё одно молчаливое напоминание о том, как легко любовь превращается в контроль, когда её кладут на весы условностей. Она вновь посмотрела прямо на них, и в её глазах читалась не победа, а усталая грусть. — Она будет жить с призраком вашего выбора. С знанием, что её подлинная сущность вновь была принесена в жертву вашим представлениям о том, какой она должна быть. Это не любовь. Это трагедия, повторяющаяся из века в век, когда сила пугает больше, чем потеря. Последние слова повисли в воздухе, густые и неоспоримые. И в эту идеально выверенную тишину, как финальный аккорд, прозвучал спокойный голос Лариссы Уимс с порога: — Вы абсолютно правы, Элизабет. Это не любовь. Это слепота. *** …Кабинет Айседоры Капри… — Ну и как же мы это сделаем? Как узнаем, что Мортиша Аддамс больше не... голубь? — он произнёс последнее слово с лёгким пренебрежением. Айседора замерла у окна, её профиль был освещён холодным лунным светом. Казалось, она прислушивалась к самому зданию академии. — Сейчас в стенах Невермора происходит дешевая драма, — произнесла она наконец, её голос был безжизненным, но уверенным. — И я уверена, что её собственная семья станет…источником информации. Их реакция... их страх станет самым точным индикатором. Тайлер нетерпеливо перебил её, постукивая пальцами по подлокотнику: — А с посторонних уст нельзя услышать эту истину? Проще же. Айседора медленно повернулась к нему, и в её глазах мелькнул азарт. — Графиня унесёт свои секреты в могилу, а Ларисса... Ларисса будет защищать статус академии до конца. Нет. — Она сделала шаг вперёд. — Но ты... ты можешь добиться правды от Уэнсдэй. Тайлер резко поднял бровь и откинулся на спинку дивана с коротким, неверящим смешком. — Уэнсдэй? Аддамс? — он покачал головой. — Я наслышан о ней. Она не из тех, кто разбрасывается словами. Не думаю, что она что-то скажет. Особенно мне. На губах преподавателя появилась тонкая, хитрая улыбка. — Аддамсы, — начала она, растягивая слова, — имеют... слабость к определённому типу личностей. Судя по их семейной истории, по их менталитету... — её взгляд стал томным, — ...и особенно по Мортише. Их влечёт то, что выходит за рамки обыденного. То, что обладает своей собственной, тёмной силой. Она подошла к нему почти вплотную и наклонилась, чтобы посмотреть прямо в глаза. — А ты... — её шёпот стал соблазняющим, — ...обезумевший хайд, малыш. В тебе есть та самая искра хаоса, которая может заинтересовать даже её. Ты — загадка. А Уэнсдэй Аддамс никогда не может устоять перед загадкой. *** …Спустя пару часов… Воздух в комнате был колючим от напряжения. Энид металась из угла в угол, её движения были резкими, беспокойными. Она то и дело почесывала предплечье, будто под кожей у неё зудели мурашки. — Блин! — вырвалось у неё, и голос сорвался на высокой, нервной ноте. — Я так переживаю! Мне нужно быть там, рядом с Уэнс! В углу, на полу, развалился Пагсли. Он с аппетитом жевал какого-то крупного, ещё дёргающегося жука, с любопытством разглядывая его лапки. Юджин сидел рядом, бледный как полотно, с откровенным ужасом наблюдая за трапезой друга. — Ой, да с моей сестрой ничего не случится, — буркнул Пагсли, наконец проглатывая добычу. Он слегка толкнул Юджина локтем. — Че ты стрессуешь? Это от неё вечные беспорядки. Обычный день. Юджин вздрогнул от толчка и обвёл комнату потерянным взглядом. — Я не знаю, как вообще оказался в этом! — прошептал он. Слегка ударил Пагсли кулаком по плечу. — Опять я из-за тебя втягиваюсь в неприятности! — Обидно, — пробубнил Пагсли, но сказано это было беззлобно, скорее по привычке. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Уэнсдэй. Всё в её виде было не так. Строгая, идеальная линия её позы была сломлена — плечи были опущены. Её лицо, обычно бледное и невозмутимое маской, сейчас было искажено. Кожа приобрела мертвенный, пепельный оттенок, а под глазами залегли тёмные, резкие тени, будто её внезапно состарили на десятилетия. Широко распахнутые, они были полны не просто слёз — они были полны немого кошмара. Это был взгляд человека, увидевшего крах всего своего мироздания, крах фундаментальных законов, на которых держалась его вселенная. Слёзы не текли по щекам — они стояли в её глазах, искажая мир, но не смывая. Её губы были плотно сжаты, будто сдерживая крик, который так и не мог вырваться наружу. Она дышала поверхностно и прерывисто, её грудь едва вздымалась. Энид замерла на месте, её собственное беспокойство мгновенно сменилось тревогой. — Уэнс? — её голос прозвучал шёпотом, полным неподдельного страха. Они застыли, смотря друг на друга — Энид с растерянным, вопрошающим взглядом, ища хоть какую-то опору, и Уэнсдэй — с глазами, в которых читалась бездонная, молчаливая пропасть горя и полного крушения. Аддамс не произнесла ни слова. Она просто сделала шаг вперёд, её движение было медленным, неуверенным, будто она едва управляла своим телом. Затем она буквально рухнула на Энид, уткнувшись лицом в её плечо. Её пальцы впились в ткань свитера с такой силой, что казалось, вот-вот порвут её. Всё её тело содрогнулось от беззвучных, глубоких спазмов. Из её груди вырвался не крик, не плач, а тихие похныкиванич — звук абсолютной, всепоглощающей боли, которую невозможно было выразить словами. Пагсли и Юджин сидели в полном шоке. Аддамс выронил очередного жука, его рот приоткрылся от непонимания. Он никогда не видел свою сестру такой. Юджин побледнел ещё больше, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Энид, не отпуская сжимавшую её в тисках Уэнсдэй, повернула голову в их сторону. Она молча, но очень выразительно, кивнула в сторону двери. Послание было ясным: Убирайтесь. Сейчас же. Мальчики, не говоря ни слова, поднялись и поспешно ретировались, оставив их одних в комнате, где теперь царила лишь тишина, нарушаемая тихими, прерывистыми всхлипами Уэнсдэй.