Chapter 9
12 марта 2026 г., 01:32
To my dear boy…
10.
«Утром на небе были облака. Темные, как будто пойдет дождь. Дождь не пошел. В этот день всегда идет дождь, и мама говорит, что это плачет Бог её слезами. Я не знаю, почему мама и бог плачут в мой день рождения. Это обычный день. Ничего не происходит, и я не знаю, почему иногда в кафе я вижу цветные листочки и сладкое, как будто это праздник. Это для взрослых. День рождения празднуют взрослые, потому что они заслужили. Они пьют и улыбаются. Все должны делать приятно взрослому, у которого день рождения. Его нельзя расстраивать, иначе он может умереть. Иногда я хочу их расстроить специально, чтобы они умерли. Но тогда мне будет нечего есть. Сегодня они уехали, и в шкафу я нашел рис. Мне бы хотелось поставить в него цветные свечки, которые я видел в кафе, где работает мама, но боюсь, что тогда отец разозлится. Потому что он подумает, что я хочу быть как взрослый. Но я пока не заслужил. Я еще не совсем взрослый. Мне можно делать только некоторые взрослые вещи, но с другими детьми об этом говорить нельзя, потому что они слишком дети. Они ничего не поймут, потому что глупые. Я тоже глупый, но взрослые говорят, что я умнее, чем кажусь. У меня есть друг, но сегодня он не приходил ко мне. Мы дружим давно. Он умный, смешной, но непонятный, и на прошлый день рождения принес конфеты. Когда я спросил, зачем – он удивился. Сказал, что на каждый день рождения должны дарить подарки. Мне дарят мороженое, когда папа отпускает меня из комнаты, но я не бываю там, когда у меня день рождения. Мама говорит, что это день, когда бог смотрит только на тебя. Папа боится богов. Сегодня на меня не смотрит никто: ни отец, ни мать, ни бог. Сегодня мне десять лет. Днем было очень жарко, и мы с игрушкой украли из морозилки клубничное мороженое, я вылил его на рис и притворился, что это торт. Было вкусно, но клубничное мороженое напоминает мне слюну, смешанную с кровью. Это мерзко. Но я привык. Это второй раз, когда я ем торт. Особенный день. Отец вернулся поздно и не заметил, что пропало мороженое. Он сразу лег спать и не приходил ко мне. Но я все равно не мог уснуть. У моего друга с большим ртом и зубами оторвалась рука. Теперь мне кажется, что он кричит от боли, а не потому что дурак. Я обнимаю его весь вечер и много извиняюсь. Это я виноват. Я плохо следил за ним. Дырка внизу на спине, в которую я сую руку, чтобы уснуть – и куда спрятал оставшиеся две конфеты – стала больше. Я не хочу, чтобы мой друг умирал. Я виноват, что плохо следил за ним. Я лежу, прижимая его к груди, и надеюсь, что с ним все будет хорошо. Я думаю, что он справится. Мне больно почти каждый день, но я не умираю. Наверное, ты умираешь, когда тебе не больно. Мама говорит, что боль делает нас особенными. Отец говорит мне, что я особенный, когда мы остаемся в комнате. Поэтому, когда мне не больно – я бью или щипаю себя, чтобы не расстроить маму и отца и не переставать быть особенным. Я не рассказываю им, но когда я поранюсь – у меня нет грома внутри головы. Почему сегодня не пошел дождь? Может, бог смотрит на то, как умирает мой друг. Я помолюсь ему. Я его видел. Он иногда приходит с друзьями и забирает наши вещи за то, что мы плохо себя вели. Но я читал, что бог умеет лечить и всегда помогает тому, кто попросит. Он поможет моей кошке в земле. Поможет моему другу из ваты. Но отец говорит, что бог не поможет мне. Мне нельзя помочь.»11...
«Бабушка всегда готовит очень вкусный морковный торт на мой День рождения! Он мягкий, сочный, и мне можно съесть его весь! Но я всегда делюсь: отношу дяде, через три дома, приношу тете – через два, и, конечно, делюсь с бабушкой. Мы вместе пьем чай утром. Я не знаю, как она успевает его испечь, ведь когда я ложусь спать – его еще нет, а когда просыпаюсь – бабушка подает на стол! Мы сидим в забавных колпаках, и я вырезаю гирлянды. Наша кошка постоянно мешает мне, но я надеваю колпак и на неё. А потом еще на нашу корову. Однажды хотел на гуся, но он клюнул меня в колено. Было больно, но очень весело. Бабушка даже не думала смеяться – сразу начала переживать и отогнала гуся, но когда увидела меня, валяющегося и хохочущего через боль – тоже не удержалась. Мой день рождения – лучший день в году, а моя бабушка – самый замечательный человек на свете. Иногда мне хочется, чтобы она была моей мамой. Но, честно говоря, я её и представляю как маму. Мама приезжает редко и иногда привозит подарки, но я вижу, что ей все равно. У неё уже есть новая семья, большая. Мой новый брат не приезжает с ней – мама говорит, что он занят учебой, поэтому мы не близки. Я бы все равно не захотел с ним делиться морковным тортом. Я знаю, что она не плохая. Я знаю, что мама старается. Но, даже если она захочет забрать меня – я не поеду. Иногда я начинаю забывать её лицо. Поэтому не могу поделиться тортом – бабушка вкладывает в него всю любовь! Сама делает крем и коржи. У меня не так много кусочков, чтобы раздавать их всем. Однажды в школе я подрался с идиотом, который сказал, что моя бабушка такая старая, что скоро умрет, и я останусь один. Во-первых, моя бабушка никогда не умрет. Во-вторых, у меня есть новый друг, который поклялся, что мы будем жить вместе, когда вырастем. Я хочу научиться готовить торт, чтобы подарить ему на день рождения! В мой день рождения поле шепчет по-особенному. Как будто поет в мою честь. Бабушка гладит меня по голове вечерами, когда мы разговариваем обо всем, и говорит, что я особенный. Когда шепчет поле – я понимаю, что это так. Никто не понимает его так, как я. Мои волосы сливаются с пшеном, и я становлюсь одним целым с землей, чувствуя, как теплеет кожа под лучами. Холод земли меня не пугает – мое тело согревает её, и я улыбаюсь, зная, что я есть, чтобы дарить любовь. Всем, кто подарит мне её в ответ.» …...13.
… «Я никогда не думал, что наступит день, когда бетон заменит мне мягкое сено. Мне было холодно – в июле. В груди пусто и темно. Я не чувствую её запаха, её теплых рук. Я не вижу больше солнца и не знаю, когда небо снова станет голубым. Мои глаза пульсируют, или это моя голова? Что-то из них точно лопнет, и я жду этого. Я не вижу больше дом, и эта новая клетка, полная людей, совсем не похожа на него. Закрывая глаза, кажется, я вижу её пожелтевшее лицо под лучами, пробивающимися через тюль, обрамляющими ресницы, подавая надежду, что они вот-вот задрожат. Мои ноги болели, а горло опухло. Я кричал, но никто так и не разобрал, что именно. Я бежал и не помню, где упал. Но когда проснулся – больше не мог любить. Ни один торт не был на вкус как тот самый. И я больше не старался, чтобы не терять. Не улыбаюсь, потому что разучился. Мне кажется, я забыл ей сказать “спасибо”. Мне кажется, мне снова нужно бежать.»15.
«Я приготовил завтрак и разбудил родителей. До школы остался еще час, но пропускать сегодня я не думаю. Сестра любит делать вид, будто день рождения важнее обучения – это глупость. Странно считать, будто кто-то вместо тебя наведет порядок в жизни. — С днем рождения! — она обнимает меня и дарит забавный рисунок. Я улыбаюсь и благодарю. С каждым годом её навыки становятся все лучше. Я целую ее в лоб и кладу руку на голову, чуть растрепав без того спутавшиеся после сна волосы. Она смеется. — Ой, ⬛️⬛️⬛️⬛️, уже сегодня? Совсем забыла, — мама попивает чай, жалостливо глядя на меня. — Я отправлю тебе денюжку, сходишь в кафе с друзьями, хорошо? Пятнадцать не каждый год! Она улыбается. Отец одаривает меня одобрительным кивком и отдает конверт. Мы с ним почти не общаемся, даже если находимся дома только вдвоем. Я хлопаю в ладоши, чтобы выразить благодарность, но он качает головой. Тогда я киваю серьезнее, и он садится есть омлет. Мы бы не вспоминали об этом глупом дне – дне моего рождения, если бы он не был важен для сестры. Взросление на год не дает мне ничего, кроме приближающейся дополнительной ответственности. Поэтому подаренные деньги я откладываю в копилку в глубине шкафа. Я редко использую подаренное на день рождения, поэтому сумма должна выйти неплохой к восемнадцатилетию. На мой день рождения обычно красиво: листья хрустят под ногами, от дерева к дереву тянутся тонкие полупрозрачные паутинки. Когда дует ветер, можешь попасть под листопад. В моменте кажется, будто что-то интересное в этом дне есть. По крайней мере, в этом меня пытается убедить мой парень. Он пишет мне о дне рождения самым первым милые тексты и присылает в подарок что-нибудь интересное. В этом году он сам постарался связать свитер. До сих пор не понимаю, что он нашел в ком-то вроде меня. Мы познакомились еще детьми, и он помнит меня совершенно другим человеком. Я не знаю, когда он влюбился в меня: когда я начал становиться собой или когда был другим. Это порождает во мне сомнения. Я меняюсь, я хочу быть другим, а он остается собой. Размышляя об этом достаточно долго, я начинаю понимать, что подростковая любовь не может длиться вечно – в целом, никакая столько не держится. Но темными ночами, лежа на мокрой подушке, я думаю, что мне хотелось бы с ним состариться. Я ловлю себя на этой детской глупости и краснею, будто кто-то может услышать, о чем я думаю. Мне отвратительно мое тело, мне ненавистно мое лицо, голос, волосы и характер. Все обо мне – из рук вон плохо, но он продолжает убеждать меня в обратном. Мне от рождения твердят, что я мало на что гожусь и мало подхожу под то, что хотят видеть родители. Но он считает меня особенным. День моего рождения – ошибка. Не скажу, что считаю их идеальными, но прекрасно понимаю, почему они такие. Поэтому я предлагаю им все, что могу. Завтраки, идеально прибранная квартира, великолепные оценки. Они одобрительно кивают. Мама целует меня в щеку и наливает нам вина, чтобы я посплетничал с ней о рабочей драме. И я только рад её поддержать. Видимо, мы с моим парнем расстанемся. Глядя на мою семью, я думаю, что мне придется оставить мечты и, желательно, засунуть свою личность куда подальше. Потому что я стану таким, как они. А он предназначен для чего-то большего: он яркий и спонтанный. Я знаю, что у него в душе целая свалка, и он мало хочет её разгребать. Но эта искра, которую я вижу – знаю, она не исчезнет, даже если он умрет. Я так хочу быть с ним, но боюсь, что никогда не смогу достигнуть его уровня. Я привык встречать день рождения так, будто это самый обычный день. И из-за своей постоянности я боюсь нашей общей мечты быть вместе. Даже если мы все бросим, не бросит ли меня он? Я не понимаю, кто я и что я. Для чего я был рожден и почему я здесь – каждый воспринимает меня по-своему, но в зеркале отражается кошмар. Я бы не хотел больше этого видеть.»13.
«Шум аппаратов преследует меня с детства. Судьба – забавная вещь. Как будто бы сам мир не хочет, чтобы я в нем находился. Мама сидит у моей койки с крестом в руках и шепчет, молится. Молится уже тринадцать лет. Не знаю, работает ли это, или чудесные руки врачей из раза в раз достают меня с того света, но я начал видеть больницу чаще, чем свою комнату. Или просто моя комната стала похожа на больницу? Так много “или” в моей жизни. Все превратилось в выбор, который все равно совершат за меня: родители, врачи, Бог, судьба – любой, но не я. Когда я не болею – а болею я всегда, так что, скорее – когда моя болезнь не обостряется, я люблю музицировать. Даже в моменты приступов – я бы предпочел умирать под Шопена или Вивальди, да, господи, даже под рэп без рифмы, если совсем плохо, чтобы добило. Однажды так и было: мы ехали на такси, и меня подкосило прямо там. Таксист так паниковал, везя меня в больницу, что даже не подумал выключить радио. Вот так я навсегда развил ненависть к “Каспийскому грузу” – если бы я действительно умер, смело можно было бы требовать с них компенсацию. К сожалению, я остался жив. И в очередной раз оказался запертым в больнице на месяц. Меня не беспокоят погодные условия и смены сезонов – все, что я вижу, это разукрашенное цветной мозаикой окно и молочные стены. Кучу капельниц, пищащие мониторы и мою молящуюся маму. Наверное, где-то в этой каше постоянного однообразия мне и захотелось покончить с собой. Помню, как по белой ванне стекала моя кровь, помню, как меня вновь везли в больницу. Очередной месяц пролетел. Я решил, что таблетки – раз не могут меня вылечить, – точно могут быть хотя бы чем-то полезным. Помню, накрыла приятная темнота, с которой я уже был знаком и уже давно готов отдаться. Снова ослепительные лампы. Очередной месяц. Затем другой – в месте со слишком добрыми медсестрами и решетками на окнах. В общем, что бы я ни предпринимал – все равно оказывался в точке старта. Что иронично, мне никогда не казалось, что я по-настоящему умру в больнице. Это какой-то странный этап между рождением и смертью. Уход здесь – совершенно неестественно для меня, ведь моя мать верит в Бога настолько, что всеми руками была за естественные роды. Поэтому родился я у себя в ванне – там же периодически пытаюсь умереть. В общем, со дня моего рождения все пошло не так. Из-за моей болезненности меня определили на домашнее обучение – теперь каждый день рождения я встречаю один с мешками под глазами и шоколадным кексом на коленях. По крайней мере, Бог не спешит лишать меня возможности наслаждаться вкусами. Да и не очень это грустно, все равно мало кто захочет тащиться в больницу, чтобы отметить. Так что мне не нужно терпеть все эти унизительные взгляды, которые тихо ненавидят меня за праздник уныния. Большинство моих самых сильных приступов приходится именно на время за неделю до дня рождения, будто я у вселенной – повод для стендапа с элементами черного юмора. Мое главное желание – чтобы хотя бы раз мой лечащий врач настроил аппарат так, чтобы он пробибикал песенку “Happy birthday to you”. С другой стороны, в больнице хотя бы не нужно заучивать наизусть священные писания. Не нужно молиться несколько раз в день и постоянно благодарить за каждый свой вдох. Здесь можно смеяться вслух, смотреть видео без наушников, и никто не дает тебе пощечины, если ты огрызаешься. Даже ограничения по времени на телефоне и телевизоре нет. В общем-то, может, больницы и их вечный запах спирта, которым пахнет уже даже мой пот, это не так уж и плохо. Хотя врачи, которые со временем перестают относиться к тебе как к бедному больному ребенку и начинают закатывать глаза, словно ты непосильная ноша – не сильно лучше уставшей матери. Ты уже не особенный, не божий подарок, не выживший. Ты недоразумение, идеальным выходом для которого будет добротная врачебная ошибка. Я вымотан. Поэтому не хочу праздновать. Но улыбаюсь ради собравшихся вокруг кровати немногочисленных родственников. Я не ненавижу этот день, скорее не понимаю его смысла. Мы празднуем жизнь, состоящую из бесконечных страданий, материальных потерь и нескончаемой боли. И ведь это моя жизнь; хотя бы в свой день рождения хочется перестать притворяться, будто я верю, что это была не ошибка. Я не верю, что однажды смогу стать полноценным членом общества. Но по ночам, чтобы заснуть, я представляю, как выскакиваю здоровыми ногами, целой кожей и вдыхаю полной грудью, подставляя лицо солнцу. А затем сгораю, сливаясь с миром, в котором никогда не жил. Даже так я не чувствую себя завершенным. Я никогда не смогу собрать себя по кускам, потому что их не существует. Я никогда не умру, потому что не жил. Я не перейду черту, потому что Бог не дал мне ног.»20.
«В пустой столовой цокот вилки по фарфоровой тарелке слышен особенно хорошо. Напольные английские часы тикают в такт, составляя компанию мне, сидящему за огромным вытянутым столом и болтающим ногами на высоком стуле. Такого рода воспоминания, в которых я смотрю на себя будто от третьего лица, погружают меня в задумчивость. Эти часы не первый год наблюдают за тем, как я поедаю торт, который родители из года в год любезно оставляют утром на столе вместе с чаем, запиской и упакованным подарком. Когда все изменилось, и День рождения перестал быть семейным праздником – непонятно. Я знаю, что меня любят. Мне готовы подарить целый мир, если я попрошу и буду хорошо себя вести, но я никогда не говорил, что мне нужен мир. Больше всего мне хочется, чтобы на кухне меня встретили родители и сами вручили подарок. А затем мы сели, и родители начали поздравлять меня, чтобы меня снова поцеловали в щеку и посчитали на двери мелом, насколько я вырос. Может, я настолько вырос, что мелок закончился. На совершеннолетие мне подарили машину. Наверное, в этот раз подарят что-то круче – не знаю, я не открывал конверт. Может, там деньги. Мне неинтересно. Наверное, я неблагодарный. Или я зазнался. Но в детстве подарки казались чем-то крутым, а день рождения – стоящим ожидания. Теперь этот день ассоциируется у меня с одиночеством и фальшью. Многие думают, что я правда настолько глупый, что не замечаю их натянутые улыбки и учтивые кивки. Нет, просто мне нет дела до того, как на меня посмотрят. По крайней мере, мне так кажется. В конце концов, единственное, почему я начинаю играть на публику – репутация семьи. Я тоже фальшивый и я тоже улыбаюсь, потому что так принято. Иначе – одна сплетня за другой, третья за пятой, и вот мою угрюмую рожу превратили в оскорбление чьего-то фамильного достоинства. Так работает этот мир: ты держишь лицо до последнего. И мне повезло, что я могу оправдывать свою чудаковатость бунтом молодости и увлечением модой – и то, потому что сейчас в наших кругах это удачно стало трендовым. Раньше за любые из ряда вон увлечения могли отправить куда подальше, чтобы журналисты не лезли. Да, я бы определенно хотел, чтобы меня куда-нибудь отправили. Начать новую жизнь где угодно, лишь бы меня там не знали. Я бы не рассказывал ни откуда я, ни кто моя семья. Со мной бы дружили, потому что я – это я, а не мои карманы. Плохо ли в моем положении жаловаться на одиночество? Родители любят меня как наследника, друзья и партнеры за веселую жизнь. Глупо ли признаваться, что я не ощущаю тепла, куда бы ни пошел? Я не лучше, но и не хуже других. Наверное, мое настоящее желание на этот день рождения – найти кого-то, кто захочет смотреть на меня. Того, кто захочет слушать и просто быть рядом. Я хочу кого-то, кто захочет меня ради меня. Я бы кричал об этом на каждом шагу, но, вероятно, никто бы не понял. Все бы решили, что я просто сошел с ума. Мы ведь так и поступаем: смотрим на кричащих посреди улицы, будто они не в себе, а затем идем дальше по делам. Кому-то кажется, будто родиться в достатке и стать предметом обсуждений, быть “особенным” или “выбранным” – настоящее везение. Я же считаю, что это проклятие, которое лишает тебя вкуса жизни. В пятнадцать я чувствовал себя так плохо, что меня чуть не исключили из школы за пропуски – я отказывался выходить из комнаты. Родители решили, что я обленился, и меня записали на занятия музыкой. Затем теннисом. Затем моделингом. Затем карате. Затем бейсболом. К счастью, учеба в университете отменила добрую половину всех этих развивающих пыток. Одно плохо: теперь я даже и не знаю, как быть настоящим другом. Пока остальные набивали шишки – я позировал перед камерой. Где-то в часовом перерыве между занятиями появлялось время подумать, и тогда я желал, чтобы кто-нибудь хорошенько приложил меня головой. Думать было невыносимо, а, главное, поделиться мыслями было не с кем. Конечно, мои проблемы далеко не мирового масштаба. Но иногда я думаю о том, что было бы со мной, если бы я мог просто поплакать, рассказывая об этой дыре в груди и об островке, на котором я стою посреди пропасти, которая отделяет меня от всех. Со временем я научился реагировать быстрее, чем думать, но совсем разучился говорить. Со мной не поддержишь интересных диалогов, не подурачишься и не проведешь душевно время. В ночь перед одним из дней рождения приснилось, что у меня исчез с лица рот. С того момента я перестал открывать его, чтобы быть понятым или объясниться. Наверное, так и закончился мой подростковый бунт. Как же можно говорить, если у тебя даже нет рта, чтобы бессмысленно покричать.»...Happy Birthday.
