Сон в руку

— Поттер. Волна раздражения прокатилась от макушки до пят, и было в этой почти инстинктивной реакции что-то ностальгическое. Не каждый способен вложить в два слога столько интонационных оттенков, да что там — на это был способен только один человек. Гарри сосредоточился на ностальгии, чтобы случайно не разворошить пчелиный улей эмоций, которые прятались глубже, чтобы не признаваться самому себе в ответе тела на тембр. Нет. Это наваждение. — Ну! — Он скрестил руки под грудью и впился глазами в равнодушные, почти бесцветные глаза волшебника, восседающего у старинного… чего-то там — то ли стола, то ли шкафчика. Каков пижон, а! — Я понимаю, что некому было учить тебя хорошим манерам, но обычно люди, врывающиеся в чужие кабинеты, едва не снеся дверь, здороваются, а затем выкладывают, с чем пожаловали. Пока Малфой, кайфуя от себя, цедил слова, Гарри упивался им, то есть не то чтобы им — его впаявшейся куда-то в подкорку манерой говорить и колкостями, легко слетающими с ядовитого языка, наслаждался звучанием ненавистного голоса. Не было ни единого шанса соврать себе, что это не так. — Ты знаешь, зачем я здесь! — рявкнул он, не позволяя велеречивости усыпить свой гнев. Малфой постучал по вычурному столу (если это все-таки стол), длинными белыми пальцами. Жеманный болван! — Не припомню Трелони в своей родословной, — лениво уронил он, мастерски натягивая каждый нерв в организме Гарри. Тем временем как гребаные длинные белые пальцы по-прежнему барабанили по гладкой столешнице... Подушечки на них мягкие, а сами пальцы обманчиво безвольные, пока не демонстрируют крайнюю цепкость. Рука скользит по его шее, груди, ныряет в пупок, царапая впадинку двумя острыми ногтями, пястью прижимает к животу ствол, стоящего колом члена, сползает вниз, бегло касается яичек и взлетает вверх, чтобы повторить этот же маршрут еще раз и еще, и еще. Движения — легкие, как крылья бабочки, поначалу — превращаются в существенные, осязаемые. Пальцы исследуют, давят, нажимают, верные своему владельцу, все годы их общей истории искавшему болевые точки Гарри. Серые глаза смотрят иначе, не так как обычно — с выразительностью снулой рыбины, они внимательные, считывающие реакции распростертого тела вслед за пальцами. Хочется больше: чтобы короткие ногти впились до мяса, чтобы кожа к коже и плоть к плоти, но хищник играет с дичью и не сдастся так быстро. И сейчас. Сейчас он продолжал делать то, что делал в гребаном сне, — играть. — Не беси меня! — взревел Гарри и шагнул к вальяжно раскинувшемуся Малфою (всего одно движение в сторону цели, чтобы случайно не сорваться и не совершить что-то… предосудительное). — Отвечай, какого черта?! — Уточни, Избранный. — Прозвучало насмешкой на грани издевательства. — Какого черта я сижу в своем кабинете или какого черта я родился на свет? На последний вопрос ответ у Гарри был: чтобы досаждать ему. — Ты знаешь, о чем я! — от ярости голос сорвался, Малфой же остался нарочито расслабленным. Хренов хрен! Его брови взметнулись вверх, придавая смазливой физиономии вопросительное выражение, а язык… язык скользнул по губам и спрятался внутрь, за преграду из зубов, тут же обнажившихся в плотоядном оскале. Гарри знал, что он юркий и прыткий, с узким подвижным кончиком и мягкой спинкой, знал, что он умеет вытворять, оказываясь в самых неожиданных местах, хоть никогда и не ощущал его прикосновений наяву. Влажный мазок под мошонкой сменяется нежным покусыванием. «У змей есть зубы, и они чаще всего ядовиты», — почему-то проносится в голове, когда восприятие переключается на теплое касание руки, нежно сминающей яйца. Напряжение, заставляющее их поджиматься, немного слабеет, но только Гарри чувствует благословенное облегчение, как чужой язык упруго скользит по промежности и утыкается в дырочку, которую в системе ценностей Гарри Поттера даже чужая рука не должна трогать — самым кончиком, нежно, но дразняще. Кольцо мышц сжимается то ли от страха, то ли от незнакомых ощущений, и в кожу ударяется вибрация стона... Гарри сморгнул наваждение. — Какого черта ты мне снишься? — Поттер, я конечно польщен твоим признанием моих выдающихся магических способностей, но поверь мне, я не умею вторгаться в чьи-то сны, — ответил Малфой, и это чертово «вторгаться» заиграло разными оттенками греха. Настойчивый палец ввинчивается туда, где побывал язык, и медленными толчками продвигается вперед. Неправильно — когда в отверстие, созданное для выхода, что-то входит. Хочется вытолкнуть незваного гостя и одновременно впустить глубже, а понимание, насколько это предосудительно, возводит возбуждение в степень. «Противоестественно! — кричит все естество. — Запретно!», а потом палец — длинный и белый, Гарри помнит, — нащупывает какое-то место, и каждое последующее прикосновение изнутри зажигает звезды под веками. — Ты сам знаешь, что умеешь… вторгаться. Не будь так зол, он не смог бы выдавить это, но на счастье он был. Выражение малфоевского лица Гарри охарактеризовал емким словом «охуение». И здорово, и поделом. Выкуси, тварь! Но когда лицо не изменилось ни через секунду, ни через две, допустил в голову мысль, что вдруг (вдруг!) эти сны не проделки белобрысого болвана, и едва не умер от стыда. — Возможно, умею, — Малфой смахнул оцепенение, и голос его прозвучал приятно хрипло. — Но тебе-то откуда знать? На тощей морде отразилась тень сложных эмоций и скрылась за маской безмятежности. Не смотри Гарри так пристально, мог бы и упустить этот краткий миг, но он смотрел. — Ты знаешь откуда! — Гарри не был уверен, что не перешел на парселтанг, впрочем, говорить со змеем на его языке — всего лишь проявление вежливости. Змей-искуситель — вот кто такой Драко Малфой! Тот пожал плечами и неприятно усмехнулся: — Без понятия. Холодно, расчетливо, рассеивая последние сомнения в своей причастности к… проблеме. Это его работа — его, иначе и быть не может. Прознал, как близок Гарри к счастью, и решил над ним поиздеваться. Чертов клоун! — Я женюсь через месяц, прекращай этот абсурд! — выплюнул он. — О каком бы абсурде ты ни говорил, — Малфой снова расслабился, и это бесило, — он никак не повлиял бы на твое желание жениться, если бы у тебя оно было. Сказал лишь бы что-то сказать! Ведь сказанное — бессмыслица. Выискался мамкин философ! — Я люблю Джинни и хочу провести всю жизнь рядом, родить детей, состариться с ней, войти в ее семью, — заученной скороговоркой выпалил Гарри. Малфой зыркнул коршуном и по-птичьи же наклонил голову. — И каким таким удивительным образом тебе мешают в осуществлении этих планов сны? — спросил он. Сны… Признался! Он в курсе того, что происходит. — Это все ты… Иначе, откуда тебе знать о них? — Ты спрашивал меня, какого черта я тебе снюсь, буквально пару минут назад. В тонких чертах отпечаталась крайняя скука, кулаки зачесались поправить их. Он действительно задавал вопрос в лоб? Гарри не помнил, все его существо заполнял коктейль из гнева и обрывков ночных видений. Он преодолел расстояние до стола-не-стола и навис над деланно спокойным Малфоем, обещая себе, что не позволит ему быть хозяином положения. — Прекрати это или… — Или? — вопросил мерзавец и… усмехнулся. Рука, секунду назад опиравшаяся на сложноопределимый предмет мебели, сама собой взлетела и хлестнула Малфоя по щеке. Тот мгновенно подскочил со стула, оказываясь чуть выше Гарри. Белый от ярости с ярким отпечатком ладони на коже, он выглядел смертельно опасным: как взведенный курок, как зеленый огонек на кончике палочки. И смертельно привлекательным — к черту. — Спроси себя, Поттер, — не то прошипело, не то прорычало оскорбленное совершенство, — почему обычные сны, над которыми ты не властен, поколебали твою уверенность в планах на жизнь? — Они не поколебали, — соврал Гарри из чувства противоречия. — Спроси себя, Поттер, почему твое подсознание подбросило тебе меня, а не образ твоей возлюбленной невесты? — изрыгнул ядовитый рот, артикулируя, будто они на уроке риторики. Манкий, как во сне. Влажные губы едва ощутимо касаются головки члена, и острое, почти невозможное наслаждение несется от каждой эффекторной клетки по синапсам. Хочется вывернуться или прижаться сильнее, изменить ласку, но Гарри не может, ведь он просто спит. Вняв неозвученной мольбе, губы раскрываются и вся требующая контакта поверхность оказывается в горячем и мокром плену. Язык осторожно играет с ней. Что-то инстинктивное требует большего давления, большего погружения, и головка пробирается вперед по твердому нёбу. Принимающий рот позволяет это, даря крепкий вакуум. Ствол задевают втянутые щеки, и Гарри чувствует, что готов взорваться. Он двигается хаотично и бестолково, не соображая ровным счетом ничего, но каждую секунду помня чей это рот. Гарри не может заставить себя думать о другом, правильном и привычном, том, что ласкает не так, принимает мягче. Он в моменте, и в моменте ему хорошо. Гарри не сразу осознал, что губы, о которых он грезил (то есть те, что ему снились), уже какое-то время сминали его собственные, пальцы — цепкие, но с мягкими подушечками — удерживали подбородок, а светлые глаза с расширенными на половину радужки зрачками выжигали его собственные зрачки. Когда юркий язык попросился в рот, Гарри инстинктивно зажмурился и сам не заметил, как впустил его, позволил очерчивать зубы, десны и нёбо. Прозрение — он сосется с Драко Малфоем — обрушилось на голову, как штукатурка после Бомбарды. Гарри с ужасом отшатнулся и потянулся за палочкой, но Малфой оказался проворнее. Миг — и Гарри сидит на его стуле, приклеенный к сидению и обездвиженный. — Если ты сейчас же… — Я позволил тебе высказаться, позволил тебе даже ударить, — теперь чертов придурок не прятал эмоции, и от смерча в сером взгляде было не по себе, — твоя очередь слушать. И желательно воспринимать, но не уверен, что ты умеешь. — А не охуел ли ты? — высказал Гарри единственное здравое, что вертелось в голове. — Может быть. Неважно. Мальчишеская улыбка, растянувшая влажные тонкие малфоевские губы, сделала что-то странное с нутром, Гарри не стал разбираться с этим чувством, но почему-то вспомнил, что так Драко улыбался только в кругу близких друзей (или кто там у него был вместо них). — В болото превратил свою жизнь ты, Избранный, а пачкаться мне, — патетически изрек самодовольный мудак. Гарри не поддался на провокацию, промолчал, видит Мерлин чего ему стоило, но он не подарил Малфою радость победы. — Ты закончил аврорские курсы, так? — Ты знаешь, что так, — тут же нарушил свой зарок не вестись Гарри. — Хочешь всю жизнь бегать за плохими парнями? — Драко вскинул бровь. — Подвергать себя опасности? Иметь дело с темной магией? От последнего вопроса тело пробило дрожью. «Не вестись», — повторил Гарри про себя. — Я должен, — процедил он упрямо. — Блядь! — взорвался Малфой. — Никому. Ничего. Ты не должен, — завопил он фальцетом. — Тебе какое дело? — буркнул Гарри, не пытаясь скрывать удивления от этой неожиданной вспышки. — Значит есть. — Малфой экспрессивно дернул себя за волосы и оперся бедром на свой стол (или шкаф, будь он неладен) и внезапно взвизгнул: — Перестань смотреть на мой секретер, как лунтеленок на свой послед! «Секретер», — записал Гарри во внутренний словарик. Кажется, Гермиона, пополнявшая его раньше, продолжала влиять на развитие друга, даже исчезнув из его жизни. — Почему тебе не плевать? — уточнил он вполне мирно. — На тебя не плевать людям, которые мне не безразличны, — выкрутился гад. — Не знаю таких в твоем окружении. — Добавить «кроме тебя самого» было бы слишком самонадеянно. — Возможно, ты не располагаешь информацией о моем окружении, — парировал Малфой с предвкушением. — И кто же в твоем окружении такой… мной озабоченный, — вот сейчас Гарри позволил себе жирный намек. — Не то чтобы прямо тобой, но ты небезразличен одной кудрявой вездесущей заучке, — едко ответил Драко, но — Гарри не поверил своим глазам — его взгляд стал нежным и мягким. — Гермионе? — глупо переспросил он. — А ты знаешь другую такую? — Ты с ней общаешься? Рядом с недоверием разрасталась тревога. И ревность. Но ревность — такое, защитник, живущий внутри Гарри, был намерен во чтобы бы то ни стало уберечь подругу от подлого интригана. Пусть они и не общались больше года, судьба Гермионы была ему не безразлична, поэтому вытрясти из Малфоя всё и еще немножко казалось делом чести. — Она, в отличие от тебя, умная, и почуяла неладное. — Что? — Она и Уизли... — Если ты причастен к тому, что она и Рон… — Ты сидишь тут обездвиженный и приклеенный к стулу и все равно угрожаешь. В этом ты весь, Поттер. — Серый взгляд смягчился, как и при упоминании Гермионы. — Это даже мило. «Ты так мило краснеешь, Избранный», — шепчут грешные губы, высосавшие из Гарри все соки. «Сама невинность», — изрекает Малфой, жеманно растягивая слова, и звучит это так, что измученный удовольствием член дергается. «Видишь, твой пенис честнее тебя, смотрит в лицо своим желаниям, тянется ко мне, просит добавки, — насмешничает Драко, — разве я могу отказать, когда меня так наглядно просят». — Не заговаривай мне зубы, — прорычал Гарри, выныривая из сладких воспоминаний. — Даже не начинал, — легко ответил Малфой. — Ты подобрал Гермиону, когда она была уязвимой… — Грейнджер можно подобрать? — он правдоподобно изобразил искреннее удивление, даже ручонками всплеснул. Павлин бесхвостый! — Скорее мы с мамой — ее очередной благотворительный проект, но это не точно. Кажется, они с Нарциссой подружились. Когда Гарри успел аппарировать из малфоевского кабинета в театр абсурда? — С твоей матерью? Урожденной Блэк? — Моя мать Малфой дольше, чем была Блэк, а мы, Малфои, коллекционеры уникальностей. — Гермиона не экспонат вашего ебаного музея-склепа! — Она уникальна, не спорь, — нежно промурлыкал Малфой, и Гарри захлебнулся возмущением: какого хрена этот хмырь целовал его, если влюблен в Гермиону? И ведь он точно понял, о какого рода снах речь. Малфой, к сожалению, не идиот и точно догадался. «Парень Гермионы снится Гарри Поттеру в грязных снах» — заголовок, достойный Риты Скитер. Нет, Гарри умрет-таки от стыда в этих стенах! — Я-то не спорю, но ты много лет подряд утверждал обратное, — вернул он разговор в безопасное русло. — Разве обратное? — Гарри захотелось скинуть чары и вмазать Малфою по другой щеке — для симметрии. Похоже, тот считал намерение с его лица и пошел на попятный: — Впрочем, это не твое дело, мы с Грейнджер во всем разобрались. — А твоя мать? — Они с мамой долго присматривались друг к другу, прежде чем дать шанс этой прекрасной дружбе, но теперь — что те попугайчики-неразлучники. Не в этом смысле, — скривился Драко (неужели Гарри не смог скрыть отвращения?). — Уверен, если захотят, они завоюют мир, — от обожания в голосе Малфоя Гарри стало не по себе. — Гермиона никогда… — начал он (снова из чувства противоречия), в глубине души признавая, что Гермиона очень даже может захотеть. — Я не говорю, что они это сделают, но способны, — проявил покладистость Драко. — Моей маме не хватает решительности, у Грейнджер ее на четверых, Грейнджер же, при всем ее очаровательном коварстве, недостаточно тонка. Была. Но теперь… — Когда она сбежала из Норы… — Сбежала? Дыра Уизли — филиал Азкабана, к которому приговорили героев войны? — рыкнул Малфой, меняясь на глазах. — Не помню ничего такого в газетах. — А ты вырезал статьи о нас? — Гарри и сам не знал, зачем пытается подловить его на чрезмерном интересе. — Не фантазируй, Поттер, я не следил за вашими жизнями. По крайней мере, не больше, чем любой другой подписчик «Пророка», в каждом номере которого выкладывали чуть ли не ваше меню на день. Но, что характерно, о лишении свободы не писали. Удивительно, что свободная Грейнджер ушла, правда? — Вау, вау, какая тирада! — Нет, вовсе не ревность говорила устами Гарри. — Она хотела быть с Роном, а потом сбежала, поэтому… — Она?! — зашипел Малфой. — Я не выпытывал у нашей общей теперь — смирись — подруги подробности, но кое-что знаю: Уизли вас бросил и Грейнджер его не простила, на битве они целовались — адреналин, все такое, она собиралась объяснить ему, что это порыв и по здравом размышлении считает, что их время ушло, но стоило вам всем оказаться в Дыре, как подумала, что готова дать шанс их отношениям. Это показалось ей странным, но не настолько, чтобы бить тревогу. Очнулась наша умничка тогда, когда поняла, что все ее амбициозные планы на жизнь почти забыты, а в голове картинка мужней жены с сопливыми рыжими детишками. Грейнджер вырвалась, потому что точно знала, что мечтала не о таком. Ты же сидишь по уши в дерьме. Я, между прочим, говорю тебе это все вместо нее, ибо ты, мудак героический, не разобравшись, полез к ней с нотациями! Гарри не смог бы объяснить, почему не перебил, почему выслушал. — Что? — Он потер глаза, сдвинув очки, голова просто раскалывалась. — Скажи мне, не будь этих снов, ты бы задумался? Малфой навис над ним — тощий и длинный, было некомфортно смотреть на него снизу вверх — и провел мягкой подушечкой пальца по щеке. Прикосновение не было анестетиком, но помогло переключиться. Пальцы снова чертят несимметричные узоры на коже. На этот раз предмет тактильного исследования — ноги Гарри. Любопытные серые глаза следят за сокращением мышц и россыпью мурашек. Вездесущие руки вдруг становятся требовательными и резким похлопыванием заставляют развести ноги в стороны, чтобы отблагодарить за покладистость нежными поглаживаниями, а затем проскальзывают под бедра, и те оказываются заброшенными на чужие предплечья. Это неправильно, страшно и сладко, и внутри нарастает целая буря из противоречивых эмоций, член — то ли честный, то ли аморальный — становится тверже с каждым биением сердца и выпускает наружу предательскую каплю предэякулята. Гарри кажется, что он может кончить так, от осознания, что он открыт и доступен жадному взгляду. Жадному взгляду, который все то время, что Гарри тонул в видении, не отрывался от его глаз. Неужели Малфой применил легилименцию? Следует наложить на него Обливиэйт. Или Аваду. А может, наложить Аваду на себя? Способ разрешить проблему показался адски заманчивым. — Готов сдаться, Поттер? Змей точно был в его голове! — Малфой! — прикрикнул Гарри автоматически, почти не соображая от стыда и головной боли, и, как нормальный гриффиндорец в патовой ситуации, пошел ва-банк: — Какого черта все это, если любишь мою подругу?! — Грейнджер? — Ах, маглорожденные… — Плевать. — отрезал Малфой. — Ты просто застал меня врасплох. Не ожидал сцену ревности. — Это не… — Ревность. И да, я люблю ее, но не так, как ты себе надумал. — Я ничего не… — Мы даже договорились, что когда-нибудь потом заделаем умненького, как она, и красивого, как я, ребенка. — Малфой цепко следил за изменением выражения лица собеседника. — Но кто я такой, чтобы подрезать ей крылья семейной жизнью? Она Грейнджер, и именно как Грейнджер должна достичь высот. Почему-то из всей этой тирады — довольно разумной, если бы Гарри был честен — в ушах застряла часть о красивом и умном ребенке, а фантазия доработала картину его создания. — Значит, ты не гей, — то ли разочарованно, то ли удовлетворенно заключил он и поспешно добавил: — Я тоже не гей. — Конечно не гей! Ты волшебник, Гарри. Эти слова вернули его в одиннадцатый день рождения, но Малфою неоткуда было знать, если только… — Издеваешься? — Боже, Грейнджер знает о волшебниках больше тебя, Поттер. Мы все способны на любовь… к ведьмам и магам. Гарри не поспевал за мыслью Малфоя. Он прокрутил ее в голове около пяти раз, прежде чем смириться с непониманием. — Меня никогда не тянуло к мужчинам, — пробормотал он. — Грейнджер, рассказывала, что ты был одержим мной на шестом курсе... — Глупости, не тобой, а… — …если не вспоминать, что ты делил тело с мужиком почти семнадцать лет. — Фу! — Это была попытка разрядить обстановку. — У тебя не вышло, — проинформировал Гарри, но предательская улыбка тянула губы в стороны. — Могу попробовать пошутить шутку про индивидуальные уроки у Дамблдора, но ты к ней еще не готов. Было сложно понять, как реагировать на то, что едва не состоявшийся убийца так легко, вскользь упоминает свою жертву. Это напомнило о причине визита. Что-то Гарри совсем размяк, почти доверился, и кому? — Малфой, даже если ты насылал эти сны ради своей дружбы с Гермионой, прекрати, — он надеялся, что вышло сурово. — Дурень как есть, — Малфой знакомо закатил глаза. — Все, что я сделал — предоставил нашей гениальной ведьме свою библиотеку, а остальное сделала она — ради вашей дружбы. Гарри опешил, но не от услышанного, а от наглой лжи говорящего. — Ври, но не завирайся! — Ни я, ни она понятия не имели, что тебе будет сниться, — удивительно ровным голосом заверил Драко. — Ритуал, который провели они с матерью, всего лишь ослабляет действие чуждой подчиняющей магии на тот период, когда волшебник наиболее открыт… — Я не под Империусом! Я умел ему сопротивляться с… — Не под Империусом, не под Империусом, — снова закатил глаза белобрысый болван, будто говорил с младенцем или умственно отсталым. — Родовая магия семьи, под кровом которой ты живешь, влияет на твои желания. Это гораздо нежнее, но гораздо опаснее Империуса. Уизли хотят тебя себе. Глупости какие! Уизли всегда привечали его, Молли, как могла, окружала материнской заботой, Джинни любит Гарри с десяти лет и воплощает собой все его мечты о спутнице жизни. «И как это противоречит тому, что сказал Малфой?» — прозвучало в голове с Гермиониными интонациями. — Сон обнажает твои настоящие желания, — встрял в бурный спор Гарри с Гарри вкрадчивый тенор Малфоя. — Мои настоящие желания — секс с тобой? — Это даже звучало глупо. — Создать семью, стать на защите волшебников — вот настоящее, а секс… — Тебе снился секс со мной? — с интересом уточнил Драко. — Не секс… Не совсем секс. Совсем не секс! — рыкнул Гарри. — Это бред! — Вот я и удивился, вряд ли твое магловское воспитание допускает… — При чем тут маглы! — Ну как? Мне вот легко признать, что я хочу тебя. — Да. Да, Малфои, коллекционеры уникальностей, я уже слышал, — буркнул Гарри, стараясь скрыть волнение и детскую радость от этого признания. И желание поверить сказанному. Нельзя же просто так верить Малфою. — Но секс, или что там нарисовало тебе твое зашоренное подсознание — это не обязательно обо мне, секс — это наслаждение, — продолжил тот, будто его не перебивали. — Может, твое реальное желание — получать от жизни удовольствие, а не класть ее на алтарь чужих амбиций. — Ты не понимаешь… — Просто обдумай это. Возьми тайм-аут. И где-нибудь за пределами владений Уизли и вне общества кого-то из них. Это я снова передаю тебе наставления Грейнджер. Если ты, вздрагивающий от словосочетания «темная магия» и смотрящий на меня такими глазами, что у меня стои́т столько, сколько мы тут с тобой… взаимодействуем, действительно желаешь остаться в этом замкнутом круге, — вперед, женись, клепай детишек, защищай мир, но сначала выясни, чего ты хочешь, Поттер. «Камо грядеши?» — как говорили древние славяне. Лично я нуждаюсь в хорошей дрочке. Если разберешься в себе быстро, можешь присоединиться. Вторая комната слева. Малфой театрально отступил, сделал еще несколько медленных шагов спиной назад, подмигнул и скрылся за дверью. Гарри обнаружил, что заклинание приклеивания спало. Момент, когда голова перестала болеть, он тоже упустил. Слова слизеринского выродка продолжали крутиться в голове: «Чего ты хочешь, Поттер?» Быть аврором и стоять на страже порядка? Быть отцом и мужем? Он вызвал перед мысленным взором солнечное личико Джин и испытал привычный трепет. От трепета отвлекал стояк, Гарри не стал себя обманывать — причиной стояка была не его чудесная невеста, а брошенное Малфоем замечание о дрочке. Мог ли он любить одновременно Джинни и Малфоя? Любил ли тот Гермиону? Малфой и вправду хочет его себе? Можно ли так просто и аморально хотеть кого-то? Или это не о любви, а об удовольствии? Дурман из сна окутал сладострастными воспоминаниями о неслучившемся. Гарри знал, что Малфой готов превратить его сны в явь, но можно ли удовольствие ставить выше долга? Черт, он совсем запутался...